смертоносный гедонизм

Год и пять месяцев, Бью [1].

Дом, в котором мы уже год обитаем, долгое время был нежилым. В тридцатых он использовался как обувная фабрика с подвесными потолками и полукруглыми стенами, после служил рабочим помещением для шоколадницы. Только в восьмидесятых на расположение здания обратил внимание состоятельный меценат и захотел обустроить здесь для себя холостяцкую берлогу. Оформил нужные документы, достал разрешение у местных властей и занялся капитальным ремонтом, а впоследствии все равно продал его мне. Вид из окон открывается невероятный, особенно летом, когда Сена приобретает насыщенный цвет, когда зеленеют пышные деревья в парке напротив, когда солнце подолгу задерживается у горизонта и окрашивает золотым свечением недоступные и хладнокровные глазницы небоскребов. Окна в пол позволяют наслаждаться видами за ночным и утренним городом без помех, а наличие ворсистого ковра добавляет этому занятию горячо необходимый уют. В гостиной лаконичная гипсовая лепнина в духе 1930-х годов, серый диван, удачно гармонирующий со стенами мускатного цвета, два кресла эпохи Байрона, деревянный комод, немо предлагающий гостям напитки разного градуса от безобидного тоника до крепкого коньяка. Модульный паркет из ореха переходит в плинтус, а после в дверные наличники, создавая контрастный контур. Двери с расстекловкой и фрамугами до потолка разделяют комнаты, давая каждому жителю личное пространство. Возле спальни Бриджит висит панно с изображением картины Лейтона «Пылающий июнь»; за откидными створками в конце коридора скрыты книжные полки. Низкий мраморный подоконник облюбовал золотистый ретвивер и наблюдает с него за шумным городом, беготней людей и снующими вдоль яхтами. Что-то сделано на заказ, винтаж привезен с юга Франции, террасу при кухне выложили терракотовой плиткой в духе итальянских двориков. Здесь Розет с удовольствием выращивает цветы и базилик, а Рид хранит скейты в зимний период года. Предполагалось, что мы с отцом проникнем в дом, когда дети уже уснут, а родственники разъедутся по домам, но я очень быстро понял, что Лимонже разрешила им остаться на ночь, стоило мне увидеть скопление обуви в прихожей. Мы с Бернардом с порога столкнулись с возникшим спором на кухне, многозначительно переглядываясь, как бы спрашивая друг друга, стоит ли принимать участие в разборках. Откровенно говоря, мне не хотелось никого видеть, единственное место, где я хотел бы сейчас находиться — рядом с Бриджит. Положить её себе на живот и слушать неразличимое бормотание на ухо, чувствовать прикосновения пухлых пальчиков, ощущать тёплое дыхание на коже, которое она мягко выпускает из приоткрытых серцевидных губ. Для Патрис, Розет и Рид появления малыша в доме являлось угрозой. Они опасались конкуренции за внимание родителей, что в какой-то мере казалось оправданно. После рождения Бри внутренние устои нашего дома, если таковые существовали, кардинально изменились. — Он сильно устает на работе, — снисходительно произнесла София, как обычно это бывало в период эмоциональных всплесков Бернадет. — Ты постоянно его защищаешь! Ему что, работа важнее семьи? Хотя какая вы вообще семья, вы даже не расписаны. — По-твоему бумажка — это веское доказательство чувств между людьми? — Это хотя бы что-то отдаленно напоминающее привычные ценности цивилизованного мира. Рид закатил глаза, сидя за столом с чашкой чая. Почесал за ухом у распластавшегося на его ногах золотистого ретвивера, прислонился к стене плечами, пытаясь поменять позу без ущерба для собаки. Пальчики его босых ног утонули в ворсистом ковре на полу. Постепенно увлечение животными угасает, я наблюдаю за этим молча, не вмешиваясь в те изменения, которые с ним происходят. Когда он был младше, им руководило желание иметь живые игрушки у себя под боком, но теперь он реже бывает дома, посещает разные секции, на зверушек остаётся не так много времени. Смерть енота оказала вредоносное влияние на сына, он начал отдаляться от того, что ему было дорого, понял, что не хочет привязываться и терять — игуану и попугаев мы отдали в местный зоопарк, а вместо них завели собаку. Это было коллективное решение, нам очень хотелось поддержать парня. Патрис, подперев кулачком подбородок, понурила глаза в чашку, сидя у двери на кухне. Голос Софьи, размеренный и спокойный, заверил бабушку: — Ты все правильно говоришь. Он «взрослый лоб» и он сам имеет право решать, какой должна быть его жизнь. Ему хватает смелости отвечать за себя самостоятельно. Почему тогда ты постоянно терроризируешь и навязываешь свое мнение? Почему пытаешься жить за него? Почему его обыденность должна быть похожа на твою? Планета тем и интересна, что предлагает нам аттракцион разных возможностей. Если бы все имели схожие взгляды с твоими… — Жизнь стала бы намного безопаснее, — с обидой буркнула Берни. — Я провела здесь три недели и видела Стайлса раз пять за эти дни, не больше. И ты никак на это реагируешь, не ставишь вопрос ребром, не заявляешь ультиматумы. Ты ведешь себя, как амеба, молча потакая его упрямству! С чего ты так уверена, что он не изменяет тебе, если на часах десять вечера, а его до сих пор нет? Заметь, он даже не соизволил позвонить тебе и сказать, где находится. А вдруг ты переживаешь? А вдруг с детьми что-то случилось? А вдруг поминки его родственников прошли не так гладко, как планировались? А вдруг тебе нужна поддержка, потому что ты не робот, который может тащить все на себе? Он в состоянии хоть минуту уделить и набрать твой номер, спросить, как ты себя чувствуешь и как дела дома? Но все звонки, приходящие тебе на телефон этим вечером не от него. Неужели тебе ни капельки не обидно, что этот путь ты должна проходить одна? Бернард с осуждением взглянул на меня, наступившись. — В этом разговоре нет никакого смысла, кроме испорченного настроения. Смею напомнить, что все моё семейство относится ко мне всю жизнь так, как ты только что описала Гарольда. И никто не считает это неправильным или постыдным. Где твои рамки и границы заканчиваются? Если вы поступаете подобным образом, почему ему нельзя? Конфликт быстро сошёл на нет, потому что в действительности аргументы Софии всегда были железными — она тычет человека носом в грязь на его собственных ботинках и о чужих тот больше не думает. Бернадет тихо поворчала, мол «ещё натерпишься от этого ублюдка», но как только беседа дошла до этой точки, стало понятно, что гнев её сильно ослабел перед непоколебимостью внучки. Пока мы раздевались, к нам присоединилась героиня моих недавних мыслей, исподтишка наблюдая за нами. Опираясь плечом на дверной проем кухни, смотрела на меня и моего спутника со сложенными на груди руками. По моей шее побежали мурашки. Светлые волосы собраны на затылке в лаконичную причёску, повседневный макияж и одежда официальная, но у неё получилось разбавить образ аксессуарами, из-за чего выглядела она непринужденно. Прямая спина, осанка, расправленные плечи. Она чётко знает, к каким выводам готова привести тебя сегодня. Ей даже не нужно составлять план в голове — достаточно посмотреть на человека и сразу становится ясно, на какие темы они будут говорить. Надёжна, прямолинейна, тверда в своих убеждениях. Не боится резать по-живому и сделать тебе больно — в её голове это видится лечебным, даже если ты внутри готовишься умереть. Однажды она обронила, что всем нам полезно умирать время от времени. — Выглядишь расстроенной, — подмечаю через разделяющий нас коридор, пока из-за моего плеча выходит отец, коротко приветствуя Софию и направляясь в кухню. Лимонже устало улыбается, протягивая ко мне ладони, крепко обнимает поясницу, прислонясь щекой к грудной клетке. Когда она так делает, я забываю о внешнем мире и попадаю в её персональный. Забываю о присутствии посторонних, притягивая Софию к себе, с головой окунаясь в ауру, которую она создаёт вокруг без особых усилий. После рождения Бриджит я посмотрел другими глазами не только на своих детей, но и на их мать. Наблюдая за развитием маленького тела, за его привыканием к новой обстановке, к неизвестным людям, к свободному пространству, меня не раз посещали мысли, что такими же были и тройняшки, только Софи приходилось поднимать их на ноги самостоятельно. И так как все трудности послеродовой депрессии, пропажи молока, появления первых зубов, коликов и бесонных ночей мы проходили теперь вместе, моё уважение к ней возрастало до немыслимых размеров. После родов София чувствовала себя прекрасно, активно, она была полна сил, желания что-то сделать, но это желание в первые дни я подавлял. Вслед за эйфорией обычно наступает спад — примерно на третий день: «приходит молоко и уходит настроение». Гормональные бури послеродового периода похлеще тех, что находят во время беременности. Мы максимально разгрузили маму, взяли на себя все заботы: кормить, оберегать, помогать с ребенком. Папа естественным образом «отошел на второй план» с рождением младенца. Доктор предупреждал, что гормоны и бессонные ночи ведут к временному снижению влечения у жены, что это нормально и пройдет. По истечении первых сорока дней мне сполна вернули подобающее внимание, вернули иерархию мать-отец-ребенок, так что жаловаться на отсутствие сексуальной жизни мне не выпало чести. Этого я страшился после рассказов друзей, но мои опасения не имели под собой почвы — желание Хэби никуда не делось, просто на несколько недель уснуло до полной реабилитации организма. Разумеется, ей пришлось остаться дома, пока малышка не научится базовым вещам, а уже потом мы планировали потихоньку присоединить к воспитанию профессиональную няню. До года нас подстраховывали бабушки, домработница, дети — всем было интересно и ново взаимодействовать с крошечной куклой в кроватке. Но все чаще я замечаю в Лимонже раздражительность, желание заняться чем-то помимо детского питания, одежды и присыпок. В конце концов, я обещал ей, что она сможет вернуться к работе, а время идёт и ничего не меняется. В отличие от представителей своей семьи, София не выставляет мне прямых претензий, не грызёт мозг, не закатывает истерики — понимает, сколько труда я вкладываю в журнал и зачем я это делаю. Однако только слепец не заметит, как ей не хватает живого общения с подругами, времени для себя и уединения. Сейчас она проводит бóльшую часть дня с детьми: утром с Бриджит, после обеда с девочками, вечером с Ридом. Для меня к концу дня не остаётся никаких сил, я привык ложиться в постель, когда она уже спит. — Прости, что тебе пришлось торчать в кафе одной, без нас, — оправдательно шепчу, когда мы остаёмся в спальне одни. Бернадет и Патриша вместе с детьми ушли спать. Дом постепенно затих и погрузился в ночной мрак. Ближе к полуночи свет остался гореть лишь на прикроватной тумбочке в нашей спальне, и то лишь потому, что София взялась развешивать чистые простыни из детской кроватки на гладильной доске, чтобы утром погладить их. Одним ухом слушая невнятное бормотание Бью, а другим прислушиваясь к неровному дыханию Софи, морально я разрывался на части. Весь приятный дурман от алкоголя выветрился из головы, оставив после себя мигрень и неприятный запах во рту. Я засуетился в поисках жвачки в карманах. Лимонже всегда выглядит сосредоточенной постоянно, мысли чисты, а доводы — логичны. Она осознает всё, что происходит вокруг. Понимает, почему люди говорят то или иное. Знает, что необходимо сказать, чтобы наладить контакт. Её склад ума так сложно найти в других. Я отвожу взгляд, не выдерживая напряжения. Чувствую себя виноватым. — Я была не одна, мне компанию составили Патриша, Рид и Розет. Я не скучала. — Прости, что мы мало времени проводим вместе, — делаю ещё одну попытку, но в ответ женщина продолжает стоять ко мне спиной во фланелевой сорочке, и возится с простынями. Мне начинает казаться, что она задерживается специально, только бы не сталкиваться лицом со мной, не ложиться вместе в постель, не чувствовать моих прикосновений. Долгие месяцы мы спим в разных частях кровати — это не похоже на нормальные взаимоотношения, хотя никто не поднимает эту тему и не говорит о ней вслух. — Немного лучше, чем ничего. Ты слышал разговор с Бернадет? Если да, то я не согласна с ней. Я рада, что мы не женаты. — Почему? — Меньше обязательств. Между женой и мужем их больше, чем между нами. Никто не предъявляет претензий, ведь не имеет на них права. Никто никому ничего не должен. — Обижаешься, — понимающе киваю, снимая свитер через голову. Стаскиваю штаны, часы с запястья, оставаясь в белой майке, плотно облегающей мою спину и живот, как бронежилет. Сейчас он оберегает меня от необдуманных действий, не позволяет подойти к Лимонже и натворить глупости агрессией. — Давно уже нет. Никто не может быть отзывчивым постоянно, тем более когда много рабочих обязанностей. — Ты перестала улыбаться. Тебе неприятно видеть меня рядом? — Я забыла, каково это. Эмоции едва ли изменились. Как будто она заранее знала, что я произнесу. Стиснутые челюсти прорисовали объемные желваки на моих скулах, косточки заострились, демонстрируя твердый подбородок. — У тебя кто-то есть? — Я перестала улыбаться. Какой нормальный мужчина на меня посмотрит? Пара отчаявшихся глаз испытующе устремилась ко мне, на душе сразу сделалось неуютно. Волосы упали ей на лоб; спокойным движением она убрала пряди, выглядя именно так, как хотел бы выглядеть я сегодня — уверенно и собранно. — А я больше не отношусь к категории нормальных? — А когда ты в последний раз смотрел на меня дольше четырёх секунд? — Я же… — Ты работаешь, ты занят, ты продвигаешь семейное дело за нас двоих, я помню. Ты зарабатываешь для нас деньги, я — не ебу тебе мозг по пустякам. Всё честно. Это прозвучало оглушающе в сакральной тишине комнаты. Уж лучше бы услышать упреки, чем резкость безразличия, до того способную ранить. Я уставился на неё через все помещение недоумевающим взглядом, усиленно работая не до конца отрезвевшими мозгами. Причем здесь материальные блага? Бью внезапно протянула ручки к матери, агукая что-то нечленораздельное. Лимонже склонилась к ней, поднимая девочку на руки, обхватывая одной ладонью её спинку, а второй крепко удерживая под коленями. — Когда я работала в Будапеште, одна моя коллега постоянно клевала мозги своему мужу, мол, не уделяешь мне с ребёнком внимания, тебе важны только цифры на банковском счёте, а до живых эмоций дела нет. При том, что парень действительно впахивал за троих, только бы его семья ни в чем не нуждалась. Я пообещала себе, что всегда буду обеспечивать своих детей сама, чтобы никто не смел меня уязвить тем, что я питаюсь за чужой счёт, что я кому-то обязана одеждой, едой, развлечениями или чем-то ещё. Но так сложилось, что я сейчас работать не могу, деньги с детских счетов снимать не собираюсь, а потому помалкиваю. Ты возложил на себя ответственность за финансовую обеспеченность, я не имею права вставлять свое «мне не нравится» по любому поводу. Глаза мои горели, как смоляные факелы. Тугая жилка в форме ветки дерева, расколотой молнией пополам выделялась с левой стороны горла и проглядывала сквозь тонкую кожу, выдавая стоическое напряжение во всем теле. Родинка на границе жилки чувствовала себя максимально некомфортно. Глубокая впадинка залягла между переносицей и лбом, делая лицо хмурым, в противовес кудряшкам, мягко его обрамляющим. Слегка прищуренный взгляд изучал мимические морщинки Софии и жесты холодным блеском, похожим на хирургический скальпель. — Я думал, что ты понимаешь и поддерживаешь таким образом. — Я понимаю, — настаивает София, едва заметно покачивая Бриджит в своих руках. — Значит, пока я говорю отцу, что у нас все замечательно, все на самом деле отвратительно? — У вас все замечательно. Как в эту картину мира вписываюсь я? Сквозь лавину внутреннего сопротивления она отвела взгляд, понимая, что уступает тем самым. — Ты и есть весь этот мир. Как бы он стал реален, не будь тебя рядом? — Оставь свои красивые сонеты для Розет, Эйч, она тебе с удовольствием верит, — жёстко цедит сквозь стиснутые зубы, поборов неприязнь ко мне. — Я слишком стара для этой пошлости. Классно, наверное, быть старой в тридцать один год. Склоняю голову, задумчиво смотря на её исхудавшую фигуру, на выступающие лопатки и позвоночник. Ей нужно больше уделять времени себе. София психологически накачивает свое сознание в моё отсутствие, а я никак не могу на это повлиять и развеять её страхи о том, что она некрасива, глупа или зациклена на чем-то. Я действительно стараюсь для нас всех — хорошо, что она этого не отрицает, не то мне было бы обидно, что мой труд обесценивают. Однако меня расстраивает мысль, насколько она одинока и несчастна, пока меня весь день нет рядом. Я не могу оставить журнал без контроля, но и не могу позволить, чтобы мы превратились в тех, кто осуждал нас все это время за спиной — черствые, безэмоциональные, язвительные люди, не способные чувствовать горячую кровь под кожей. — Оставь её, иди ко мне, — тихо приказываю, не разрывая нашего зрительного контакта. — Одна? — несколько рассредоточенно интересуется София. Переводит взгляд на Бри. — Ты обычно просишь и её взять. — Потому что так можно сразу с вами двумя побыть, мне нравятся эти редкие моменты. Но сейчас иди одна. — Ты хочешь скрутить мне шею за всё, что я посмела сказать? — Можно подумать, мои угрозы когда-нибудь на тебя влияли. Тебе не стыдно меня к дочери ревновать? — Нисколько, если вспомнить количество времени, которое ты проводишь с каждой из нас, — коротко отбивает воображаемый мяч София, возвращая ребёнка в кроватку. Разворачивается и медленно подходит ко мне, становясь у моих разведенных коленей. На лице — усталость вперемешку с грустью, день выдался длинный, она хочет спать и сейчас едва держит веки приоткрытыми. Я приподнимаю руку, мягко проводя пальцами вдоль внутренней части бедра, но места, раньше покрывавшиеся мурашками от подобных жестов, теперь безучастно переливаются под золотым освещением светильника. Часть лба, носа, губ и подбородка полностью утопает в сумраке, скрывая мои любимые черты, оставляя лишь смазанные контуры. Перемещаю ладони на талию, целомудренно задерживаясь на изгибах живота, не опускаюсь ниже, хотя имею право просить большего. Она повинуется, аккуратно садясь мне на ноги, упирается коленями в матрас кровати, морально приготовившись отбывать наказание. Я останавливаю её руки в районе паха, разводя их в разные стороны. Ловлю нотки ступора в немигающих глазах, но не двигаюсь с места. Продолжаю немо изучать исчезающие очертания её шеи и ключиц, хотя и так знаю их расположение наизусть. — Что за игры, Стайлс? — она не выдерживает напряжения, голос срывается, внутренности дрожат на грани истерики. — Ты хочешь в чем-то признаться? Бабушка права? У тебя кто-то появился? Мои слова задели тебя? Что не так? Чего тебе надо? — Поцелуй меня. — В каком смысле? — Я предложил нечто аморальное? В глазах видна вся та внутренняя борьба, которую она ведёт с собой, не понимая, что я хочу от неё. После недолгого молчания сжатые в тонкую линию губы чмокают мои, но сразу же отстраняются на безопасное расстояние. Если продолжится в том же стиле, через пару лет мы возненавидим друг друга до тошноты в горле. Суть в том, что раньше она мечтала о лишнем взгляде от меня, теперь — напугана. Суть в том, что я хочу держать её за руку, обниматься, шептаться ничуть не меньше, чем месяц, полгода, год назад, но Хэби в своей голове уже решила, что она меня больше не интересует. Суть в том, что она раздвигает передо мной ноги не в предвкушении, как нам вдвоём будет хорошо, а с обязательством, словно она платит за оказанную ей услугу. Суть в том, что мир, существующий между нами двумя, как между влюблёнными людьми, рассыпался с появлением маленького ребёнка и трех подрастающих. У нас не осталось запала друг на друга, а это никуда не годится. Мы ведь договаривались, что с нами этого не произойдёт. — София, просто поцелуй меня, — в каком-то дурманном койтейле противоречивых чувств умоляю, сжимая пальцами её талию. Я могу взять за подбородок, направить к себе, заставить открыть рот, но это совсем не то, что нам нужно. — Поцелуй, как если бы сама этого внезапно захотела. Одному дьяволу известно, чего мне стоит нерушимо сидеть на месте, когда она сильно притормаживает происходящее. Я не могу равнодушно наблюдать, как её губы приближаются к моим, хочется динамики, хочется перехватить на полпути и прижать к себе, вцепиться зубами, показать, насколько нам обоим необходим выплеск адреналина. Но всегда есть «но». Если сейчас я опять сорвусь раньше положенного, она расценит это как мою очередную прихоть, которую нужно выполнить. Пусть делает с той скоростью, которая ей удобна. Я подожду. Шумно сглатываю, отслеживая глазами неторопливую работу её грудной клетки: та тяжело поднимается и опадает под тонкой тканью сорочки. Сейчас я могу поймать дергающие под ухом жилки, нервно потряхивающиеся пальцы и губы. Как может она думать, что мне может быть интересен кто-то кроме неё? Я зашиваюсь в издательстве, это мой косяк, но ни одна женщина не играет для мне роли важнее друга или хорошего собеседника. С любой встречи тороплюсь домой, к ней, в нашу спальню, где нахожу подавленный взгляд и колкость. Почему никто не предупреждает заранее о таких вещах? Я не всегда успеваю понять, как мне нужно действовать. Обескровленные губы достигают цели — касаются моих, осторожно чертят дорожку дыханием. Я не шевелюсь, с открытыми глазами наблюдая, что происходит с ней снаружи: веки плотно зажмурены, скулы сцеплены до онемения, ладони сжаты в кулаки на уровне живота. Я хватал, дергал, кусал, но никогда не бил её. Сейчас она выглядела так, будто я собирался сделать это — машинально приняла защитную позу. Это не моя София. Я не хочу мучить её, но только этим и занимаюсь. Отстраняюсь, несколько раз разрабатывая шею поворотами головы, двигаю плечами, глубоко выдыхая в потолок, чтобы не сорваться на разъяренный крик. Возможно, если я физически дам понять, чего хочу от неё, она сможет расслабиться? Сжимаю пальцами женские запястья, перекладывая их на свои плечи. Нежно оглаживаю большим пальцем её подбородок, поворачивая затравленное лицо к себе. Следом обеими ладонями провожу по ровному изгибу спины, подталкивая апатичное тело ближе. — Помнишь лодку, пришвартованную к причалу? Бью тогда исполнился месяц, мы отпраздновали событие всей семьёй, оставили маленькую на бабушек, а сами поехали за город. София поджала губы. Я хотел взбодрить, но получилось лишь сильнее её растрогать. Она старалась не заплакать, хотя в глазах уже трепетала прозрачная плёнка, разделяющая нас. Быстро кивнула, опуская взгляд вниз. — Весь вечер мы провели вдвоём. Было потрясающе, правда? Тебе понравилось? Мне тоже. Тогда я впервые за весь месяц понял, что между нами сохранилось влечение, ты сама не противилась магнитному притяжению, постоянно обнимала, подшучивала над моим неумением держать весла в руках правильно. Весь последующий год ты говорила подругам, как восхищаешься моей выносливостью, ведь я никогда не принуждал давать мне то, чего ты сама после трудного дня не хотела. И даже если внешне это выглядело благородно, внутри оно виделось совсем иначе. Я вдолбил себе в голову, что все, чего ты хотела, ты уже от меня получила — новую игрушку в виде ребёнка, с которой можно круглосуточно играть. Дело не в сексе, а в целом в нашей связи. Она прекратилась в любом виде. Теперь главенствовал только ребёнок, весь дом и все люди вертелись вокруг маленького создания, а мы с детьми остались где-то с краю. Да, и ты, и я старались уделять им внимание, но по факту наше одиночество удвоилось — если раньше ты хоть иногда была рядом, теперь тебя не стало вообще. Я строил красивую мину, говоря, что являюсь едва ли не самым счастливым человеком во вселенной, но вообще-то это не так. С рождением Бри я потерял тебя, и если бы я знал, что так будет, то настоял бы на аборте. Сведенное болью лицо выдавало её состояние. София молча плакала, не пропуская ни слова мимо ушей. Разжатые кулаки обосновались на моих плечах, держась за края майки. Она готовилась услышать худшее из всего, что я мог ей сказать. — Начало нашей истории произошло будто бы в другой, не моей жизни. Моя голова плохо воспринимает воспоминания про Николь, они все нечеткие, всплывают пятнами, я практически забыл обо всех деталях, кроме основных моментов, оказавших на меня особое влияние. Я не испытываю раскаяния за свой грех, потому что ты уже достаточно меня наказала за все эти годы, и за последние два в особенности. А я ни разу не думал об измене или о том, чтобы найти кого-то позговорчивее тебя. Я все так же говорю о чувствах, потому что люблю, ревную, хочу ни на грамм не меньше, чем в раздевалке, когда ты нарочно пыталась спровоцировать меня. И потом, когда напоминала о связи с твоей матерью, я слушал всю грязь, льющуюся из твоего рта, и продолжал желать, как никого и никогда. И даже сейчас, видя твою вялую ярость, спрятанную под мнимым спокойствием, когда казалось бы нас больше ничего не связывает, я все так же хочу тебя одну. Твоя жестокость не имеет границ, София. Я прошу о поцелуе, а ты сжимаешься так, словно не я перед тобой, а твой брат. Чем я мог тебя так сильно оскорбить и обидеть? — Ничем. Просто тебя никогда нет, я одна. Ничего непривычного, до тебя тоже так было, но тогда я не знала, что значит быть с тобой, под твоей защитой. Что значит беседовать, шутить, готовить вместе, собираться куда-то. В период беременности я открыла в тебе огромный каталог хороших качеств, мягкости, уступчивости. Ты оберегал нас, всегда старался оказаться ближе, все время приглашал на свидания, чтобы я не начала чувствовать себя скучной занудой. Я привыкла к такому тебе, но ты исчез. Это абсолютно нормально, я ничего не требую, но мне все ещё крайне сложно понять, что все закончилось. Я не могу без слез вспоминать те месяцы, потому что я никогда и ни от кого не испытывала такой поддержки, такого уровня заботы. Сейчас этого нет, сейчас нет ничего. Я пытаюсь приучить себя, что так будет всегда, но это делает меня такой… тяжелой в общении. Прости, пожалуйста. — Если тебе мало моего внимания, бей посуду и громко заявляй об этом каждый вечер. — Мне это не свойственно, — Лимонже приглушенно захихикала, нервно ерзая в моих руках. Рефлекторно обняла мою шею и тихо вздохнула, расслабляясь. — Я не шучу, чтобы развеселить тебя. Детка, я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Если я проштрафился и не успел скомбинировать работу и семью, это мой прокол, я все исправлю, только мне нужно понимать, когда это происходит. Иногда я теряюсь во времени, забываю поесть и позвонить родителям, забываю переодеться из спортивного в официальное, забываю о назначенных встречах, если не вбить в телефон напоминание. Ты сама видишь, сколько стресса скапливается по истечении каждой недели, я на выходных вообще никуда из дома не выхожу. Я предложил нам съехаться не для того, чтобы видеться раз в сутки на три минуты. С таким же успехом я мог сойтись с любой женщиной, мы бы точно так же завтракали по утрам и расходились в разные стороны, не интересуясь жизнями друг друга. Я с тобой, потому что это ты, а не потому что дети и дальше по списку. Ты по-прежнему мне интересна, но иногда твоя сухость сбивает с толку, я не могу понять в такие моменты — ты устала от других или от меня. — Я могла бы помогать тебе, если бы ты мне позволил. — Ты ненавидишь «Бомонд», — безапеляционная констатация. — Значит, покажи мне его с той стороны, с какой видишь его ты, чтобы я тоже полюбила. Ведь так мы будем встречаться чаще, правильно? Уезжать и приезжать вместе. Скулы острее карманных ножей, голос медленный, чуткий, властный. Вот теперь это моя София. Дотрагиваюсь пальцами до тёплой кожи на изящной шее, с маниакальной жадностью всматриваясь в упрямые глаза. Между двумя один всегда любит сильнее, но это не наш случай. — Ты и представить себе не можешь, как долго я мечтал услышать от тебя нечто подобное. — Почти два года. Ты заявился к нам на порог именно с этим предложением. — Ты теперь каждое решение будешь принимать так долго? — Язва, — иронизирует Лимонже с ухмылкой, по-свойски потянувшись ко мне за поцелуем. Останавливается в нескольких миллиметрах, пораженно распахнув ресницы. Она вряд ли ожидала, что я обведу её вокруг пальца так просто, не хотела сдаваться, уверившись, что безразлична мне. Ни в одном месте не права и близко. Токсичные родственники знают свое дело — сначала разрушили нашу связь с Николь, теперь пытаются пролезть в мозг Софи, только не учитывают, что под слоями заледеневшей глыбы домохозяйки кроется все та же натура, ей некуда деться из хрупкого тела. И она оживет, если вовремя дать понять, что та её личность нужна, как кислород. Лимонже идёт уверенность, она её украшает. — Ты считаешь меня непослушным? Озорным мальчиком? София скинула с губ серьезность, как змея сбрасывает хвост, и внезапно рассмеялась моему тону. Вся тоска разгладилась на лице, морщинки исчезли, на смену пришло уже знакомое благодушие и мягкость. В один этот короткий момент я понял, что счастье — не то, что можно просто сидеть и ждать. Его нужно добиваться и завоевывать каждую секунду, через минуту прошлое уже не будет значить ничего. Это кропотливый труд, но он того стоит, потому что когда счастлива твоя женщина, твои дети, твои друзья, обстановка вокруг тебя представляется другой, она проецируется и на тебя. Мне радостно, когда дорогие мне люди улыбаются, когда им хорошо, когда они наслаждаются моей компанией. Я и сам чувствую себя лучше, когда им становится лучше. Контакт глаз в пустой комнате оглушительный, я наклоняюсь вперед, туда, где тонкие лямки с кружевной окантовкой подчеркивают хрупкость ключиц, покрывая кожу нежными поцелуями. — Невыносимый, — сбивчиво шепчет, прогибаясь в спине, чтобы подстроиться под изгибы моего тела. Рассоединяет ладони, следуя ими в кудрявые волны моих волос. Откидывает голову назад, благодарно принимая ласку. — Невыносимый всегда и во всем. Бриджит услышала отчётливый голос мамы, перелезла через деревянные стенки, встала на ножки и посеменила к нам. Нужно будет на днях выбрать новую кроватку — из этой она совершенно точно выросла. Я помню день, когда она сделала свои первые шаги, причём я никогда не подозревал, что это произойдёт так быстро. В том плане, что в моей голове этот процесс происходит постепенно: научиться стоять, потом шагать, а где-то через недели три ходить. Нужно было видеть моё лицо, когда Бью приподнялась, разогнулась, и пошлепала навстречу Риду совершенно спокойно, словно делала это уже сотни раз. Каждый день ей удаётся удивлять меня проявлением характера, любознательностью и внимательным изучением всего, что окружает её. Она быстро запоминает лица и с лёгкостью их различает, в отличие от слов, которые до сих пор мямлит неразрывно и бессвязно. Остановившись на уровне моих коленей, Бри ухватилась одной рукой за мою лодыжку, а второй за подол сорочки мамы, привлекая к себе внимание. Я нехотя оторвался от горячей кожи на шее, придерживая Софию за талию, пока она помогала Бриджит усесться на её ногах. Та ворковала, что-то рассказывая, а я смотрел с детским восторгом и беззастенчиво передразнивал обеих. Пора бы привыкнуть, что нас теперь трое, что в моем внимании нуждается не одна женщина, что в её внимании нуждаюсь не только я. С тройняшками проще — они обижаются, дуются, показывают свое «я», сопротивляются, иногда с ними можно найти общий язык. Бью слишком маленькая, у неё есть потребности и она смело о них заявляет. Она не может и не хочет ждать. Нам придётся переучиваться всему заново, подстраиваться, уступать, искать компромиссы, но все забывается, стоит заметить хотя бы крошечную улыбку и блеск в глазах. Когда я оглядываюсь на жизнь и свои преступления, мне ясно: это — мой единственный правильный выбор.