Еще два с половиной "Аквариума"

Хьюстона не было. Твой дом, как и соседние, был взорван. Голый каркас торчал из руин и пепла, подпирая твою невредимую квартиру, будто памятник всему твоему нелогичному существованию. Солнце освещало его, и если смотреть только на твоё окно, казалось, что ничего и не было. Тебе так хорошо это запомнилось, потому что тогда ты смотрел на свой дом в последний раз. Так было предсказано. Этим утром ты выполнил предпоследнюю часть пророчества. Точнее ту, что перед ней. Оно длинное, длиной во всю твою жизнь. Ты достал меч из половиц. Тот самый, который воткнул туда десять лет назад в припадке то ли ярости, то ли идиотизма. Потом оказалось, что так было нужно. Это вообще легендарный меч, этим мечом ты… – Я убью их обоих. Разом. Это моё пророчество. Пока оно не исполнится, я бессмертен. Кабинет. Серый, спартанский, свежеотштукатуренный. Как ты попал сюда? Обрывками мыслящая голова, тело давно не евшее, давно не спавшее, убитое долгой дорогой по заброшенным местам, и транс, как энергетик, держит тебя в напряжении. Где было, что было? Ты не помнишь, что думал пять минут назад. Сложно отследить причинно-следственные связи, на это никогда не хватает времени. – Ха, да здесь все так говорят. А потом ничего, сдыхают. Причём даже не от клоунов, а от собственной глупости. Его зовут Каркат. Он краб, потому что он рак по зодиаку и у него руки-клешни: нет средних пальцев на обеих ладонях. У него даже есть привычка соответствующе прижимать мизинец к безымянному и большой к указательному. И щёлкать. – Но в моём-то случае это правда. У меня вся жизнь предсказаниями расписана, хуже распорядка в твоей коммуне. У него на щеке пластырь. Знаешь ты этих людей с заклеенными лицами. И знаешь, что там прячется – татуировки из клоунских лагерей. Не то чтобы им есть что скрывать, там набивают просто название лагеря и номер, но называются эти лагеря ругательно. Неприятно, наверное, каждый раз видеть это в зеркале. – И какова же роль моей маленькой жалкой ночлежки в твоей великой героической истории, а? Здесь ты родишь Иисуса? Чёрные рукава, чёрные волосы, чёрные брови. Глаза чёрные и далеко друг от друга посаженные. Лицо кажется немного азиатским. Кожа рыжеватая и текстурная, с крупными порами. Никуда не вписывающийся нос, торчащий подбородок и тонкие губы без капельки крови – он весь деревянный, грубо слепленный. – Боюсь, это спин-офф к моей истории. Очищение души у крабного гуру мне точно никто не предсказывал. Его эмоции – весь мыслительный процесс пронёсся по лицу. – Я надеюсь, ты помнишь, что я могу в любой момент послать тебя нахуй? – он упёр покалеченные руки в стол, на указательном пальце была печатка со знаком рака. – Между прочим, я не вожусь так с каждой жопой, заплутавшей в трёх соснах своей ёбаной личности, у меня много людей. Просто ты персона моего уровня. Тебя пробрало на смех. Ты сложил руки на груди и одним качнувшимся движением закинул ногу на ногу. – А у тебя с самооценкой всё в порядке. Серьёзное и задумчивое лицо. – Но если это всё правда, что ты рассказываешь про удачливость и пророчества, то кто ты без них? – он подпёр четырёхпалой рукой щёку и направил на тебя взгляд очень тёмный и внимательный. – Оборванец из какого-то днища, шизофреник и наркоман, клепающий отвратительные вещи, от которых смешно никому не может быть, кто закончил хотя бы начальную школу без справок об отклонениях. Улыбка исчезла с твоего лица. – А ты? Каркат в ответ ухмыльнулся чуть-чуть, но с почти клоунской кровожадностью. – А я занимаю далеко не последнее место в социальной иерархии. У меня, по крайней мере, есть нормальное образование. Наверное, единственное ценное, что можно было унести из цивилизованного мира. – Переоценено. Ты отвернулся, а Каркат хлопнул в полупустые ладоши. – Да ладно тебе. Я знаю, что тебе всю жизнь его не хватало. Ты собрал себе базу, как у среднего журналиста, но ты знаешь, что у тебя всегда будет втрое больше риск облажаться. И что ты всегда будешь для приличных людей пацаном с улицы. Ты сжал губы, меч дёрнулся в твоём способусе. – Это и есть твоё хвалёное просветление? Ты просто будешь мешать меня с дерьмом, а я должен слушать? Он отвратительно приподнял брови и опёрся подбородком на свои клешни. – Я просто тыкаю тебя носом в твоё дерьмо, чтобы ты не думал, что ты кто-то там. Безотносительно твоей славы. О которой у меня тоже, кстати, есть что сказать. Я вообще могу поведать о любом аспекте твоей ёбаной жизни, потому что я знаю о тебе всё, я тебя насквозь вижу. Не нарывался бы ты на грубости. Ты перетасовал свои мечи, мысленно прошёлся по колоде – и успокоился. – Я б надрал тебе зад, если б не твои руки. Ты хотя бы можешь держать вещи, чтобы они не падали? Он отвёл взгляд в верхний угол и закусил губу. – Не всегда, – помолчал и добавил: – рукоятку ты у меня точно из хватки вышибешь. Но речь же и не о том, кто кого отпиздит в условном рыцарском поединке. Я не буду драться с тобой один на один, я что, с дуба рухнул? Здесь дохуя людей, у которых и без того мечта по жизни – надавать тебе по морде. Мне достаточно просто не останавливать естественный ход событий, чтобы быть отомщённым. Ты недоверчиво поморщился. – Кроме тебя есть кто-нибудь? А Каркат будто только и ждал, что этого вопроса. – Святая простота, – он глухо хлопнул рукой по столу, а потом приблизился к тебе, прищурившись. – Думаешь, ты народный герой? А не знаешь ли, что с нашей, нормальных людей, перспективы, ты и клоуны – один хер, сочащийся мерзостью и отвратительным юмором? Это только мне твоя душонка профессионально интересна, а большинство людей без всяких заморочек и разъяснений просто спят и видят твою казнь вместе со всеми остальными ублюдками. Имей это в виду, когда задумаешь встречу с толпой устраивать – разорвут нахер, и я не возьмусь их судить. Ты упёрся в пол взглядом. – Слушай, я вот не пойму, за что ты меня так ненавидишь? – сказал ты после задумчивой паузы. Что я сделал тебе, кроме того, что тебе не нравятся мои шутки? Он ответил немного тише, чем до этого говорил: – Мы здесь тебя, а не меня обсуждаем. Ты согнулся, опираясь локтями на свои колени. – Значит, причина есть? – Ну, я же лагерный… – Ну да, и что? Ты повернулся к нему и увидел у него такое лицо, будто он прижимает к себе раненую лапку. – Ты знаешь, что там происходит? – спросил он даже как-то растерянно. – Ну, из статей, расследований… – Короче, не знаешь, – он устало потёр переносицу сгибом указательного пальца и направил взгляд сквозь тебя. – В общем, есть такая старая пытка, когда человеку не дают спать. Шумят там, свет мигает, двигают что-то… так вот, уснуть под твои сраные фильмы совершенно невозможно даже на четвёртые сутки. Оно орёт, шумит и отвратительно шутит… – Пиздец, – ты осторожно тронул Каркату лицо, чтобы он очнулся. Он перевёл на тебя осознанный взгляд, но в глазах у него появился какой-то другой блик, они будто стали глубже. – Но ты же… понимаешь, что это, как бы… не моя инициатива? Это ахуй, конечно, но я же в этом не виноват, блять. Он не среагировал никак. Ответил меланхолично и спокойно, вышколено, в тон многим и многим другим голосам, уже звучащим в твоей голове, как радио: – Ну, почему. Скажи, ты никогда не думал, что вся твоя деятельность это просто одно большое самоисполняющееся пророчество? Что если бы не ты, то… Ты резко встал. – С тобой невозможно разговаривать, у тебя промытые мозги. Он поднял на тебя взгляд и спросил таким тоном, будто уже получил ответ: – Ты уходишь? Ты вздохнул и расслабил плечи. – Нет. Мне нужно остаться здесь ещё на какое-то время. Хотя бы отдохнуть просто, – под его острым взглядом ты зашагал по комнате. – Ты же обеспечишь меня необходимыми благами несмотря на то, что я такой ужасный? Я, например, пиздец, как хочу спать. Что, кстати, не означает, что я, если что, здесь всех не порешаю, скорее наоборот, если я, блять, нормально не посплю… Он следил за тобой одними глазами, даже не поворачивая головы. – Знаешь, тебе не обязательно угрожать, чтобы попросить у меня что-нибудь. Я тебя принял, ты, в конце концов, мой гость. Ты остановился. – Просто понимаешь, – медленно ответил ты, складывая руки на груди, – как-то трудно ожидать автоматического гостеприимства от человека, который только что обвинил меня в провокации конца света. Он нахмурился и глянул на тебя расширившимися глазами, сжав сложенные на столе ладони в маленькие треугольные кулаки. – Когда это? Я не говорил такого. – Только что! Пластырь согнулся в складочку у него на щеке. – Врёшь. Я не помню. Ты резко упёрся руками в его стол, будто тебе было семнадцать лет. И принялся доказывать, будто в этом было что-то новое для тебя: – Только что, блин, только что, минуту чёртову назад ты сказал, блять, что я… – но вовремя остановил себя, отпуская столешницу. – Да иди ты к чёрту. Плевать. Просто покажи мне, где моё тело может спокойно пролежать ближайшие сутки, и мне больше ничего не надо. Всю твою жизнь… – Да тише ты, – сказал он, вставая с кресла и поводя дрогнувшими плечами. – Ты уверен, что всё-таки не слышишь голоса? А то взрываешься вдруг и выдумываешь мне слова, которых я не говорил даже… Всю твою жизнь эта херня происходит. Ты закусил губу и весь напрягся до дрожи в ладонях. Меч оказался у тебя в руке бессознательно. – Спокойно, блин! – Каркат нервно выставил две клешни перед собой. – Если тебе что-то не нравится, ты скажи… Ты спрятал меч обратно, как только заметил его. Каркат облегчённо вздохнул и хлопнул тебя по спине, открывая дверь. – Вот так, правильно, давай будем решать проблемы адекватным образом, – продолжил он ласковым голосом, положив руку тебе на плечо и подталкивая за собой по коридору. – Это ничего, если ты даже и слышишь. Всё будет в порядке, тебе действительно просто надо немного поспать. Пойдём, я покажу тебе комнату. Краем глаза ты заметил, что всё это время возле его двери стояла охрана. *** Холодный чай без сахара, но с мятой. Оранжевый тёплый вечер, плед и древесный ствол. Холодная фиолетовая тень. Вокруг куда ни глянь – везде вместо горизонта прямоугольник из новеньких кирпичных стен. – Ты специально? Такая сектантская атмосфера. Каркат поворачивается к тебе со сварливым, но спокойным лицом. Он сам похож на сектанта, весь в белом. На нём шорты и футболка, сандалии, он весь аккуратный и чистый, как праздничная скатерть. Его кожа выглядит на фоне одежды, как старый деревянный стол. На руках, как древесные прожилки, чёрные волосы, а на ногах ещё чернее, на голове ворох неосторожных прядей, коротких и прямых, и на лице густые мягкие брови, к уголкам глаз идут жёсткие кисточки ресниц. Всё его тело сделано в такой палитре из неконтрастных, гладких цветов, его черты ложатся на глаз мягко, как будто они нарисованы. Тёмный масляный портрет, старый мазок, гладкий и текучий на вид, вверх по жилистой голени к страдальчески нескладному колену, измученный натурщик в роли героя мифов и легенд, библейский сюжет, но у кромки ярко-белой ткани Возрождение вдруг неожиданно переходит в сегодняшний день. – Я просто хочу, чтобы ты расслабился, – отвечает Каркат после долгой паузы и отворачивается снова. Тишина, только шорох листьев и далёкий смех, но у тебя в голове очень громко тикают часы. Ты не привык вот так сидеть без конкретной задачи, это выматывает. Ты просто ждёшь, не зная, когда и откуда придёт угроза, и это с каждой минутой всё тяжелее терпеть. Надо куда-то пойти. Надо что-то сделать. – У тебя тут даже дети бегают, – говоришь ты, скрипя зубами. – Разве ты не должен работать? Он отвечает, меланхолично уложив голову на свои колени: – Моя работа это ты. Ты молчишь, а он проводит по траве тремя пальцами и задумчиво смотрит вниз. – Нам сейчас очень важно поговорить спокойно, – продолжает он. – Я вчера высказал всё, что о тебе думаю, но на самом деле это не важно. Я не держу на тебя зла. Он поднял на тебя глаза и сделал глупое, доверчивое лицо. – Я правда хочу помочь тебе, – сказал он с наигранной мошеннической улыбкой, но на что-то в его голосе у тебя отозвалось внутри. Ты запустил руку со лба в свои волосы. – Как бы это было здорово, если бы ты действительно мог мне помочь. Я не верю в это, но я попробую, потому что… у меня в голове просто… нет, забудь. Он снова кладёт руку тебе на плечо, она лёгкая и горячая. – Расскажи мне. Несколько минут ты собираешь мысли в кучу. Он ждёт. Потом ты торопливо говоришь: – Гул. Я чувствую себя, как телевизор, на котором одновременно работают все каналы. Это всё. Я не знаю, как ещё сказать. – Хм… – он гладит тебя. – Точно? Ты продолжаешь держаться за лоб рукой. – Когда люди говорят, я слышу немного больше. Когда я смотрю, я вижу всё так, будто оно мелко-мелко вибрирует. Я как будто нахожусь одновременно в настоящем, прошлом и будущем. Я знаю, что будет, и я постоянно держу в голове то, что было, это как будто совсем одно и то же, как будто будущее уже прошло, а прошлое ещё не наступило. Моя жизнь это сплошные обрывки, я двигаюсь щелчками, как шестерёнка. У меня никогда не прекращается ощущение дежавю! – когда твой голос дрогнул, ты замолчал и скинул руку с плеча. – Достаточно. Сейчас ты просто скажешь, что я сумасшедший, и всё. Он взял двумя руками стакан и отхлебнул. – В этом нет ничего плохого. Это просто особенность, как цвет волос или глаз. Ты закинул локоть на колено и отвернулся в сторону. – Ты не понимаешь. Ты мне даже не веришь. Он хмыкнул. – И ты мне. Ты не смотрел на него. – Здесь сумасшедшие абсолютно все, – он прихлёбывал между словами с забавным звуком. – Мир сумасшедший. Сейчас у всех так или иначе в голове что-то сломано. Ты не знаешь, как я ещё год назад плакал и орал от любого шороха, как у меня дрожали руки, да они и сейчас дрожат, посмотри. Ты обернулся к его несчастной ладони. Он действительно не мог держать её ровно. – Я много кричу, но на самом деле я сам очень тяжело переношу, когда на меня повышают голос. Или начинают угрожать. Я могу расплакаться, – он усмехнулся и скрестил руки пальцами. – Знаешь, ты меня вчера напугал. Я даже не знаю, насколько я был зол на тебя, а насколько я просто тебя боялся. Вот честно, я тебя до сих пор боюсь. Ты ведёшь себя, как солдат, и со своими мечами… у тебя такой голос, будто ты совершенно отбитый на голову… Ты коротко хохотнул. Он сказал: – Пей чай. И ты взял стакан в руку. Он был уже тёплый. – Мне ужасно спалось, – ты сказал. – Ты действительно пролежал почти целые сутки. Я даже думал, нормально ли всё с тобой, – Каркат ответил. И вы немного посидели в тишине. Тебе вдруг никуда не хотелось идти, было тепло и вокруг приятно шуршало. – А я с того времени так и не спал, – Каркат упёрся затылком в ствол, смотря в жёлто-красное облачное небо. – Почему, хочешь спросить? У меня бессонница. Мне снятся кошмары и я боюсь темноты. Уже третий день брожу. Ещё тебя здесь не было, а у меня уже болела голова. – Тогда иди спать сейчас, – ты сел, скрестив ноги. – Я здесь сам осмотрюсь, я справлюсь. Он встал и отряхнулся, нервно оглядывая тебя. – Только ничего не натвори, – в конце концов решился он. – Смотри, я доверяю тебе. *** – Как же вы меня мучаете, как же вы надо мной издеваетесь, ну вот за что, за что, вы мне скажите, твари. Сколько я проспал? Часов шесть, не больше. Я к вам со всей душой, а вы ненавидите меня. Я откинусь так, вы этого добиваетесь? Света – только от луны, время – где-то в районе двух часов ночи. Все молчат и слушают Карката. Его тон выражает очень много страдания, гораздо больше, чем было бы, будь он серьёзен. – Мне так плохо, блин. Шорох и движение. Он опирается кому-то на плечо, тяжело вздыхает и продолжает загробным голосом: – Ну вы же понимаете, что так нельзя жить? Я так загнусь от переутомления, я серьёзно. Кто-нибудь знает, как у меня иногда колет сердце? Я всегда думаю, что вот, наконец, я сдыхаю на радость вам, но хуй там, у меня отходит, и я продолжаю разгребать всё это дерьмище, которым вы каждый день меня кормите. Ох! Господи… Он хватается за грудь, и ему кто-то передаёт блестящий в темноте стакан. Чувствуется какой-то лекарственный запах, он пьёт. – Да, спасибо, ты всегда меня выручишь среди всей этой подставы… Потом он прокашливается и подходит к кому-то другому. – А ты! Какого хуя, это была твоя обязанность смотреть, чтобы такой хуйни не было. Ты не видел и не слышал, как это всё назревало, что ли? Да они орали, как я не знаю, они, блять, окно выбили! Где ты был? Что ты делал? Помощник, называется, да ты ж тунеядец… С момента, когда ты подрался с каким-то мужиком, прошло уже полчаса, но Каркат ещё не всех отчитал, он, можно сказать, только начал. До тебя пока не дошла очередь, но ты уже понял, что тебе тоже всенепременно достанется. Освещая место событий фонариком, он ругнулся с такой смачной и всезначительной интонацией, что тебе даже на пару секунд стало стыдно за своё поведение. Он очень долго кричал на этого человека, потом на другого, третьего, и всё это были не те, кто был непосредственно замешан в случившемся. Он сказал, что ему куда важнее самой ошибки то, почему на неё не среагировала система. По твоему мнению, здесь вообще не было никакой системы, но он так не считал. Всё закончилось несчастным болезненным стоном, когда на горизонте начал заниматься рассвет: – Да идите вы с богом и нахуй, короче. А вы… Каркат развернулся к тебе в голубой тени. Ты сидел на земле, держась руками за рукоятку меча, и позёвывал. Тот, с кем ты поругался, уже давно замотал свои порезы и смотрел в никуда с ненавистью ко всему сущему. Для упавшего со второго этажа он выглядел замечательно. – …я поговорю с вами наедине, парни. Каркат устало протёр глаза и не глядя выставил руку в сторону. Ему подали стакан с двумя таблетками, он посмотрел на них, как на приговор, и сказал: – Сейчас. Пил он долго, громко глотая воду, запрокинув голову и с очень сильно дрожащими пальцами. Удивительно, как он вообще удержал стакан. Затем вы пошли к нему в кабинет – в мрачной тишине, как приговорённые, по тёмной норе коридора, следя за маячком блёклого фонарика и поднимаясь на второй этаж, как на эшафот. Когда вы зашли в синюю от предрассветных сумерек комнату и за вами мрачно закрылась дверь, Каркат выключил фонарик. В молчании он взял с полки подсвечник и, поставив его на свой стол, зажёг вам свечу. Вам, потому что весь разговор вы смотрели за ярким огоньком её пламени и рыжими отблесками на каркатовом лице, похожем из-за глубоких теней на маску. Он разговаривал с вами неожиданно тихим и скорбным голосом, не ругаясь, но бесконечно спрашивая, зачем. У него была вкрадчивая, немного безумная интонация, надрывная, как у переигрывающего актёра, но он не играл. Иногда он запрокидывал голову и начинал отрешённо рассказывать какие-то истории, в эти моменты тебе хотелось куда-нибудь деться, но ты сидел и продолжал слушать. У тебя было мерзко и противно на душе. Он рассказывал тебе про твоего противника и ему про тебя бесконечно долго, убеждая вас в тождестве между вами. Он не знал тебя так хорошо, но в его душу он запустил руки по самые локти и чуть не довёл до слёз взрослого мужика. Ты видел, как он намеренно делает это. В конце концов ты не выдержал: – Да прекрати ты издеваться, уже даже мне плохо. – Нет, – мрачно ответил Каркат со слезливой интонацией. – Теперь мы так и будем жить, вы так хотите сами. Всё это со всеми нами снова случится. У нас в жизни не будет ничего хорошего. Мы будем радоваться, только мучая друг друга. У нас всегда будет грязь, беспредел, разруха и мерзость, потому что мы не способны на большее. Мы будем жить ужасно, потом умрём постыдной и отвратительной смертью, и все будут плевать на наши могилы точно так же, как мы плюём на чужие. Нет, не так, у нас не будет даже могил, потому что мы слишком ненавидим друг друга, чтобы хоронить. Давайте повесим тело на площади и будем кидать в него мусором, это будет гораздо лучше, чем какая-то скучная жизнь, где нас просят простить друг друга. Зачем нам прощать, в этом нет никакой справедливости. Он остановился, затем поднял взгляд над свечой и прошептал с отражением огня в глазах: – Знаете, что справедливо? Бросить скопом как есть нас всех – и под многотонный пресс, чтобы в единую кашу. Так они сделали в одном из… Правильно сделали. Вы молчали. Он задул свечу и дым разлетелся по комнате. – Так что хватит искать справедливости. Здесь нет справедливых решений и правых тоже нет, можно всех наказывать. Но есть жизнь, которая сделает вас счастливыми, и есть та, которая нет. Он встал с кресла, весь на фоне окна мигающий и тёмный, как пятно от солнца в глазах. За коном уже было совсем светло, по небу бежали маленькие облака, с одной стороны подсвеченные жёлтым, и ветер трепал листья растущего во внутреннем дворе дерева. – Не делайте так никогда больше. Потому что в такие моменты я думаю, что мы заслужили всё, что случилось с нами, – сказал Каркат и вышел. Ты и твой противник просто сидели и смотрели друг на друга. Ты снял очки. *** Днём погода испортилась. Небо было белое, а на горизонте тёмное и сияющее чернотой изнутри, солнце размазалось по всем облакам. Дул ветер, собирался дождь. Вы с Каркатом стояли на крыше, он был в джинсовой куртке и шарфе, хотя лето никуда не делось. Всё ещё было тепло, но он всё равно боялся простудиться. – Я знал, что так и случится, в принципе, – сказал он, сунув руки в карманы. – Но иногда лучше не стоять на пути у вещей, которые всё равно произойдут. В этом я согласен с твоей философией. Он медленно пошёл вдоль крыши. Ты пошёл за ним, оглядываясь по сторонам и вниз: везде вокруг его базы были руины. Ты уже и забыл об этом. – Моя философия это не мой личный выбор. Я же говорил, что я просто раб обстоятельств. Мы все, но я чуть больше. Он рвано вздохнул. Чуть позже ты понял, что он усмехнулся. – Выкинуть человека из окна тебя тоже заставили обстоятельства? Ты пожал плечами. – Это был оптимальный способ минимумом усилий победить в драке. Я же не садист, я вообще не люблю драться. Я хотел поскорее закончить. Он обернулся к тебе с отдохнувшим и расслабленным лицом. – Верю. У него на щеке был свеженький пластырь. – Кстати, – сказал ты, подстраиваясь под его медленный шаг. – Тогда, после твоей проповеди, со мной здесь впервые нормально поговорил кто-то, кроме тебя. Он остановился и внимательно на тебя посмотрел. Ты продолжил: – Меня тут все игнорируют, да, но мне всё равно. Я просто хотел спросить, почему ты относишься ко мне так непредвзято? Даже несмотря на… Не дослушав тебя до конца, он ответил: – Я же говорил: ты мне интересен. Я хочу изучить масштабную личность вроде тебя. – Мне кажется, ты скорее хочешь чего-то добиться. Он поправил шарф клешнёй. – Да. Не вижу смысла это скрывать. Я хочу верности и лояльности, хочу найти ключи от тебя. И что? Это моя профессия. – Профессиональный лидер секты? И ты думаешь, я куплюсь на это после того, как ты прямо сказал? Он приподнял бровь и недобро улыбнулся. – Я же вижу, что ты хочешь этого. Ты подошёл немного ближе к нему и сказал нечто, что казалось тебе вписывающимся в ситуацию: – Ты уверен, что именно этого я хочу? До тебя не сразу дошёл собственный намёк и до Карката тоже. Он сначала задумался: нахмурился и поморщился забавно и по-звериному. А потом наклонил голову и посмотрел на тебя снизу таким хитрым, удивлённым и осознанным взглядом, что на секунду тебе показалось, что ничего не случилось ни с ним, ни с тобой, ни с миром. У тебя защемило в груди, потому что такие взгляды словно были вещью из другой эпохи. – Да, ты прав, это было глупо, – сказал ты и отвернулся. Он отвернулся тоже и медленно пошёл вперёд, говоря громко, чтобы перекричать дующий не в ту сторону ветер: – Я тебе по дружбе скажу одну вещь! Если ты видишь человека с пластырем на ебале, то ты можешь быть стопроцентно уверен, что у него есть ВИЧ! Ты догнал его, и он продолжил тише, нервно убыстряя шаг и горбясь: – Я не говорю уже о других пиздецомах. Спасибо за комплимент, это очень лестно, и вообще я совершенно толерантный человек, но я бы к себе лишний раз не прикасался. У меня целый букет венерических. Это очень тяжело вылечить без нормально организованной медицины. – Блин, откуда? – вырвалось у тебя, прежде чем ты сообразил. Каркат резко остановился и глянул на тебя очень зло. – А ты подумай! – по его лицу будто прошлось электричество, каждая мышца яростно напряглась и расслабилась, он закусил губу и закатил глаза, а потом, тяжело вздохнув, успокоился. – Во-первых, там ничего как положено не обрабатывают: ни инструменты, которыми бьют татуировки, ни шприцы, которыми упарывают всех подряд, ни тесак, которым мне отрубали пальцы. Это вообще самое большое чудо в моей жизни, что всё нормально зажило и я не умер заражения, воспаления или чего угодно ещё. Он сделал глубокий вдох. Ты молчал и смотрел на его руки, вдруг замечая на месте средних пальцев не просто пустоту, но маленькие неуклюжие культи. Подрагивающим голосом он продолжил: – Это была приличная часть. Но знаешь что? В первую очередь это скотобойня, а во вторую – большой бордель. Где хочешь или нет, но сексом занимаются все и со всеми. Тебе нужны ещё пояснения? Ты посмотрел в его лицо: его чёрные глаза блестели и горели, он тяжело и быстро дышал через нос, а губы были поджаты. Осторожно поднеся к нему руку и всё равно заставив его вздрогнуть, ты отклеил пластырь и поцеловал его в надпись «уёбище» на чисто выбритой щеке.