Сказание о Белом Демоне

      Я родился в Нагасаки. Это огромный город рядом с морем, где жизнь текла и бурлила, не останавливаясь. Торговцы разворачивали свои палатки, люди сновали туда-сюда, рассматривая товары местные и заморские, удивлялись диковинкам, сетовали на правительство и жили в труде и радости. В конце периода Муромати наш город стали посещать красные варвары из разных морских держав, которые находились далеко от нас. Но потом новому сёгуну не понравилась вероисповедание чужеземцев, и он закрыл страну на замок, оставив маленькую щелочку — искусственный насыпной остров рядом с Нагасаки — Дэдзима.       Но все равно иногда эти люди проникали в город и так сталось, что один из них столкнулся с моей матерью. От их порочной связи получился я. При каких обстоятельствах это произошло — неизвестно, никто не рассказывал мне эту страшную тайну, и только спустя года я понял, почему она так поступила. Это было ради нас.       После рождения волосы у меня долго оставались светлыми, дабы скрыть это, мать постоянно красила мою голову какими-то смесями, чтобы моя белая голова не так сильно выделялась. Но люди все равно шептались за спиной, что я не такой. Что я ребенок демона. Что я не должен здесь жить. Первый дефект. В правом глазу виднелась светлая отметина, печать, которую наложили на меня с начала моей жизни. Второй дефект.       — Не играй с ним, навлечешь на нас несчастья!       — Не разговаривай с ним, а то демон прилетит тебе в рот!       — Не смотри в глаза ему, а то будешь проклят!       Со временем я остался один, никто из соседских ребят не хотел со мной играть. Родители, полные предрассудков, наказывали своим детям, чтобы они не водились со мной, я же был отродьем демона.       Чтобы прокормить три рта: двух старших сестер и меня, мать работала на полях, а отец ходил в море. Денег, которые получала мама, едва хватало на рис, а от улова отца зависел наш обед. Мы были малы, чтобы работать, поэтому помогали по хозяйству. Всем заведовала старшая сестра, она готовила нам еду, смотрела за остальными, прибиралась; мне было поручено помогать в уборке, бегать на рынок за продуктами или в лес за чем-нибудь съедобным: будь то ягоды, грибы, корни или листья растений. Я отвечал за некоторые дела по дому: подмести земляной пол, разжечь огонь в хибати, подделывать дырки в раздвижных дверях, которые постоянно образовывались. Бумагу настолько давно не меняли, что от малейшего сильного порыва ветра, она могла разорваться. Вторая старшая сестра, несмотря на юный возраст, помогала зарабатывать матери деньги, работая с ней на полях.       Отец всегда старался избегать меня и по возможности не общаться, он прекрасно понимал, что я не его ребенок. Я и на мать не был особенно похож, но она немного заботилась обо мне, старалась относится ко мне, как к остальным, ведь я был ее частью. Сестры всегда тепло принимали меня, как и я их, они не делали различия между соседскими детьми и мной. Для них я был такой же, как и все.       Я понимал, что каждому в семье жилось с тяжким бременем на душе. Этим грузом был я. Я это чувствовал и знал: по косым взглядам соседей, по обсуждениям, по нервному и напряженному молчанию, когда я проходил мимо. Но никто никогда не говорил мне, что я мешаю, что я лишний. Чужие это подразумевали как нечто естественное, родные просто молчали. В их глазах я видел горечь тяжелой ноши, они пытались создать иллюзию семьи, где нет места моим отличиям ото всех. В конце концов, это стало невыносимым: все в открытую говорили, что мать обесчещена, отец — ни на что не годный тряпка, а я… про меня уже было понятно.       Я часто задумывался, почему меня не убили, когда я появился на этом свете? Без меня они легче существовали бы на этой земле, не выслушивали гадости. Почему оставили? Зачем? Для чего?       Иногда в голову закрадывались ужасные мысли: а что если я сейчас закончу? Принесу облегчение всей деревне. Убью демона, который живет во мне. Но я не мог. Что-то останавливало меня каждый раз. Я трус. Так я и проживал никчемную жизнь, боясь ее прервать.       Мать приходилось защищать от нападок местных мужчин, которые задирали ее не только словами (этим ограничивались женщины), но и кулаками. На местную ребятню, вторившую взрослым, мы уже не обращали внимания: они все равно не поняли бы, даже если получили бы за колкие слова. Поэтому на рынок отправлялся отец или я в сопровождении старенького ножика, который нашел в канаве. Деревянные ножны были перепачканы в грязи, въевшуюся внутрь, на клинке имелись зазубрины и ржавчина. Но даже этот нож, который даже оружием не назовешь, успокаивал мою трясущуюся душонку.       В тот день я шел за матерью, стараясь не наступать на ее тень, я воображал, что незаменимый вассал какого-нибудь большого и знатного самурая. Витая в облаках, я не заметил, как мать остановилась, и врезался в нее. Выглянув из-за спины, я увидел, как какой-то мужчина, брызгая слюной во все стороны, ругает мать, перечисляя все плохие слова.       — О, с ней это исчадье! — заметив меня, сказал он. — Посмотрите, люди, на это отродье от нечистой женщины, которая…       — Замолкни. — Слова сами вырвались изо рта, будто внутренний демон проснулся и решил поговорить с миром. Внутри все закипело, переворачиваясь и извиваясь. Я не мог больше слушать эту грязь, которая лилась на мою мать.       — Что? Что ты сказал, гаденыш, повтори?       Мужчина оттолкнул мою мать так, что она упала на землю.       — Замолкни, — повторил я, направляя ножик на незнакомца.       — А-а? Ты направляешь на меня свой меч? Да я тебя голыми руками возьму!       В мое сознание проник туман, застелив непроглядной дымкой. Я ничего не ощущал, мои глаза были закрыты, уши ничего не слышали, чувства притупились. Рука поднялась вверх и мягко соскользнула вниз. Очнулся я, когда услышал испуганные возгласы рядом с собой.       — Убил! Убил! — слышалось со всех сторон.       Моя мать испуганно смотрела на меня, а я видел только алую полосу на теле обидчика, которую сделал своими руками с помощью этого меча. Я не осознавал, что сделал что-то плохое, я ведь не убил, я всего лишь ранил, потому что защищал мать, слабую и беззащитную женщину, как мужчина, я обязан был это сделать… Но никто не желал это признавать.       — Убийца! Убийца!       — Ему так мало лет!       — Отродье!       — Нет ему места среди нас!       Я не выдержал, жестокие слова сами слетели с моих губ, я хотел, чтобы люди замолчали, а они, как надоедливые насекомые, кружились вокруг, жужжали, мешали, гадили.       — Замолкните! Или окажитесь на его месте.       — Не говори так, Акихиро… — послышался слабый и хрипловатый голос матери.       Я ничего не ответил ей. Она знала, что по-другому я не смог бы поступить, у меня не было выбора. Мы видели это только вдвоем. Все остальные видели только кровь.       — С ног до головы покрытый кровью вылитый демон. Со временем ты причинишь боль своим близким и обречешь их на отчаяние. Ты уничтожишь и друзей, и врагов своих. И взвоешь ты тогда от одиночества, — послышался низкий голос старейшины.       — Замолкни. Первым на уничтожение будешь ты, — не сдержался я.       Казалось, в моем теле проснулась другая сущность, которая произнесла эти страшные слова. Я не чувствовал раскаяния, но страх крепко держал меня за плечи. Дрожь пробрала меня, руки затряслись, от осознания поступка ком подкатил к горлу, дыхание сбилось. Я поднял оружие на живого человека, который так же, как и я ходил, дышал, смотрел на мир и ощущал его. А я… чуть не лишил его жизни.       — Всю семейку следует сжечь! Они все отродья демонов!       — Отомстим!       — Убьем!       Со всех сторон послышались призывы убить нас.       — Перестаньте! — прервал их старейшина. — Если он искупит свои грехи, мы помилуем остальных.       Я посмотрел на окровавленный нож и с силой сжал его.       — Слишком просто умереть от собственной руки. Пускай меня сожрут голодные звери! — выкрикнул я.       Я просто трус. Третий дефект.       — Извини, матушка, — я повернулся к матери, еле сдерживая слезы. — Передай всем, что я их любил. Простите.       Стремглав я помчался в сторону леса, не разбирая дороги. Слезы затуманивали глаза, срываясь, они размазывались по щекам и улетали вниз. Споткнувшись об корягу, я кубарем полетел в овраг.       Я боялся умереть. Поэтому убежал.