дженга

Казалось, что все часы мира в тот момент остановились. И момента тоже не было – так, обрезанный фрагмент, зарисовка из сна с размытыми акварелью краями. Вздор. Пустяк. Шутка. И Хангель, который смотрел на Сынена почти молитвенно. От Сынена пахло деньгами, роскошью, вкусным дорогим парфюмом; его атласная рубашка была идеально отглажена и заправлена в брюки, чистая кожа сияла свежестью, на лоб спадали отросшие черные волосы, а в подведенных серым карандашом глазах сверкала целая вселенная. Сынен держал в одной руке кожаное портмоне и сложенные темные очки, улыбался голливудской улыбкой щебечущим неподалеку девочкам-подросткам, отвешивал поклоны и подмигивал, вел себя как знаменитость, которой он и был. Хангель подплыл к нему, шаркая по полу истоптанными тапочками, кутаясь в растянутый вязаный свитер, и ладонями попытался разгладить волосы, запутавшиеся после обеденного сна. Хангель зевнул в кулак. Потом подумал, что он – самую малость, но – тоже хотел бы быть похожим на Сынена, соответствовать ему хотя бы немного, как в те времена, когда они были еще совсем зелеными, мальчишками-студентами, пахнущими фруктовой жвачкой и сигаретами, таскающими друг у друга одинаковые серые худи и смеющимися с глупых похабных шуток. Сейчас одна лишь дизайнерская рубашка на Сынене стоила столько, сколько Хангель вряд ли бы смог заработать за всю свою жизнь, даже если бы пахал без выходных. Сынен весь был таким – дорогим. И недоступным, как божество, обжигающее своим светом всех, кто пытался к нему приблизиться. Но сейчас этот свет улегся, как-то побледнел, и стены в коридоре, увешанные детскими рисунками, отдавали персиково-оранжевым. Они стояли прямо посреди. Посреди всего. Посреди истории, замерев в безвременности. У Хангеля затекла шея, потому что он вскинул голову, чтобы посмотреть на Сынена. Все вокруг шептались, но они не слышали. Они наблюдали друг за другом безветренно и бесшумно, как два хищника, столкнувшихся на нейтральной территории. Хангелю было интересно только одно: за все это время потратил ли Сынен хоть один день на тоску по нему? – Эй? Потому что Хангель потратил. И даже не один. А целые вечера за пивом и чипсами, подобрав босые ноги на старом скрипящем диване в съемной квартире спального района, смотря клипы Сынена на повторе и пытаясь осознать факт того, что этот самый человек однажды был так близко, что Хангель мог только протянуть руку – и потрепать его по щекам или похлопать по плечу. Это казалось до жути смешным. И грустным – тоже. Но началось это гораздо раньше, задолго до того, как у Хангеля внутри тронулся с места какой-то айсберг, расколовшись впоследствии на мелкие кусочки льда. Возможно, это было естественной катастрофой. Возможно – нелепым совпадением. А может, айсбергом был и вовсе не он, а Сынен, и Хангель просто врезался на него на бешеной скорости, разбивая самого себя и стирая в мелкую звездную пыль. / Все началось в студенчестве. – О чем еще писать музыку, если не о любви? Сынен лучезарно улыбнулся и постучал кончиком карандаша по чистому листу в блокноте. Хангель забавно хмыкнул. Он насмехался. – Ну ты даешь. Столько всего в мире интересного, а ты все о любви да о любви. В этом они с Хангелем никогда не сходились. В идеях, фабулах, концептах. В смыслах. Они были по разные стороны баррикад, и никто не хотел проявлять понимание. – Ну, вот смотри, – Сынен подвинулся ближе к нему на длинной деревянной скамье в лекционной аудитории. Пара должна была начаться только через двадцать минут, а они уже успели сгонять в кафетерий за свежими ягодными слойками, два раза перекурить и по пути обратно забежать в деканат и в туалет. – Писать о любви – это же писать о чем угодно. Если ты тратишь на это слова, то любишь это, искренне и сильно. Ты забыл о «I’m in love with my car»? Хангель сначала усмехнулся, а потом с претензией вскинул бровь. – Тогда и о ненависти можно слагать баллады, – он зачем-то тыкнул длинным худым пальцем на листок. – Можно, – согласился Сынен. – Ведь это тоже одна из форм любви. / – Видал, наш Сынен-и бьет все новые и новые рекорды. Хангель подсел за столик, ставя перед собой поднос с едой, и вопросительно взглянул на Джинхека, который пил что-то из картонного стаканчика без крышечки и загадочно улыбался. Напротив сидел Сынен и сосредоточенно набирал кому-то сообщение в смартфоне. – Что на этот раз? – Природоведческий клуб, – отозвался Гукхон, лежащий у Сынена на плече и сонно ковыряющий палочками давно остывший рамен. Хангель едва сдержался, чтобы громко не рассмеяться. – Серьезно? – он посмотрел уже на Сынена. – Ты-то? Сынен нажал на кнопку отправки сообщения и ответил на его взгляд – пристально, серьезно, спокойно. – Я-то. – Ты? Тот, кто топчет ногами окурки на асфальте, когда до урны четыре шага? Сынен недоброжелательно прищурился. – Тише-тише, – Джинхек легко похлопал Хангеля по плечу. На мгновение они переглянулись. – Может, теперь перестанет бросать. Джинхек попробовал пошутить, но обстановку это не спасло. Напротив – Сынен обжег Хангеля секундным всплеском холода, накинул на голову капюшон худи и поднялся на ноги. – На войне все средства хороши, – напоследок произнес он и, спрятав руки в карманы, направился прочь. / – Ты никогда в меня не верил. Часом позже, пройдя этап игнорирования и укоризненных взглядов посреди университетского коридора, они столкнулись в курилке. Сынен зажимал пальцами сигарету, поставив одну ногу на низкий металлический заборчик, ограждающий дорогу от тротуара, и смотрел на мелкие трещины в асфальте. Хангель одной рукой обнимал толстый учебник по английскому и, вместо того чтобы курить, просто дышал чужим дымом. – Разве это имеет значение? – отозвался Хангель, и Сынен поднял на него хмурый взгляд. – Ну, то есть, даже если бы в тебя не верил ни один человек на Земле, ты бы все равно справился. Это же ты. И он отчасти был прав. Сынен в своей главной жизненной цели был пугающе упрямым, казалось, что порой он был готов идти по головам, лишь бы добиться своего. Университет для него был формальностью, диплом – куском картона, который он никогда не использует. Сынен за двадцать лет жизни обзавелся всем, чем мог – красивым по меркам и стандартам лицом, хорошим телом, полезными связями, друзьями, а с пятнадцати и вовсе тренировался в каком-то малоизвестном агентстве, засыпая и просыпаясь с мечтой однажды стать айдолом. Их с Хангелем желания очень сильно разнились. Хангель после университета возвращался домой, целовал маму в щеку, кормил любимую кошку, а после закрывался в комнате и заваливался на диван – читать книги, комиксы, пить из жестянки ванильную колу и, может быть, когда было настроение, почеркивать что-то в затасканном старом скетчбуке. Сынен в это время – писал песни, умирал по сотню раз за танец в тренировочном зале, в свободные отрывки – бегал на свидания по кофейням, целовал в щеки симпатичных девчонок и обещал обязательно позвонить вечером, но забывал. Сынен был слишком занят. У него были большие планы, большие идеи, большие цели. И мысли, никогда не включающие в себя Хангеля. Хангель был приложением, удобным бонусом, плечом, на которое можно опереться рукой. У Хангеля Сынен мог стащить «вон ту классную футболку» на очередное прослушивание для очередной рекламы, попросить привезти ему обед на кастинг или сделать за него заданный доклад по психологии. Почему-то Хангель никогда ему не отказывал. Просто не мог отказать. – Ты прав, – Сынен согласился, сбивая пепел под ноги. – Но это задевает, – он объяснил: – Когда от тебя ничего не ждут даже твои друзья. Хангель не нашел хороших слов в ответ, а потому лишь просто пожал плечами. – Ладно. Сынен поджал губы перед затяжкой и посмотрел ему в глаза почти ненавистно. Он любил смотреть так, что кровь почти застывала в жилах. Хангель, не выдержав напора, отвернулся к проезжей части. / Хангель совсем немного ревновал. Это было, наверное, паскудно – ревновать лучшего друга к его любимому делу. Сынен рисовался в голове айдолом очень отчетливо, а главное – реалистично, будто он был рожден, чтобы стать знаменитостью; Хангелю это немного болело. Впрочем, на потоке о мечте Сынена знали все, кому не лень. Кто-то одобрял, кто-то косился странно, кто-то перешептывался и смеялся. Хангель не до конца понимал, что чувствовал он сам, но внутри у него уже долгое время таился едкий и ненавистный страх того, что как только Сынен станет знаменитостью – он сразу отдалится от Хангеля минимум на несколько галактик. Сынен однажды пришел к нему ночью – как измученный мокрый котенок, остановился на пороге и взглядом попросил ночлега. Хангель за запястье протащил его наверх по лестнице, тайком и на цыпочках – мимо спальни родителей, а потом завел в свою комнату и закрыл их изнутри. Только потом – отпустил. На коже Сынена остался алеющий след его пальцев. – Дурак, – первое, что Хангель изрек. Он не спросил, как, откуда, почему и зачем, – он присел на кровать, отодвинулся к самой стене и вновь развернул на середине недочитанный комикс. Сынен немного помялся на пороге, осмотрелся по сторонам и лишь потом подошел к нему – неуклюже опустился рядом, закинул ноги на одеяло и уложил голову на чужое плечо. Подышал, посопел, похныкал, покашлял, прохрипел вполголоса: – Скажи мне, что я делаю не так? Хангель все еще делал вид, что читает, но на самом деле взглядом он упирался куда-то в белое нечто между строк. Он смотрел сквозь бумагу и собственные лежащие на кровати бедра. Он не задал ответный вопрос, а просто сказал: – Ты все делаешь правильно, – голос его от природы был хриплым, низким, отнюдь не мальчишеским, а мужским и зрелым. Не голосом вокалиста, не голосом оратора, не голосом политика, не голосом айдола. Он чудовищно не подходил хангелевым двадцати годам. – Правда? – Сынен поднял голову и посмотрел на него сквозь темную челку – почти жалобно. От него пахло сигаретами и улицей – так отчетливо, что ножами резало слизистую. Хангель отложил комикс на подоконник возле кровати. – Да, – подтвердил он, тихо шмыгнув носом. – Ты записался во все существующие университетские клубы, пять раз в неделю ночуешь в тренировочном зале, бегаешь по кастингам, не читая объявления дальше слова «кастинг», не сдаешь зачеты вовремя и просишь тебя прикрыть, не спишь и убиваешь свое ментальное здоровье мыслями о неизбежном провале, блюешь чуть ли не внутренностями в грязных и душных туалетах забегаловок, но… да, ты хорошо справляешься. Сынен еще какое-то время посмотрел на него молча – пристально и обреченно, как будто сквозь стекло, – и разрыдался. Хангелю его слезы намочили нагрудный карман клетчатой серой рубашки и как будто просочились сквозь ткань и плоть в самое сердце. Сынен, наплакавшись, спросил, можно ли закурить. Хангель покачал головой и строго ответил, что нет. Тогда Сынен закинул в рот малиновый леденец, поднялся с кровати и встал на пылящиеся в углу комнаты весы. – Снова отвес, – сказал он и тихо всхлипнул, сходя. Хангель долго смотрел на неровно наклеенные пластыри на его исцарапанных босых ногах. Вот так они и коротали дни. Один – в слепом свирепом отчаянии, другой – в ожидании неизбежного конца. Конца чего-то, что пока не удалось определить. / Рыжий свет подъездной лампы переменился лучезарными бликами софитов как-то пугающе быстро, – Хангель не успел даже заметить. Сынена пригласили на одно шоу, на другое, на третье – сначала в качестве простой массовки, а потом, когда люди заметили его и заговорили о нем, выделили ему какую-то большую и важную роль. Роль, с которой он был в состоянии справиться. Артиста, модели, заметного лица. Но только не лучшего друга. Сынен бросил университет за три месяца до его окончания, а вместе с ним – и Хангеля наедине с его тупым, детским, кровоточащим сердцем. Хангель как-то плакал в подушку в три часа ночи, пока Сынен литрами пил холодный кофе на очередной съемке, но он никогда и никому об этом не расскажет. – Привет, – Сынен посреди кампуса откинул со лба прядь волос и лучезарно улыбнулся. Он держал в руке какую-то папку, а воротник его легкой цветастой рубашки трепался в разные стороны от мимолетных порывов ветра. Хангель – с пачкой самых крепких и едких сигарет в одной руке, с таблетками от тревожности в кармане, с перцовым баллончиком во внутреннем отделении рюкзака, бессонницей и участившимися паническими атаками за спиной, – посмотрел на Сынена и испугался, что он может замерзнуть в такой легкой одежде. – Привет, – сухо отчеканил он в ответ и хотел уж было потянуться за сигаретой, но вспомнил, что все еще находился на территории университета. Сынен сообщил, что пришел забрать какие-то документы, с кем-то попрощаться и некрасиво расстаться, но Хангель слушал его вполуха и смотрел мимо него, буквально на сантиметр дальше его плеча, прикрытого коротким атласным рукавом. У Сынена голос был мелодичный и плавный, как мед, голос вокалиста, он должен был расслаблять, но Хангеля он – душил. – Славно, – Хангель в ответ почти прошептал. – Надеюсь, у тебя все хорошо. От Сынена ощутимо пахло дорогим парфюмом, а Хангель был насквозь пропитан ароматом сигарет, дешевого стирального порошка и острого рамена, который он ел на обед. Ничего особенного, ничего выдающегося. Они с Сыненом – божество и могильный камень. Хангеля было ничем не тронуть, ничем не заставить сдвинуться с места. Даже если бы Сынен направил на него все свои молнии – он бы не раскололся. Потому что он и так был расколот на части. И сам не знал, почему. Собрав внутри себя все силы, Хангель вскинул голову и произнес: – Отлично, – и холодно кивнул, как будто убеждал в этом и самого себя. / Видеть Сынена по телевизору было чем-то вопиюще странным. То есть, вот он, камбэк Твайс, привычный выпуск Айдол Рум с какой-то совсем новой, едва дебютировавшей группой, новая песня Квон Хека, историческая дорама, детективная дорама, фэнтези-дорама, новости, новости, реклама крема от морщин, новости, прогноз погоды, реклама Спрайта с Дженни из Блэкпинк, снова новости – и Сынен. Вдруг его лицо на весь экран, спокойное, красивое, будто и вовсе без тени макияжа, но с едва заметными полосками золотисто-бежевого глиттера на веках. Хангель, замерев, случайно пролил немного бульона от рамена прямо на диван и тут же прикрыл свое маленькое преступление покрывалом. – Что смотришь? – в комнату зашла сестра, прыгнула на свободное кресло и расслабленно закинула ногу на ногу. При секундном взгляде на Сынена по телевизору она сразу же переменилась в лице, – Хангель прежде не видел свою сестру такой; как будто целиком и полностью поверженной. – Это же он, – произнесла она на выдохе, каком-то шумном и тяжелом. – Ты его знаешь? – Хангель удивленно вскинул брови. – А кто же его не знает? Прозвучавший вопрос, не требующий ответа, остался с Хангелем на весь вечер. Раньше это был Сынен, его Сынен-и, жертва вечных подколов Джинхека и Гукхона, неизменный краш всех девчонок факультета, звезда с доски почета, бросившая все, чтобы сиять на другом небе. Это был Сынен, который таскал у Хангеля футболки с секонда по пятьсот вон, потому что они были «редкие и такие классные», просил забрать его с сомнительных вечеринок, вызвать ему такси, а утром принести таблетку от головы и втайне стащить с кухни немного маминого супа. Сынен отсыпался на его кровати, а Хангель послушным псом лежал у его ног – промерзал от сквозняка страшно, и даже теплая худи не помогала, но терпел и старался не шуметь, только вслушиваясь в то, как по-детски Сынен сопел во сне. Все это было таким родным и важным. Все это было домом. Казалось, что Сынен существовал в единственном обличии и для одного лишь Хангеля, но сейчас… Сейчас его внезапно знали абсолютно все. Это так странно – вот ты дружишь с человеком несколько лет, кажется, что ближе нет никого на целом свете, а потом вдруг у него появляется целая собственная страничка на Википедии. И Хангель ненавидел себя за это, он действительно ненавидел, но дома из интереса скачал новую песню Сынена и, прослушав ее всего один раз, на автомате поставил на повтор.