дженга

Сынен смотрел на Хангеля сквозь призму своих прошлых ошибок. Отдаленно он понимал, что каким-то образом причинял ему боль, но ничего не мог с этим поделать. Он много с кем сходился, много кого бросал, и все это было скрытно и тайно, но ни к одному человеку он по-прежнему так и не испытал каких-то хотя бы приблизительно осмысленных чувств. К Хангелю у него было прошлое – прошлое, по которому он, возможно, совсем немного тосковал. Юность его хоть и пролетела в бедности, неуверенности, ежедневном страхе остаться без единой копейки в кармане и крыши над головой (из компании можно было вылететь за малейший проступок, а дома Сынена никто не ждал лет так с пятнадцати), но Сынен смотрел на жизнь сквозь пальцы и уверенно как мог двигался вперед. Потому что позади ничего не было. Позже он осознал, что позади оказался Хангель. «Я приеду», – загорелось на дисплее десятого айфона – единственном источнике света – посреди комнаты его апартаментов поздним вечером. Сынен улыбнулся. Он хотел было ответить – даже потянулся пальцами к клавиатуре – но тут же образумился и вышел из чата. Пусть Хангель думает, что он занят. Пусть думает, что Сынен не жил мыслями о нем – перманентно – последние несколько дней. Сынену ведь было о чем думать. О расписании на всю следующую неделю, о записи нового альбома, о нескольких деловых встречах, о работе, работе, работе. Порой у него не хватало времени даже позвонить маме – поинтересоваться ее здоровьем и домашними делами, что уж там говорить о чем-то большем, важном, сердечном, родном. Сынен просто не жил вне музыки – она была прозрачной, но прочной сферой, отделяющей его от всей реальности. Когда они с Хангелем столкнулись в коридоре онкоцентра, сфера дала трещину. / Стафф смотрел на Хангеля хмуро, неприветливо и странно, а кто-то вообще шушукался, мол, что это за тип и почему он здесь. Сынен при встрече осторожно приобнял испуганного и растерянного Хангеля за плечи и жестом указал на кресло, куда он мог присесть. Хангель с осторожностью и интересом осматривался по сторонам, карабкался взглядом по светлым стенам до самого потолка, вслушивался в голоса мечущихся вокруг людей, читал надписи на табличках и вывесках. Ему было заметно неловко, так что Сынен попытался его разговорить. – Как твои дела? – он сидел перед зеркалом, пока ему укладывали волосы, и видел Хангеля в отражении – прямо за своей спиной. – Я не спал всю ночь, – просто ответил Хангель, и Сынен замялся, но он поспешил объяснить: – Экстренно вызвали на смену. У Хесон участились кошмары. Сынен и сам заметил – в зеркале – как резко побледнел. – Она в порядке? Хангель отозвался горькой усмешкой. – Как ты думаешь? Сынен ничего не сказал. Потом резко включился фен, и какое-то время они не могли слышать друг друга из-за шума, что дало Сынену несколько секунд на глупые несвязные размышления. У него в запасе было много слов, и он хотел бы произнести их все, сказать их Хангелю сразу после съемки, даже будучи измученным и истощенным после того, как наигранные позы и выражения лица вытащили из него остатки жизни. Но сейчас, стоило Сынену лишь украдкой взглянуть на Хангеля – даже через отполированное зеркало, исподлобья, сквозь спадающие на глаза, стойко пахнущие лаком для волос пряди, – он рассыпался на части, потерял все свои слова. Кроме одного. – Спасибо, – ответил он, когда нуна из стаффа сообщила, что все наконец готово, и поднялся с места, за запястье утаскивая растерянного Хангеля в сторону площадки. / Они снимали ток-шоу с известными ведущими и вскользь знакомыми Сынену коллегами-айдолами. Шутили – снова – глупо, странно, невпопад. Сынену задавали провокационные вопросы – он выкручивался так оригинально, как мог, и вновь заставлял всех смеяться своим заразительным очарованием. Лишь один человек на всей съемочной площадке не выдавал ни тени улыбки – Хангель сидел в единственном пустующем кресле для стаффа, с руками, аристократично сложенными на коленях, и идеально ровной спиной, и смотрел на Сынена в упор, ни разу не отворачиваясь. Сынен стойко чувствовал этот взгляд на себе, он был еще тяжелее тонны лака на волосах и бледной тональной основы на лице, он почти вызывал чесотку, но Сынен терпел. У него спросили что-то про отношения, и он вновь выкрутился какой-то остроумной шуткой. Впервые за несколько часов и четыре перерыва – Хангель выдал некое подобие усмешки. Все было долго, затянуто и – как ни странно – скучно; Сынен почти не помнил ничего из происходящего на шоу, притворно смеялся, уважительно обращался к коллегам и всех вокруг благодарил, в одном из перерывов перекинулся парой слов с Сонми, быстро выпил кофе из автомата, подождал, пока ему поправят прическу, и снова убежал в объектив – считать минуты до конца этого насилия. Когда все наконец закончилось, Сынен сидел в гримерке и долго безмолвно пялился на свое измученное отражение в зеркале. Ему нужен был отдых, и это поголовно твердили ему все – мама, отец, двоюродная сестра, менеджер и даже Сонми-нуна, которая не смогла не заметить, насколько он в последние дни побледнел. Дверь в гримерку легко отворилась, и внутрь медленно вплыл Хангель. Его внешний вид не выражал ни единой эмоции, по его лицу ничего нельзя было прочитать. Он остановился у Сынена за спиной и нерешительно положил ладони на спинку его кресла. Сынен зачем-то откинул голову назад. – Где ты был? – негромко спросил он. – Ушел примерно за пятнадцать минут до конца, – отозвался Хангель, – бороздить местные просторы в поисках уборной, а потом решил перекурить. Сынен безмолвно подметил – от него пахло сигаретным дымом, забитым сладкой жвачкой. Как по-детски. – Надо было попросить стафф тебя проводить, – устало усмехнулся он. – Ты же знаешь, что я не люблю водружать свои проблемы на плечи других людей. – Нет ничего плохого в просьбе о помощи. Хангель промолчал. Сынен прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Ему не хотелось ни ехать домой, ни принимать душ, ни смывать слой тональника с лица, – он, казалось, готов был уснуть прямо в кресле, в душной гримерке, окутанный запахами отдушки, талька, пота, помад. Под спокойное и размеренное хангелево дыхание. Вдруг что-то произошло – легкое колебание воздуха, почти неощутимое, но Сынен распахнул глаза, чтобы взглянуть, что Хангель собирался сделать. – Замри, – тихо отозвался тот и рукой уже тянулся поверх сыненового плеча куда-то к столу, где бесхозно стояла открытой одинокая палетка разноцветных шиммерных теней. Хангель неумело мазнул подушечкой безымянного пальца по ярко-золотому, мягкому и слегка шершавому шиммеру, и в следующее мгновение, затаив дыхание, медленно провел по сыненовому дрожащему веку. Переждав несколько секунд, будто апокалипсис или шторм, Хангель шумно выдохнул и проделал то же самое снова. Сыненовы веки дрожали, но он медленно приоткрыл глаза и взглянул на себя в зеркало. Теперь, с неровными полосами-пятнами золотого глиттера над длинными ресницами, он казался себе каким-то эфемерным, совсем легким и сказочным. Как будто его тело резко потеряло весь свой вес и перестало существовать. Хангель просто делал это одним лишь касанием? – Красиво, – тихо сказал Сынен. – Просто ты красивый, – из хангелевых уст это звучало как факт, понятный даже дошкольнику. – Поехали ко мне? – а с сыненовых – это сорвалось очень быстро и, наверное, слишком бездарно и пошло как для сложившейся ситуации, что была интимнее любой физической близости. По коридору еще сновал кто-то из стаффа, слышались отдаленные голоса и шаги, но как будто очень-очень далеко. И ничего не имело значения. Кроме – Хангеля, который снова потянулся рукой к столику. На этот раз – к помадам. Он мазнул кончиком темно-вишневой, матовой и мягкой, по тому же самому пальцу, и вперемешку с оставшимся шиммером нанес аккурат на середину сыненовых покусанных губ. Сынен старался не улыбаться, но что-то такое странное щекотало ему нутро, как будто (как писали в подростковых книжках) маленькие бабочки бились о живот и ребра своими перламутрово-прозрачными крылышками. Сынен, впервые за несколько лет рухнувший с небес на землю, чувствовал себя ничтожеством. Но Хангель, даже когда время для ответа давно уже было упущено, и Сынен по праву посчитал себя проигнорированным, отбросил с усмешкой: – Поехали. / Сынен в приглушенном свете апартаментов – сверкал стойким шиммером на веках, мазками вина и золота на губах. Он смотрел на Хангеля и был абсолютно обезоруженным. Слабым, уставшим, немым. Его плечи были опущены. Хангель упорно искал в его лице что-то прежнее, что-то свое, что-то живое и юношеское, но никак не мог отыскать. – Что ты так смотришь? – Сынен спросил почти обреченно. – Хочу тебя запомнить, – немедля ответил Хангель и, пожевав нижнюю губу, добавил: – До. – До чего? – До того, как мы снова расстанемся на невесть сколько лет. Это не звучало, как в какой-то плохой драме, а звучало правдой. Все просто: когда-то Сынен витал в облаках, а Хангель неумело, словно младенец, полз по земле; сейчас же – они оба были вдавлены в поверхность, прибиты, словно гвоздями, в дорогой паркет сыненовой квартиры даже сквозь мягкий кремовый ковер. Они были на р а в н ы х. Хангелю это (не) нравилось. – Не говори так, – Сынен просил таким голосом, будто это значило весь мир. – Не говорить правду? – Хангель усмехнулся и отошел к стене – сделал вид, что рассматривает картину. Картина была мазней и почти психоделом – странным, разноцветным, неправдоподобным. С корявой подписью художника и датой в нижнем правом углу. Она не выглядела дорого, но стоила наверняка да. Как и все в этом доме, где Хангель чувствовал себя самой старой, исцарапанной и затасканной мебелью, не более чем пылью на полках. Хангель даже не услышал шагов за своей спиной – в какой-то момент Сынен просто прижался к его лопаткам, обвил его руками, выдохнул куда-то в волосы – чуть выше затылка. Хангель, собиравшийся осторожно коснуться кончиками пальцев поверхности картины, замер, и рука его застыла в воздухе, словно высеченная из мрамора. – Если бы все люди, любящие меня сейчас, однажды узнали, кем я был в прошлом, они бы возненавидели меня, – произнес ему Сынен куда-то в шею. – Я знаю, – отбросил Хангель, даже не вздрогнув, хотя у него все странно переворачивалось внутри, словно от подкатывающей к горлу тошноты. Он добавил: – Только не я. Он обернулся – движением резким и совсем не кинематографичным, как мальчишка, который еще не умел бриться и целоваться, и посмотрел Сынену в глаза с претензией. С намерением. Как будто желал ненадолго поменяться с ним местами. Чтобы это он, Хангель, был в свете софитов, а Сынен сидел тихо и чутко в темном холодном углу. Отбывал свое наказание за то, что позволил себе забыть всех, без кого он не смог бы стать тем, кем был сейчас. Ведь если бы не Хангель, возивший ему обеды на кастинги, если бы не Гукхон, пишущий за него все научные работы, если бы не Джинхек, вечно одалживающий ему деньги на записи песен, одежду и еду, Сынен бы сейчас не находился на вершине мира. Не стоял бы перед Хангелем и не просил бы его милости. «Пощади меня». Хангель первым полез к нему целоваться. «Никогда». / Хангель не до конца понимал, что он делал и с кем, не отдавал себе отчета в движениях и жестах, потому что Чо Сынен с прайм-тайма всех главных музыкальных каналов страны снова стал дорком Сыненом из университета, прокуренным, неловким, смешным, с торчащими ушами и необъятным ребяческим нечто в глазах. Так, как будто – вот сейчас пойдем спасать планету, по-быстренькому там, а на обед у нас будет токпокки, а потом порубимся в приставку у меня до полуночи, и ночью пойдем вандалить по городским улицам, я там давно хотел один памятник разрисовать… Это не был Чо Сынен, который прошлой зимой коллабился с Дином и Хейз, ходил в бар с Джей Паком и сделал по селфи с каждой участницей Блэкпинк. Это был главный прогульщик и двоечник факультета, выживающий на нем лишь за счет участия во всех существовавших клубах студенческой самодеятельности. Сынен, которого Джинхек называл балдой и смотрел укоризненно, когда тот снова сбегал на какую-то закрытую вечеринку вместо подготовки к защите университетских проектов. Сынен, над которым шутили все преподаватели. Сынен, который на лекциях бросал впереди сидящему Хангелю самолетики в затылок, потому что это было весело. И Сынен, который сейчас его целовал. – Иди, – Хангель, толкнув прямо в плечо, прогнал его в душ. Пока в ванной шумела вода, он бесцельно гулял от спальни до кухни, по коридорам, вертелся, рассматривал стены и потолки, включал и выключал свет. Потом Сынен вернулся, с полотенцем на бедрах, и, сложив руки на груди, долго смотрел на ночной город сквозь панорамное окно. Хангель остановился в дверях и дал о себе знать, тихо кашлянув. Сынен обернулся, и даже с расстояния в несколько метров Хангель отчетливо заметил, как под его нижними веками сверкали остатки не смывшегося до конца шиммера. – Что у тебя завтра? – спросил Хангель, попутно снимая через голову водолазку. – Запись, – негромко отбросил Сынен. – Утром. – Тогда тебе нужно выспаться. Сынен рассмеялся. – И все-таки люди не меняются, – бросил Хангель, прежде чем скрыться за дверью ванной. / Они смотрели друг на друга, как на допросе – напряженно и молча, хоть и один из них должен был говорить. Эту смелую ношу на себя – как и всегда – взял Хангель. Он подобрал под себя худые палки ног, положил на них расслабленные руки, смахнул со лба мокрые волосы и постарался улыбнуться. Сынен, сидящий на кровати напротив него, как неумелый ребенок, повторил его действия почти точь в точь. – Я тебя страшно, – Хангель протянул это «страшно» полушепотом, медленно, но остро и больно, словно вводил клинок под чужие ребра, – ненавидел. Когда-то. – Мы играем в «Правду или действие»? – Сынен попробовал пошутить. – Тогда я выбираю действие. – Тогда, – Хангель повторил его шутливую интонацию, а затем вновь опустился до шепота, – поцелуй меня, – и вскинул выжидающе брови, словно брал Сынена на слабо. Он хотел поиздеваться. Хотел сделать больнее. Хотел потянуться руками, чтобы в самый последний момент – отпустить, так и не коснувшись. Но Сынен спокойно, словно это было не сложнее просьбы налить стакан воды или купить сигарет, потянулся к хангелевым губам. И дальше все было, как в одном из его клипов, – красиво и дорого. В приглушенном потолочном свете, на фоне ночного города за панорамным окном, но – без музыки и всяческих голосов, только Хангель ненарочно разбирал на такты громкое биение собственного сердца. Он не был красивой девушкой, девушкой-моделью, которую наняли бы для съемки в клипе и заплатили сумасшедший гонорар. Он просто был собой. И Сынен хотел его таким. – А ты сам никогда не думал, – полушепотом сказал он позже, когда они лениво валялись в кровати, и Хангель чувствовал себя странно, – сколько тебе еще осталось? – Вот умеешь же ты, – Хангель перевернулся на живот, съехал немного вниз по кровати, безбожно комкая простынь, и поднял голову, взглянув на него исподлобья, – испортить момент. Хангель помнил: любовь и смерть всегда идут рядом. – Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он, и Сынен выжидающе вскинул бровь. – Я бы загадал тебя. «Не Диснейленд, не Пизу, не Эйфелеву башню, – тебя». – А если бы я не пришел? – в сыненовом взгляде что-то мелко дрожало. Хангель хмыкнул и пожал плечами. – Оставался бы мне всего день или несколько лет, я бы ждал до последней секунды. Сынен замер, затаил дыхание, а после шумно выдохнул и несколько раз моргнул. – Почему? Хангель залился краской, еле сдержал улыбку и пристыженно нырнул под одеяло. / – Нас, наверное, видели вместе, – рано утром Хангель шнуровал кроссовки в прихожей, пока Сынен искал повсюду ключи от машины. – Или даже фотографировали. – Ну и что, – донеслось со стороны спальни. Хангель пожал плечами, словно Сынен мог видеть его сквозь несколько стен. – Не хочешь со мной на запись? – предложил он, вернувшись с находкой в руках. – У меня кошка голодает, – и это даже не оправдание – Хангеля ведь не было дома целый день. – Заедем по пути, покормим быстро твою кошку, и… – Сынен оборвался, но голос звучал его почти судорожно, словно он уговаривал. Хангель закончил с кроссовками, выпрямился и посмотрел на него с абсолютно безнадежной улыбкой. Долго-долго. Как учитель – на ребенка, которому он упорно и несколько раз подряд что-то объяснял, но тот так и не понял. Но Хангель вовсе не злился – это чувство скорее было приятно-триумфальным, как будто: вот, я все еще умнее тебя, я все еще ментально старше, я все еще лучше. И не важно, какую цифру там показывал онлайн-тест на психологический возраст. – Если я поеду с тобой на запись, – объявил Хангель, – тогда вечером ты вместе со мной проведаешь Хесон. Сынен согласно закивал. – А что ей привезти? Подписанный альбом? Цветов? Хангель, уже отвернувшийся к двери, быстро бросил на него насмешливый взгляд через плечо. – Теплый свитер и таблеток от бессонницы. / – Тебе уже лучше? – Хангель, сидящий у кровати, совсем немного склонялся над лежащей девушкой и пытался заглянуть ей в глаза, но она – потерянно, завороженно и влюбленно – смотрела лишь на Сынена, скромно стоящего у стены напротив. – Ты хорошо спала? Хесон не произнесла ни слова, а губы ее сами по себе потянулись в уставшей, но искренней улыбке, когда Сынен улыбнулся первым. Тогда Хангель понял – его старания были безнадежны – и за руку вытащил Сынена в коридор. Дежавю: Сынен вновь красовался на фоне детских рисунков и распечатанных медицинских плакатов, в свете до сих пор мигающей лампочки, красивый и простой, без капли макияжа, днем напившийся холодного кофе на записи нового альбома. Сынен-айдол. Сынен-начальник. Сынен-селебрити. Сынен-божество. Но сейчас это и вовсе не казалось чем-то плохим. – Ты отвлекаешь, – прямо выпалил Хангель. – Я должен задать Хесон несколько вопросов о ее состоянии, а ты подожди здесь, хорошо? Сынен только молча кивнул, но, вообще-то, Хангель всерьез не думал, что он действительно будет ждать. Скорее всего, ему позвонили буквально через минуту после того, как за хангелевой спиной вновь закрылась дверь палаты, и он, откланявшись невесть перед кем, убежал на очередную срочную деловую встречу, о которой беспечно забыл, потому что работа была важнее всего, цель была важнее всего, и Сынен никогда не стоял на одном месте дольше нескольких секунд. Но когда Хангель, расспросив и записав в ежедневник все сведения о состоянии Хесон, вышел обратно в коридор, Сынен был все там же – стоял, подпирая лопатками стену, держал в руках кожанку, которую невесть зачем взял с собой из салона машины, «потому что в ней я выгляжу круче», и задумчиво изучал редко снующих мимо врачей. Хангель прижался спиной к закрытой деревянной двери палаты, обнял обеими руками потрепанный толстый ежедневник и молчал. На нем был медицинский халат, и свитер под ним, и рабочие штаны, и потрепанные, смешные врачебные тапочки. Он выглядел, как недоразумение. А Сынен – как человек, у которого была своя страничка на Википедии. И вместе они могли спасти целый мир. /