дженга

Недели становились месяцами, месяца – годами. Время тянулось, как жвачка – быстро и рвалось на кусочки. Хангель получил диплом, но не почувствовал себя более зрелым – ни телом, ни сознанием. Отнюдь. После университета он снимал квартиру в одном из спальных районов Сеула, каждое утро выходил на пробежку в парк, занимался на тренажерах, покупал продукты в эко-лавках и активно искал работу. Предложений, на самом деле, было достаточно, только вот Хангель не видел себя ни в чем, кроме, разве что, откровенной и безвозмездной помощи людям. Он не хотел становиться частным специалистом, а потому устроился психологом в детский онкоцентр. В это время Сынен исполнял свои песни на концерте где-то в Осаке, в рамках мирового тура, собирал стадионы и зарабатывал сумасшедшие деньги на том, что правда любил. А Хангель все это время любил его, но никогда бы не смог об этом сказать, а видя Сынена даже мельком где-то по телевизору – непременно переключал на другой канал. Все это было болезненным и глупым, и они провели почти пять лет, не зная ни номеров, ни адресов друг друга, никак и нигде не связываясь и не переговариваясь. Хангель несколько раз ходил в бар вместе с Джинхеком и Гукхоном, но они почти не касались этой темы, как будто она была под строгим запретом. А однажды Хангель, напившись, закрылся в темном и тесном туалете этого самого бара и долго писал множество бессмысленных сообщений на страничку Сынена в Инстаграме, при этом даже не будучи до конца уверенным, что она была реальной, а не просто очередным фан-проектом. Но потом он зацепился взглядом за ярко-синюю галочку верификации и обомлел. Словно отрезвел в один момент и дрожащими руками отменил отправку. Отложил телефон и уперся обеими ладонями в раковину. Глубоко вздохнул. Это все было одной большой наигранной драмой. Хангель выключил телефон, засунул его в задний карман, несколько раз умылся холодной водой и, натянув на лицо улыбку, вернулся в зал. Джинхек и Гукхон шутили о чем-то и громко смеялись. Хангель все ждал удобного момента, какого-то перерыва, паузы в разговоре – тихо заговорить, спросить украдкой, не знает ли никто из них случайно, как там Сынен. В смысле, не в своих красивых клипах с огромным бюджетом, не на обложках глянца, не в глупых шоу с похабным юмором, не в Инстаграме и не в Твиттере. Как он вне этого всего. Спрашивать было незачем – все равно никто не знал, ведь Сынен предпочел целиком отрезать самого себя от прошлой жизни. Случилось это очень давно, и все, наверное, уже забыли, только вот Хангель никак не мог этого придурка отпустить. Бледные девочки-подростки в одинаковых оранжевых шапках сидели на диванчике в общей комнате и шушукались о чем-то перед громко работающим телевизором. Хангель на пороге остановился случайно – он как раз шел к кофемашине за третьей кружкой горького эспрессо. Он чуть сильнее отворил дверь, которая и так была не закрыта, и всмотрелся в пестрящий экран. Сынен – снова – пел что-то о любви, красовался перед камерой, которая снимала его со всех возможных ракурсов, театрально убирал пряди отросших волос с лица и игриво улыбался. Девочки на диване дергали ногами, били друг друга в плечи, прятали глаза и повизгивали. Хангель только усмехнулся, плечом упираясь в косяк. Как, должно быть, нелепо все это было. Он, третьи сутки без сна, в рабочем халате поверх домашней пижамы, в тапочках, бледный и худой, стоял и смотрел, как по его первой любви сходили с ума малолетние фанатки. Одна из них вообще, кажется, плакала, спрятав в ладонях лицо, и Хангель даже почти подошел к ней – успокоить, обнять, – но не решился и так и стоял, замерев, до последней секунды клипа. Когда Сынен наконец исчез с экрана, сменившись рекламой, Хангель поначалу не знал, что ему чувствовать. Он игнорировал абсолютно все, как либо связанное с ним, уже несколько лет, а сейчас вот так просто просмотрел от начала до конца целый клип, ни разу не отвернувшись. И ничего внутри, вроде, не дрогнуло. Возможно, дрожать уже было нечему. / Недаром говорили, что любовь и смерть всегда идут нога в ногу. Одна из тех девочек, смотревших тогда телевизор, через месяц узнала, сколько ей осталось жить. Цифры были ничтожно маленькими, и Хангель даже не хотел перебирать их на пальцах. Он поджимал губы, пил свой остывший кофе, задумчиво смотрел на почти засохший вазон на столе. А девочка по имени Хесон, сидящая в кресле перед ним, не плакала и не кричала – она просто смотрела сквозь, безрадостно и безжизненно, и Хангель едва ли был способен достать из нее хоть какие-то чувства. Да он и не видел в этом потребности. А через несколько дней, на встрече с волонтерами из благотворительного фонда, Хесон загадала увидеть Сынена. Не Диснейленд, не Пизу, не Эйфелеву башню, не какое-нибудь иное всемирно известное чудо, – а Сынена, того самого Чо Сынена, которого Хангель помнил еще первокурсником, неумело крутившим косяки за кампусом. Когда Сынен приехал в центр с целой толпой охраны, Хангель как раз отсыпался в обеденной, до этого съев целый большой бокс рамена. Он проснулся будто от какого-то предчувствия и тут же посмотрел на настенные часы. Потом раздвинул шторы, вытер уголки губ от залипшей острой приправы, нащупал ногами тапки и, потянувшись, встал. Взглянул на себя в зеркало у двери – зрелище рисовалось крайне плачевное. Синяки под глазами, как будто столетние, жесткие, испорченные краской волосы, пугающая усталость во взгляде. Хангель даже не пытался делать вид, что все хорошо, и как помочь самому себе – он не знал. Он сотни раз пожалел о том, что вообще проснулся, а не умер во сне, а потом настежь отворил дверь и вышел в коридор, почти моментально наталкиваясь на какого-то человека. Этим человеком оказался Сынен. Они посмотрели друг на друга, как незнакомцы. По сути, потому, что они ими и были. Этот новый Хангель не знал этого нового Сынена. Они переродились и стали другими людьми, но Хангель все так же любил Сынена в абсолютно любом обличии. А себя в абсолютно любом обличии – ненавидел. – Все в порядке, – Сынен жестом остановил своего телохранителя, широкоплечего и рослого, который уж было сделал шаг в сторону Хангеля. Сынен взглянул на него через плечо. – Можешь пока пойти перекурить. – Но- – Я сказал, оставь меня. Тот недоброжелательно нахмурился, но послушался, удалившись прочь по коридору. Хангель долго смотрел ему вслед, потому что боялся перевести взгляд на Сынена. Он был таким невообразимо красивым вблизи, что перехватывало дыхание. Это было невозможно объяснить, невозможно вымолвить словами, – Хангель был прав в своих догадках насчет того, что с Сыненом почти не использовали ретушь и тяжелый макияж. Они ему попросту не были нужны. Само его лицо – вот где таилось настоящее искусство. – Зачем ты его отпустил? – осмелился спросить Хангель. Сынен как-то забавно усмехнулся. – А ты не хотел бы? Хангель любил оставлять его вопросы неотвеченными. Где-то неподалеку, за стенами и дверьми палат раздавались детские голоса, смех, крики – потому что у кого-то снова были кошмары. Хангелю нужно было быть не здесь. Ему нужно было идти и делать свою работу. Но он беспечно оставался на месте – смотрел на разноцветные рисунки на стене за сыненовой спиной, чуть выше его широких расправленных плеч, но только не ему в глаза. И тогда Сынен попросил: – Взгляни на меня. И Хангель – зачем-то – поддался. – Как твои дела? – Сынен продолжал таким тоном, словно допрашивал. Словно вот-вот – и схватит за плечи, и начнет раскачивать в разные стороны, как приунывшего ребенка, мол, ну же, не молчи, не дуйся, скажи. Хангель сглотнул. – Хорошо. Сынен только голосом и манерой речи был старше и, может быть, вырос на пару сантиметров, ну или это была работа его дорогой дизайнерской обуви; лицом он был все тот же – мальчишка-студент, зеленый и беспечный, не знающий ни жизни, ни морали, ни правил. Но знающий то, к чему он стремился и наконец получил. Одна из коридорных лампочек часто мигала, создавая странные, размытые блики, – ее должны были поменять еще на прошлой неделе, но почему-то не. – Я так давно тебя не видел, – тем временем продолжал Сынен. – Ты очень изменился. – А ты совсем нет, – зачем-то ответил Хангель, и это вдруг заставило Сынена смеяться. У него был очень красивый, очаровательный, заразительный смех, но все происходящее все равно слишком сильно напоминало Хангелю плохое, наигранное кино – теплая кола и попкорн со вкусом пенопласта. Не так должны были говорить друг с другом люди, которые когда-то были близки настолько, что спали друг у друга на коленях и плечах, а потом вдруг разлучились почти на целых пять лет, которые показались сотней. – А ты почему расхаживал здесь один? – Хангель попытался сменить тему на более ненавязчивую и менее болезненную для него самого. – Я искал уборную, – объяснил Сынен. – Моя машина и пресса уже ждут внизу. – Я как обычно все проспал, – посетовал Хангель. На самом деле, спать он пошел осознанно и нарочно, и надеялся целиком пропустить сыненов приезд. Но жизнь, как будто играясь, нарочно столкнула их лбами. – Странно, что тебя не проводили. – У вас сегодня какой-то переполох, – это не звучало так, словно он жаловался. Хангель подумал: «Ну еще бы». – Но я сам отказался. Захотел пройтись, посмотреть на детей. Хангель лишь усмехнулся. – Взглянуть на тех, кто в бедности и отчаянии доживает последние дни, пока ты деньгами может набирать бассейны? – он не знал, откуда в нем вдруг взялось столько яда, но говорил он абсолютно осмысленно и спокойно, пристально глядя Сынену прямо в глаза. А Сынен бесстрастно сглотнул все услышанное и произнес: – Я хочу пожертвовать часть своего состояния вашему онкоцентру и еще нескольким в стране. Хангель фыркнул. – Как щедро с твоей стороны, ты прямо Питер Пен какой-то. Какое-то время Сынен смотрел на него и молчал. Потом чуть склонил голову набок – прядь темных волос выбилась из-за уха и безвольно упала на лицо, – и отозвался короткой улыбкой, совсем измученной, слабой, сухой. Затем он вздохнул как человек, который очень сильно – и телом, и духом, – устал. – Ну зачем же ты так? Сглотнув, Хангель отвернулся, вновь упираясь взглядом в детские рисунки на стене. Изнутри все как будто пламенело и следом – ссыхалось. Он и сам не знал, зачем все это говорил, и что хотел из Сынена выбить. Его настоящую сущность? Убедиться в том, что он, как и все знаменитости, не думал ни о чем, кроме собственной материальной выгоды, что он зазнавшийся высокомерный мудак, и за все эти годы из него полностью вымылось, будто морской водой, все светлое, доброе, святое. – Я бы отдал все, что у меня есть, – вновь сказал Сынен. – Но я обещал маме отправить ее в кругосветное путешествие. Хангелю хотелось сказать: «А еще ты пообещал никогда-никогда меня не бросать. И вроде бы это бесплатно. Но все равно – дороже всего на Земле». Он промолчал. Сынен взглянул на наручные часы и как-то неопределенно вздохнул. – Мне уже пора, – это прозвучало с каким-то сквозящим в голосе укором, как будто Сынен винил Хангеля в том, что он был с ним так спокоен и прост, не бросался судорожно в ноги, не восхвалял, не смотрел полным обожания взглядом. На самом деле – Хангель помнил этого сопляка, еще когда тот объедался дешевыми бургерами в сабвэе и слизывал кетчуп с пальцев, так что сейчас – совсем не видел повода для формальностей. Сынен замялся, как будто чтобы добавить что-то еще, а потом расплылся в радостной улыбке – приветственной, будто они встретились секунду назад и сейчас наконец были по-настоящему друг другу рады. – Ты не откажешь, если я предложу тебе выпить со мной на выходных? – Откажу. Сынен открыл портмоне и выудил оттуда маленькую картонную визитку, после чего сделал осторожный шаг вперед, положив ее Хангелю в нагрудный карман распахнутого больничного халата, и, прежде чем отойти, легонько похлопал по нему ладонью. – Я думал, это был вопрос, – спокойно произнес Хангель, но визитку ему не вернул. – Я буду ждать, – напоследок тихо сказал Сынен и, задержавшись еще всего на долю секунды и окинув всю хангелеву фигуру мимолетным взглядом, направился прочь по коридору. Он оставил Хангелю настырный, но приятный запах своего парфюма, отпечаток в памяти давно забытого голоса и заново разбитое сердце. Хангель не хотел, чтобы это все повторилось еще раз, но в пятницу той же недели, поздно вечером, напившись холодного грушевого сидра, позвонил. Сынен взял трубку с четвертой попытки и шестого гудка, – Хангель вообще не знал, почему не сдавался так долго, ведь было ясно, что о нем – опять – забыли, беспечно отложив на второй план. Но потом Сынен пролепетал в трубке быстрое сбивчивое «Простипростипрости», устало зевнул и несколько раз повторил, что все еще очень хотел увидеться. Хангель, слыша эти слова, почти разрыдался – по-ребячески ранимо, будто в студенчестве. / Сынен запостил новую фотку в Инстаграм – «Отдыхаю с лучшим другом! Хорошо проведите выходные!» – Хангель на счет «три» попытался ненавязчиво улыбнуться, сделал вид, что ему не было больно так, словно ему раз за разом кромсали на части все внутренности. – Лучший друг, – неоднозначно хмыкнул Хангель, пока Сынен разливал по рюмкам соджу. – Неправдоподобно. И разве тебе можно публиковать фото с выпивкой? – А почему нельзя? – удивленно вскинул брови Сынен, закручивая крышку на бутылке. – Я теперь сам себе начальник. Если ты не в курсе, я расторг контракт с агентством и основал собственное еще год назад. Они молча выпили, и Сынен потянулся палочками за мясом, а Хангель задумчиво потупил взгляд. – Я не читаю новостей о тебе, – сухо произнес он в ответ. – Мне не интересно. «Мне больно». – Раз не интересно, тогда расскажи что-нибудь из своей жизни, – это не прозвучало как издевка – кажется, Сынен действительно хотел узнать. Хангель почесал затылок и задумался. – Я общаюсь с детьми, которые умирают, и рассказываю им то, во что они не верят, – он выпрямил спину и продолжил чуть громче: – У меня одна-единственная рубашка на выход, и ее я надел сегодня, а во все остальное время я хожу в свитере и больничном халате, питаюсь растворимым кофе и не самым дорогим раменом и часто забываю поспать. – Знаешь, мы сходимся только в последнем, – Сынен улыбнулся и Хангель зачем-то сделал то же самое – смущенно и самую малость неловко. Они выпили еще раз. Сыненова фотография в Инстаграме тем временем набрала почти пятьдесят тысяч лайков. – А я хорошо помню университет, – сообщил Сынен, положив в рот маленькую горсть кимчи. – И каждый свой кастинг помню, и Джинхека с Гукхоном, и то, как мы между пар сбегали курить, – он ненадолго о чем-то задумался, отложив на стол палочки. – Хорошо было. Тогда все было просто. – А сейчас? – спросил Хангель. Сынен только тихо усмехнулся в ответ. После они долго молчали – у Хангеля было так много вопросов, но он был не в состоянии сформулировать хотя бы один, так что он просто смотрел на россыпь маленьких золотых сережек в сыненовом левом ухе, за которое были бережно заправлены волосы, пока Сынен то ел, то пил из стакана апельсиновый сок, то листал ленту Инстаграма. Один раз к ним подошли две миловидные девушки – и взглядом намертво прилипли к Сынену. По очереди сказали, как сильно любят его последний альбом, и тогда Сынен, широко улыбнувшись, оставил им автограф в смешном пушистом розовом блокноте. – Люди тебя любят, – не смог не заметить вслух Хангель, провожая перешептывающихся девушек задумчивым взглядом. – Даже моя сестра какое-то время по тебе с ума сходила. – Ну, а ты? – и это был вопрос, которого Хангель совсем не ждал. – Что – я? – он сделал вид, что не понял. Сынен сложил руки на столе и с важным видом вскинул подбородок. – Не дашь объективную оценку моему творчеству? – поинтересовался он. – Объективную – нет, – фыркнул Хангель. В ответ на сыненов вопросительный взгляд он объяснил в шутливой манере: – Я же твой лучший друг. / Они говорили о всяком насущном, шутили и смеялись еще около часа. В какой-то момент – наверное, больше от алкоголя, чем от ситуации, – но Хангель почувствовал себя очень открытым и честным – честным в словах, в чувствах, в себе. Сынен иногда зависал на нем – смотрел улыбчиво и внимательно, как будто запоминал до мелочей, захватывал объективом и сохранял в памяти даже детали вроде маленькой, полупрозрачной родинки возле носа или легкой, почти незаметной небритости на подбородке. В какой-то момент Хангель поймал себя на мысли, что очень сильно хотел бы узнать, как пахнут сыненовы волосы, но тут же остановился. И следом – солгал, что ему уже пора. Они разошлись около полуночи. Сынен вызвал Хангелю комфортабельное такси, а сам залез на пассажирское сидение своего Мерседеса и мимолетно коснулся хангелевой руки через опущенное стекло. – Спасибо за вечер, – просто сказал он и одарил Хангеля мягкой улыбкой. У Хангеля сердце внутри стучало как сумасшедшее, но он пожал на прощание протянутую руку, а когда отпустил, то вновь посмотрел на Сынена, словно на незнакомца. А Сынен на него – как на товарища, однажды спасшего ему жизнь. С бесконечной благодарностью, добротой и совсем немного – тоской. Хангель до последнего не верил, но Сынен действительно оставался таким. Не зазнавшимся, не гордым, не какой-то недостижимо далекой звездой, – он был здесь, он был рядом, все еще на расстоянии протянутой руки, и Хангель точно знал, что это все развеется, как только он протрезвеет и уедет домой в машине с кондиционером, но в тот момент это почему-то не имело никакого значения. Они осторожно разорвали касание пальцев, и темное стекло медленно поднялось вверх. Хангель направился к такси, сел в салон, пристегнулся, а потом они разъехались в разные стороны и в разные жизни. Сынен – в свои роскошные апартаменты, принять пенную ванну, а потом закрыться в студии и всю ночь работать над новой песней, даже несмотря на то, что сегодня был его заслуженный выходной. Хангель – в съемную квартиру, покормить кошку, заварить рамен и ближе к двум часам ночи уснуть под тупой ситком по телевизору. Они жили в абсолютно разных местах, дышали абсолютно разным воздухом, но при этом умудрялись притягиваться друг к другу, как магниты, где бы ни находились. Через три дня Сынен сам написал ему сообщение. Хангель прочитал его на смене, перебирая какие-то бумаги и допивая еще вчерашний холодный кофе. «Не хочешь после работы заглянуть ко мне на съемку?»