Искры аметистовых глаз

Август. Осаму сидел посреди парка в деревянной беседке, обвитой плющом и наслаждался прекрасным видом на лужайку. Часы давно пробили пять, и кроме Дазая и пары человек, бродивших по дорожкам, вокруг не было ни души. Царила умиротворённая тишина. Только при очередном порыве ветра деревца наклонялись и отпускали в путь свои зелёные листья, нарушая спокойствие. Детектив сидел на скамейке, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, жаждая получить последнее тепло перед девятимесячными холодами. Расслабившись, он сразу и не заметил присутствие холодных пальцев на его хрупкой шее, которым явно нравилось скользить по коже, оттягивая каждую полоску белой ткани, немного душа его. — Ну привет, Фёдор, — сказал Осаму, поздоровавшись с гостем, и раскрыл глаза, устремляя взор прямо в аметистовые глаза, с жадностью смотревшие на него сверху вниз. — Здравствуй, — ответил Достоевский, наматывая на палец кудрявую прядь врага. — Так и будешь на меня сверху вниз смотреть? — спустя некоторое время, ухмыляясь, поинтересовался мужчина, на что Фёдор, взмахнув подолом накидки, подошёл, сев вплотную к Дазаю. Посмотрев на задумавшегося собеседника, детектив снова прикрыл глаза и подставил бледное личико игривым солнечным лучам. Никто из них не спешил продолжать беседу, хотя им было что обсудить. Почему-то сидя рядом со своим кровным врагом Осаму не ощущал той напряжённости, что раньше, хотелось просто забыть о той игре на чужие жизни, которую они, впрочем, до сих пор вели между собой. Не обращая внимания на присутствие Достоевского, Дазай погрузился в глубокие размышления, темы которых были известны лишь ему. Аметистовые очи гения, зрачки которых бегали из стороны в сторону, сейчас с неподдельным интересом разглядывали своего оппонента. Всё в нём вызывало у него отвращение: начиная с кофейных глаз и заканчивая бесконечными бинтами. Он видел в нём слишком много изъянов, которые должны были оттолкнуть русского, но вместо этого породили в нём непривычное желание исправить их. Даже его «увлечение», если его можно назвать таковым, он считал ребячеством. Осаму — поистине сильный эспер, способный противостоять ему на равных, но иногда природа его поступков оставалась для мужчины за гранью понимаемого. Вот и сейчас он мог только догадываться, что же тешило его грешную душу. Чувства детектива были для него словно книга на иностранном языке: непонятная и манящая своими изяществами, со скрытым подтекстом между строк или с глубоким смыслом, понять который было дано, увы, не каждому. Как будто это ребус, неподвластный решению, сколько бы ты не ломал голову над ним. Вволю насмотревшись, Фёдор отвёл любознательный взгляд в сторону, одновременно с тем скидывая с себя тёплую накидку. Оставшись в фиолетовой рубахе с воротничком, Достоевский оглянулся, садясь в пол-оборота лицом к мужчине. На что тот слегка приоткрыл левое око, желая узнать причину посторонних звуков. Открыв теперь уже оба глаза и усевшись поудобней, Дазай медленно поднял глаза, встречаясь взглядами с Фёдором. — Сомневаюсь, что ты пришёл сюда просто посидеть. У тебя совершенно другие планы на уме, верно? — сказал Осаму, буквально озвучивая цель их встречи. Если до этого русский гений безэмоционально смотрел в тёмные глаза детектива, то сейчас же, дёрнув уголком губ, медленно сокращал расстояние между ними, без устали глядя на невозмутимого Дазая. Холодные пальцы медленно пробирались к тёмной макушке детектива, по пути касаясь самых различных мест на его теле. От ледяных прикосновений по коже Осаму пробегали частые мурашки, а сиреневые глаза, приковавшие к себе его взгляд, завораживали своей неестественностью. Хрупкие пальцы достигли своей цели, блуждая в кудрявых прядях своего оппонента, а острый подбородок приятно впивался в его плечо, вызывая новую волну мурашек. Фиолетовые космы маячили перед глазами Дазая. Отогнав от себя то хладнокровие, что было раньше, тот медленно потянулся ладонью к прекрасным локонам, полностью доверяя жадной крысе, что сейчас наслаждалась его телом. Тёплые пальцы японского детектива расположились на талии Достоевского, в то время, как длинные руки врага обвили его шею, медленно снимая девственно-белые бинты. Опустив холодящую ладонь на оголённую шею Осаму, Фёдор посмотрел в мутные глаза мужчины, соединяя их ладони вместе. Чувствуя контроль над ослабшим телом оппонента, он с жадностью вцепился в приоткрытые губы. Лицо Дазая не исказилось ни в одной известной миру эмоции, только собственные глаза сыграли с ним злую шутку. Немного жгучий язык Достоевского проходился по зубам японца, пока бледные ладони до боли в костяшках сжимали израненные руки. Каждый взгляд, вздох и прикосновение помогали ему найти золотой ключик от потаенных чувств детектива, глубоко спрятанных за маской безразличия. Парк давно опустел, а на вечернем небе сгущались сумерки. Только два гения, сидящих в старой беседке, не могли отдышаться после очередного поцелуя. Не выпуская друг друга из порочных объятий, они молча продолжали исследовать уже изученные ими грани, неутолимо ища новые пороки и без того грешных душ, даже зная, что искать нечего. Фиолетовая рубаха давно помялась, а бежевый плащ и вовсе в порыве чувств невольно оказался на грязной земле. Космы Фёдора неопрятно растрепались, спадая на лицо, в то время как лежавший на его худых коленях Осаму потирал фиолетовый синяк на шее, услужливо поставленный Достоевским. — Придётся теперь ещё и за шеей постоянно смотреть, — нарушил томящую тишину Дазай, на что собеседник лишь усмехнулся и принялся теребить зелёный кулон Осаму. — Зато теперь все поймут, что ты занят, — довольно проговорил Фёдор, глядя куда-то вдаль. Сердце Дазая, наглухо закрытое раньше ото всех, сейчас трепетало от одной только мысли о Достоевском. Золотой ключ, которым русского наделила судьба, наконец-то нашел нужную замочную скважину — несколько поворотов, пара прикосновений, и хрупкие как стекло чувства Осаму явились перед ним в полной красе. Похожие на сломанный калейдоскоп, они сияли при любом попадании солнечных лучей, озаряя мир яркими красками жизни.