Дикоцветущая молодость

Он просыпается перед самым рассветом. Сначала веки едва подвижны, однако постепенно движения глаз становятся быстрее. Мужчина видит сон. Его дыхание всё более поверхностное и прерывистое, красивый рот приоткрывается и по палате разносится эхо его тихого стона. Прилипшие ко лбу от пота светлые волосы обрамляют лицо словно нимб. Недельная щетина, впавшие щёки и слишком острые черты лица выдают в нём давно не приходившего в сознание. Но вдруг глазные яблоки совершают последнее безумное движение и глаза распахиваются. Впервые за девять дней. Вместе с сознанием к совсем ещё молодому мужчине возвращается и голос. Последним отголоском сна в реальность врывается крик. Чистые голубые глаза безумно блестят в предрассветных сумерках. Всё тело чертовски болит. Сложно даже думать о движении. Наконец мужчина находит в себе силы пошевилить пальцем. Затем медленно сжимает кулак и снова распрямляет, но над одеялом рука лежит уже ладонью вверх. Круговое движение кисти. Сгибание в локте. Блондин ухмыляется своим победам и, чтобы закрепить успех, вскидывает руку вверх над собой в ставшем за столько лет привычным приветствии. «Хайль Гитлер. Или доброе утро, как предпочитаете». Мужчина откидывает голову назад, насколько это позволяют плотные перьевые подушки, и смеётся во всё горло. Неожиданно совсем рядом с его койкой шуршит ткань и через секунду появляется свеженькое личико медсестры. Руку блондин не опускает. Мужчине смешно и неловко. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, он говорит первое, что приходит на ум: –Хайль Гитлер! –Хайль, — неуверенно отвечает девушка. По её скромному мнению, покойникам стоило бы лежать тихо, а не приветствовать вождя предрассветными криками. Блондин хохочет ещё сильнее. Затёкшая рука падает на жёсткий матрас. Что ж, свой долг он выполнил, можно умирать дальше. Девушка же наконец позволяет себе улыбнуться. Ну подумаешь, решил тяжелораненый прийти в себя и отдать честь фюреру. Девять дней терпел, бедняга. Одно слово — солдаты. Она слышала, что русские за всё благодарят Сталина, а у них в отделении теперь появился симпатичный немецкий аналог. Обоим сложно остановиться. Смех болью отдаётся в правой части живота, и мужчина начинает задыхаться. –Я позову врача! — медсестра подпрыгивает на месте от испуга. — Стой! Я просто… Сейчас пройдёт, — больной жестом останавливает медсестру. — Что там у меня? С животом? Девушка с жалостью смотрит на него. –Четыре ножевых ранения. Инструмент того… Вам оставили. Немец снова смеётся-задыхается. –Постой. Ты же меня, милая… Без ножа режешь, — из последних сил шепчет мужчина. Из угла комнаты каламбуру смеётся кто-то третий. –Я за врачом, — окончательно смущённая девушка скрывается за ширмой. –А нож отдать? Мне же его… Вроде как подарили. Неизвестный снова смеётся. Вместо врача материализуется ещё одна медсестра, судя по всему, старшая. Она смотрит долго и протяжно на очнувшегося, даже укоряюще. Немец хочет поприветствовать и прелестную фрау, но сил уже нет. Та щупает его пульс и едва не лезет осматривать зубы. –Чудо, просто чудо. А мы тебя уже хотели выкинуть, по правде говоря. –Это за что же? –За то, что на перекличке молчишь, когда тебя спрашивают. –Так я же по уважительной причине. Я был погружён в себя, много думал. –Как же. О чём же ты думал, когда нож животом ловил? –О величии рейха, моя исцелительница! Придушенный смешок из угла палаты одобрил неоднозначную шутку. –Да и тяжёлый ты слишком. У нас одни девчата работают, фигуру берегут, а тут вы на своих пайках отожравшиеся. Сестра не говорит, что во время операции на него смотрели, затаив дыхание, и плакали все девушки, даже она сама, когда мужчина не приходил в себя. –Помнишь хоть, как зовут тебя? И давай без шуточек. –Томас. Томас Вайц. –Хорошо, Томас. Помнишь, что с тобой произошло? Мужчина задумался. –Да, — наконец кивнул он.