Принадлежащие друг другу

      Панорамные окна в кабинете, где заседают Члены Совета, могли бы открывать вид на хрустальные горы с мягкими золотистыми верхушками или бескрайние поля, усеянные белоснежными цветами, но довольствоваться приходилось густой, как мазут, чернотой. Не позволяющая выйти ни одной крупице света за пределы Чистилища, черная масса, волнами накатывала на здание департамента, билась о стены, отчаянно воя и шипя, не в силах преодолеть барьер из стекла и камня.       Для Клементуса не было ничего более унылого, чем созерцать столь мрачный пейзаж и невольно слушать низкочастотный гул, просачивающийся даже сквозь крепкие вековые стены департамента. Работающим в других помещениях повезло больше: они заботливо ограждены от визуального мучения отсутствием окон. Члены Совета должны видеть и слышать Чистилище, чтобы всегда помнить, для чего был выстроен департамент. Будто такое можно забыть.       Клементус мечтал скинуть с себя дорогой костюм, убрать гнетущую телесность, выйти в пространство между мирами. Там красиво и спокойно, там никто не мешает своей пустой болтовней подумать. Именно в пространстве, беспечно паря багровым полотном, Клементус лелеял самые драгоценные воспоминания, чуть ли не снова проживая их. Его дети. Он все чаще возвращался к ним. Его совсем крошечные дети, с озорными глазами и плутовской улыбкой. Сколько приятных хлопот они ему доставили в свое время. Его неугомонная супруга с заливистым смехом и добрыми глазами. Он скучал.       Клементус вынужден находится сегодня не в забытье, бережно перебирая дорогие сердцу моменты, и не дома, где глазу греховно оторваться от красот природы, а в Чистилище — худшем месте во Вселенной.       — Проклятое Чистилище, — печально пробормотал демон, устало прислонив лоб к окну и закрыв глаза. Разбираться, почему разгорелся очередной спор между Членами Совета, не было сил. Клементус для себя уже все давно решил. Какую бы сторону ни приняла кучка сопляков, активно дискутирующих за его спиной, Клементус сделает так, как считает правильным.       — Клементус, Вы что-то сказали? — мелодичный голос юного ангела выбился из общего шума.       — Я сказал, дорогой Эрелим, — с очевидным одолжением начал Клементус, тяжело вздыхая, — что меня удручает слушать ваши бесконечные распри, почти всегда ни к чему не приводящие. Ваши диспуты лишь тратят мое время, которое я мог провести в более приятном месте, — под конец размеренный бархатный голос демона едва ли не изуродовали нотки раздражения, но Клементус вовремя сдержался.       Гвалт стих, оставив после себя несмелые перешептывания. Присутствующим стало любопытно, вступит ли в полноценную словесную борьбу с Клементусом молодой и необузданный Эрелим или разумно откажется от продолжения конфликта.       — Что ж, Клементус, если Вас так обременяют наши собрания и Вы считаете их бесполезными, можете сделать всем одолжение и снять свою кандидатуру с предстоящих выборов, — отраженное в окне гневное лицо ангела вкупе с его нежным, певучим голосом, слегка позабавило Клементуса.       — Поаккуратнее с дерзостью, дорогой Эрелим, — мягким баритоном обратился Клементус к отражению в окне, не удостоив ангела и легкого поворота головы, — Вам сейчас кажется, что Ваше положение не столь уязвимое, чем мое, но эта иллюзия развеется в первый день голосования.       Эрелима было легко вывести на эмоции даже одним неосторожным словом, а когда к нему относились неучтиво так открыто, как это намеренно делал Клементус, ангел сдерживал поток ругательств и свои кулаки с большим трудом.       В ранние годы Эрелим лез в драки при любом разногласии, коих в его секторе всегда хватало даже между детьми. Бился ангел с обидчиками яростно, правда, почти всегда проигрывал из-за хрупкого телосложения и замедленной реакции, но ни поломанные кости, ни порицание обеспокоенных родителей, не могли остановить Эрелима. Свое поведение ангелу пришлось изменить, когда он поступил в академию при департаменте, где показывать свой нрав таким образом — путь, который к успеху не приведет. А Эрелиму очень нужен был успех.       Ангел жаждал быть тем, кто изменит укоренившийся порядок хотя бы в родном секторе. Бунтарство против власти Эрелим считал гиблым вариантом. Он не хотел крови, он желал постепенной смены векторов политических процессов, а это можно сделать изнутри, будучи в системе. Для ангела подобные Клементусу воплощали в себе корень всех зол: жесткая иерархия в обществе, управление ограниченными природными ресурсами конкретными Членами Совета, растущая преступность, коррупция. И каждый раз, видя на собраниях самодовольную, скучающую рожу демона, Эрелиму хотелось, как в детстве, затеять славный мордобой.       — Клементус, Ваше время прошло, пора с этим смириться и покинуть эту должность с достоинством. В нынешней ситуации за Вас могут проголосовать лишь умалишенные.       Демон ухмыльнулся и вновь смежил тяжелые веки. Напряженная тишина в кабинете нуждалась в быстрой милосердной смерти, но Клементус не спешил поспешно отвечать, он наслаждался легкой вибрацией стекла, которое долгие лета стойко выдерживало удары черных волн. Вибрация, несмотря на свое омерзительное происхождение, была приятна демону, она умудрялась упорядочивать мысли в беспокойной голове.       Эрелим, конечно, наглец, однако Клементус ясно себе представлял, что ангел озвучивал мнение, если не всех Членов Совета, то точно большинства. Только это большинство при личных встречах относилось к демону с пиететом, не стыдясь демонстрируя трусливое и лживое уважение, а когда Клементус покидал собрание, довольный вышколенной игрой в фальшивое почтение к его персоне, оставшиеся в кабинете, не стесняясь в выражениях, поносили и бранили ушедшего так же изысканно, как ранее, смотря глаза в глаза, рассыпались в льстивых речах.       Эрелим был неприятен Клементусу своим нескрываемым стремлением вести прозрачную политику, настойчивостью в делах, касающихся упразднении коррупции в департаменте, упорным ратованием за равные права для всех граждан. Однако, не испытывая симпатии к ангелу, Клементус не питал к нему презрения: в внушительный, по мнению демона, список недостатков Эрелима никак нельзя было включить подхалимство и угодничество. Выступая открыто против Клементуса ангел в первую очередь наступал на горло остальным лицемерам и делал это, без сомнения, полностью осознавая все риски.       С первого взгляда на Эрелима, когда ангел только проводил предвыборную кампанию, с первых его пылких речей о свободе и равенстве, с первой гримасы отвращения, адресованной лично Клементусу, демон увидел прошлого себя, давно погребенного за свою непомерную глупость, за мальчишескую наивность, за безрассудную веру. Осознав всю иронию, Клементус не смог избавиться от чувства жалости к ангелу, который, если продержится достаточно долго на своем посту, непременно разочаруется в своих нелепых идеалах, а поправ неприкосновенные раннее принципы, превратится в то, что сейчас ненавидит всем своим естеством. Клементус уже прошел этой дорогой и с облегчением может сказать, что перестал себя бичевать за принятые решения, от которых прошлый он пришел бы в ужас.       Именно жалость толкала Клементуса к ответу на выпад ангела, ответу злорадному, но честному.       — Дорогой Эрелим, Вы говорите, что пришло мое время, а знаете ли Вы, сколько раз я слышал подобное от подобных?       Ангел, удивленный тем, что после долгой тишины, Клементус заговорил, лишь изогнул светлую бровь на вопрос. Демон, не ожидая ответа, продолжил:       — Таких заявлений было предостаточно. Первый раз я это услышал от близкого друга. Слова были иные, но смысл схожий: или меняйся или уступи место другим. Признаюсь, меня это сильно задело. Потом меня предали, да еще сделано это было с историческим размахом. После были другие, но их слова для меня уже не имели значение, пустой звук. Как и Ваши слова, Эрелим. Вы все, — Клементус повернулся, окинул взглядом пять Членов Совета, — для меня ничего не значите, — тело демона двинулось с места, медленные шаги звучали ритмично с тихими словами. — Моя тень падала на раскаленный песок в тот день, когда вся армия была уничтожена кучкой людей, я бродил голодный по Чистилищу и разрывал всех на своем пути за ничтожную человеческую душу, я бился с ангелами и с ними же планировал лучшее будущее, я видел, как начинали строить фундамент департамента, я один из первых сел за этот стол, я открыл научный отдел, который прекрасно показал себя, подарив нам жнецов, я отчаянно пытался разрешить гражданские конфликты, внедряя новые реформы, я держал на руках кровавые тела моих детей, пока друг, с которым мы шли бок о бок, в революцию играл, правительство свергал, я подавлял мятеж, я произносил речь над горой трупов и я улаживал все процессы после чертового восстания, — Клементус подошел настолько близко к Эрелиму, что тому пришлось встать, дабы не испытывать дискомфорт из-за нависающей фигуры демона. — Я был, есть и буду, Эрелим. И плевать я хотел на вашу прозрачную политику, на вашу картонную нелепую демократию, на ваше равенство и справедливость. Можете хоть сутками стачивать языки, обсуждая, какой я тоталитарный урод, как я не даю народу свободу, как я провожу чистки, выискивая неверных режиму. Я управляю теми секторами, от ресурсов которых зависят все от мала до велика…       — Заключено соглашение, Клементус! — ангел не выдерживает напора, перебивает демона, выкрикивая фразу в лицо оппоненту, в надежде, что тот хотя бы на шаг отступит, чтобы не чувствовать себя неуютно от почти интимной близости.       Клементус не только не отходит, он не спеша наклоняется к уху ангела и шепотом произносит:       — Дорогой Эрелим, можете засунуть это соглашение в Вашу прекрасную задницу. Клементус с обворожительной улыбкой возвращает свой взгляд на Эрелима, наслаждаясь тщетными стараниями ангела держать невозмутимым лицо, но пляшущие ромбики в глазах выдают его злость. Эрелиму хочется сломать нос демона своим лбом, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя лучше, но ангел сдерживает свои порывы.       — Дорогой Клементус, — от такого обращения у демона улыбка становится шире, — Вам, вероятно, давно не разбивали Ваше прелестное лицо.       Демон смеется искренне, громко.       — Дорогой Эрелим, — со снисхождением заговорил демон, отсмеявшись, — даже если вы поведете себя столь недипломатично, расстановку сил это никак не изменит. Вы только зря собьете костяшки на Ваших изящных руках.       Ангел сдерживает себя из последних сил, в тайне рассчитывая, что кто-нибудь из присутствующих их разнимет, но Члены Совета будто превратились в статуи, жадно ловящие каждое слово.       Демон лукаво улыбается, откровенно провоцируя. Эрелим хоть и взбалмошный, но не идиот. Ангел понимает, если он и впрямь ударит Клементуса, то помимо секундного удовольствия, эта выходка принесет ему много проблем, его и посадить могут за рукоприкладство.       Эрелим благоразумно выбирает другую тактику. Учитывая разницу в росте, ангел резко притягивает за затылок Клементуса, чтобы точно также прошептать тому на ухо:       — Знаешь, демон, ты прав, марать свои руки о такую мразь я не стану, — Клементус, сперва поддавшись ангелу из-за неожиданности, осознав всю неудобность своей позы, пробует высвободится, но Эрелим помимо крепкой хватки за волосы, другой рукой, больно сжав плечо, пресек деликатные попытки демона вырваться. Теперь либо Клементус дослушает ангела в таком положении, либо сам начнет драку. — Но ты не думай, что можешь безнаказанно творить все, что тебе вздумается. Я упорный, и с этого момента ставлю своей целью выжить тебя, гнида, с этого поста.       Ангел отпускает Клементуса, у которого на лице остается нахальная улыбка, и на голове чернявые густые волосы полностью растрепаны.       Демон не может не признать, что этот инцидент немного скрасил его тягостное пребывание в департаменте.       — Дорогой Эрилем, Вы лучшее, что могло случится со мной за этот мучительный визит в Чистилище, — Клементус, не скрывая веселья в голосе, фривольно поправляет красный галстук ангела. — Вот Вам совет от мрази и гниды, как Вы ласково выразились, — тон демона внезапно стал серьезным, а лицо каменным, но руки Клементус с узла галстука не убрал, — выберете себе соперника по силам, если желаете сохранить жизнь. И это не угроза, это скромное наставление.       Демон наконец-то отходит на значительное расстояние от Эрелима, который не собирается на последнюю фразу отвечать, лишь смотрит свирепо исподлобья. Ангелу парировать нечем, он и так дал маху сегодня.       Клементус опять поворачивается спиной к присутствующим, демонстрируя, что маленькое представление окончено и можно продолжать обсуждать важные темы. В кабине постепенно начинают звучать голоса Членов Совета, и полемика о предвыборной кампании обретает второе дыхание.       Клементус вновь ловит дребезжание стекла, пока завывания Чистилища сливаются в мучительную какофонию с многоголосым гулом. Он не может сейчас покинуть собрание, как бы того ни желал. Такой поступок сочтут за слабость. Его позиция пугающе шаткая. Выборы скоро, и он их выиграет, сомнений нет, но потом, через тридцать лет, последуют следующие, еще через тридцать следующие. Народ из первых четырех секторов с каждым годом становятся все недовольнее.       «Как долго я продержусь?», — лихорадочно размышляет Клементус, смотря в черную даль.       Вся бравада демона, которую он с апломбом произнес пару минут назад, не больше, чем блеф. Нужно предпринимать активные действия, чтобы остаться на плаву.       «Какие у меня есть варианты?»       Раньше Клементус делал ставку на засекреченные разработки научного отдела, где он и его команда пытались найти замену человеческой души. При успешном исходе, запатентованное изобретение обеспечило бы Клеменусу вечную славу, и тогда речи не шло о том, что он может лишиться места среди Членов Совета. Демон потратил немало сил и ресурсов на эту затею, но все тщетно. Проект был закрыт, команда распущена, кроме двоих: друга, который до последнего радел за идею избавиться от сильной привязанности к человеческим душам, тем самым упразднив голод в секторах, и выдающейся ученой, блестяще себя показавшей в создании жнецов. Демон поделился с ними безумной идеей, что не давала ему покоя долгое время. Идея заключалась в соединении человеческой души, отделенной от тела, с естеством. Клементус предполагал, что искусственно выведенные существа, не обладающие собственным интеллектом и разумом, станут прекрасными безропотными солдатиками. Владея такой силой, можно быстро подавлять смуты среди народа.       «Идея с “пряником” не сработала, но задумка с “кнутом” может выгореть».       Так закончил свою речь Клементус, обращаясь только к двум слушателем. «Ты заигрался, Клементус! Власть тебя изуродовала! Разве ты не видишь, в какой мрак приведет твое правление?»       Клементус искренне не понимал, почему его идею близкий друг воспринял настолько враждебно. Только спустя года демон понял, насколько они по-разному смотрели на мир.       Ученая, Ханна Анафелоуз, напротив, воодушевилась, расценив это, как потрясающую возможность для новых открытий. Очарованная Клементусом и перспективами, Ханна сделала все возможное, чтобы воплотить в реальность задумку, однако, после многих провальных экспериментов, пришлось с горестью признать: соединить душу и естество неосуществимо. Клементус, смирившись, приказал прекратить исследования и уничтожить всю документацию. Ханна предприняла последнюю попытку решения загадки, выдвинув смелую гипотезу: душе требуется сознание, чтобы присоединить к себе естество, в противном случае естество бесконтрольно пожирает душу. Из этого следовало, что эксперименты надо проводить в мире людей, на живых подопытных. Клементус категорически пресек рвение Ханны экспериментировать на людях, осознавая, какой может быть масштаб последствий, если про это прознает Морэль.       За время проведенное вместе Ханна и Клементус сильно сблизились. Оставив мечту в прошлом, они создали двое детей, горячо любимых ими обоими. Прекрасная семейная жизнь прервалась Первым Восстанием, которое кровавым мессивом прошлось по всем секторам. Дети погибли. Ханна, безутешная, оплакивала детей и порицала себя за крамольные мысли: «если бы Клементус позволил мне продолжить эксперимент, и он обернулся удачей, смогла бы армия существ уберечь ее детей от смерти?». Ханна гнала эти мысли прочь, но горе утраты было сильнее. Клементус все видел и все понимал, он не стал возражать, когда Ханна покинула департамент и стала отшельницей. Он ее отпустил.       Его друг, ответственный за весь кошмар, сумел скрыться, избежать суда. Все, кто был с ним связан, были казнены, но до зачинщика Клементус так и не смог добраться. Столетиями шли лихорадочные поиски, оказавшиеся абсолютно безрезультатными. Впоследствии ажиотаж приутих, в памяти поблекли воспоминания, и усиленные поиски прекратились.       Недавно по департаменту пронесся слух, якобы в мире людей пара жнецов видали демона, похожего на давнего друга. Все отнеслись со скепсисом к новости, но Клементуса она сильно заинтересовала. Он устроил допрос жнецу, некому Греллю Сатклиффу, осужденному по нескольким статьям. Выяснилось, что Сатклифф вступал в прямое столкновение с отшельником, зовущим себя Себастьян. Рядом с этим отшельником был замечен человек, очевидно заключивший с демоном контракт. Первым импульсом было немедленно поймать этого Себастьяна, и если он тот, кого Клементус так долго ищет, взять под стражу и судить по всей строгости, но потом, в полной мере осознав свое плачевное положение на политической арене, демон подавил свой порыв. В его голове стал зреть план. Если все удастся, то Клементус сможет не просто остаться одним из Членов Совета, он изменит настроение в обществе в пользу себя. Демону так часто сопутствовала неудача, что он уверен: в этот раз все получится, иначе быть не может.       Под вибрацию стекла, под приглушенный рокот вязких черных волн, периодически ловя в отражении до нелепости больших окон взгляд разгневанного Эрелима, демон окончательно отвечает сам себе на вопрос.       «Какие у меня есть варианты?»       Он разыщет Себастьяна и предложит ему то, от чего невозможно отказаться.