Две курсовые работы Акутагавы Рюноске

Когда Ацуши наконец закрыл кран, его пальцы покраснели от слишком высокой температуры воды. Руки буквально горели, и кожа даже немного чесалась. Накаджима тупо уставился на свои ладони. — Что же я делаю? Почему всё так? Если бы на его месте был кто-то другой, то Ацуши мог решить, что этот человек просто завидует, но сам он подобного точно не ощущал. Накаджима был рад за Рюноске и гордился его успехами, иногда вспоминая, каким Акутагава был, когда они только начали общаться. И всё благодаря Дазай-сану! А теперь они оба в России, далеко-далеко! В своём последнем коротком сообщении Рюноске написал, что скоро сядет в поезд до Санкт-Петербурга, но ничего не рассказал о Дазае Осаму. Ацуши не знал, что и думать. Конференция была уже не за горами, а преподаватель куда-то пропал. Только представив, что могло бы произойти, не отправься Накахара-сан вместе с ними, Накаджима ощутил, что скоро сойдёт с ума от волнения. Даже перед экзаменами его так не трясло. Ацуши сжал в кулаки дрожащие руки и, закрыв глаза, прижался лбом к шкафчику для посуды. Странное потерянное состояние всё никак не желало оставить его в покое. Он точно больше не злился на Рюноске. Да и нельзя сказать, что до этого он тоже был уж слишком зол. Приходилось признать, что внезапный отъезд Акутагавы совсем выбил его из колеи. Ацуши отвык быть один. Ему вдруг стало очень страшно. Ещё и в груди как-то неприятно жгло. Будто всё там внутри тоже ошпарило кипятком из-под крана. Ацуши вздохнул. Странное чувство никуда не девалось. В этот момент раздался телефонный звонок. Накаджима вздрогнул всем телом и резко распахнул глаза. Молниеносно нащупав телефон в кармане домашних штанов, Ацуши ответил буквально через секунду, даже не посмотрев, кто звонит. Он подсознательно ожидал услышать Рюноске, поэтому не смог скрыть разочарования в голосе, когда здоровался с Кёкой. Девушка не могла этого не заметить, но всё-таки предпочла пропустить мимо ушей и первым делом похвасталась тем, что смогла получить тройку на пересдаче. Ацуши сдержанно поздравил её и был в ответ приглашён на вписку по случаю закрытия сессии. Соглашаться ему не хотелось от слова совсем. Накаджиму стало подташнивать только от мысли, что придётся куда-то идти и с кем-то разговаривать. Да даже слушать хоть кого-то сейчас не слишком-то хотелось. Но и дома торчать не было желания. Потому что всё это было не то. Но кроме Рюноске пока ничего не казалось ему тем, что нужно, поэтому Ацуши совсем растерялся. А Кёка на том конце провода всё никак не унималась. — Если так не хочешь идти один, возьми с собой Акутагаву! Ацуши уже привычно принялся представлять, как здорово они с Рюноске смогут провести время вместе, но тут же одёрнул себя. Сейчас Акутагава был очень далеко и точно не сможет составить ему компанию. Не успев ещё толком расстроиться из-за этого, будто бы сейчас он мог загрустить ещё сильнее, Накаджима запоздало понял, что никогда не видел Рюноске на вписках их курса и до сих пор не знает, как тот относится к алкоголю. Почему-то Ацуши казалось, что его друг был из тех, кому даже одна бутылочка пива развязывает язык. Накаджима ощутил острую необходимость проверить это в ближайшее время и на всю жизнь вперёд наслушаться рассказов Акутагавы. А то вдруг тому вскоре снова взбредёт в голову поучаствовать ещё в какой-нибудь конференции за пределами Йокогамы! Но пока об этом совсем не хотелось задумываться. Ацуши заставил себя вникнуть в болтовню Кёки. Ещё со времён их почти что дружбы Накаджима прекрасно помнил, что ей всегда мастерски удавалось убалтывать его на всякие сомнительные авантюры. Стоило девушке вбить себе что-то в голову, как она превращалась в очень опасное для окружающих оружие, которое так и норовит сбить каждого с истинного пути. Ацуши уже не раз попадался на это. В случае с Кёкой любая идея, даже первоначально встреченная категоричным отказом, каким-то чудесным образом в конце концов обязательно получала одобрение. Да и ещё подхватывалась с таким энтузиазмом, что любо было посмотреть. Благодаря Кёке, или же вернее из-за неё, Накаджима уже не в первый раз оказывался там, где до разговора с девушкой совсем не собирался появляться. И если обычно Ацуши прощался с Кёкой, тая́ в душе разочарование или недовольство, то в этот раз он почувствовал, что даже немного рад тому, что она решила позвонить, дав ему хоть какую-то мотивацию выйти из дома. Накаджима неторопливо собрался, потратив чуть больше времени, чем нужно на выбор одежды. Маршрут до почти позабытого адреса всплыл в голове сам собой. И вот Ацуши уже сидит на стареньком диване в окутанной сигаретным дымом комнате и чуть подёргивает ногой в такт ритмичной громкой музыке, давно перебудившей всех соседей. Алкоголь проскальзывал в горло обманчиво легко, словно обычная вода, чуть обжигая на вдохе и даря приятное тепло на выдохе, успокаивая сознание Ацуши обманчивым упованием на то, что это поможет скоротать время до возвращения Рюноске. *** До этого дня Акутагава Рюноске ещё никогда не слышал столько ругательств на французском языке. Он не понимал ни слова, но по взбешённым интонациям Накахары-сана, который едва не дымился от клокотавшей внутри ярости, быстро догадался о назначении всех цветастых и на редкость мелодичных выражений, градом обрушивавшихся на голову наконец соизволившего объявиться Дазая Осаму. Невозмутимости Дазай-сана Акутагава мог только дивиться и завидовать. Рюноске ещё никогда не встречал человека, который после подобного ругательного речитатива, обращённого вне всяких сомнений именно в его сторону, был способен так вальяжно улечься на нижней полке плацкартного вагона и за считанные секунды провалиться в глубокий спокойный сон. Уже погружаясь в тёплую дрёму на верхней полке, Акутагава вдруг подумал, что Дазай-сан скорее всего тоже не знает французский. Рюноске спал беспокойно. Среди ночи его несколько раз будил громкий стук колёс и голоса случайных попутчиков. Засыпая, Акутагава чувствовал тяжёлую усталость, заставлявшую раз за разом прокручивать в голове события уходящего дня на манер заевшей пластинки. Как в тумане Рюноске вслед за Дазай-саном и Накахарой-саном добрался до своего места в вагоне, не забывая сонно глазеть по сторонам, чтобы потом всё подробно пересказать Гин и Ацуши. Идти пришлось по тесному проходу, в который постоянно высовывались другие пассажиры. Несмотря на поздний час они оживлённо переговаривались и передавали друг другу свёртки и пакеты с чем-то, лишь отдалённо напоминающим еду и пахнущим чрезвычайно подозрительно. Среди этой суматохи отчаянно надеющийся никому не отдавить ноги Акутагава ощущал лёгкое головокружение и ослепительное счастье, перемешавшееся в его душе с волнением. Дазай-сан в тесном, гудящем десятками голосов вагоне чувствовал себя как рыба в воде. Он бодро лавировал между толкающимися около полок людей и первым делом потащил Накахару-сана и Рюноске к проводнику, чтобы получить постельное бельё. Акутагава молча следовал за преподавателями, внимательно глядя по сторонам и про себя удивляясь свёрнутым под потолком, как гигантские роллы, одинаковым полосатым матрасам с начинкой в виде подушек и тесному нагромождению полок. Пару раз он даже зацеплялся лямкой рюкзака за странные плоские подстаканники, торчавшие почему-то в проходе под каждой полкой. После того как Рюноске трижды больно ударился о них локтём, ему стало казаться, что таинственные подстаканники имеют ещё какое-то особое назначение, понятное только тем, кто пережил хотя бы одну длительную поездку на поезде по России. Сон в шумном вагоне мог стать недостижимой мечтой для привередливых путешественников. Вечер вопреки обыкновению в этот раз не принёс с собой прохладу, так что, едва добравшись до своей полки, Акутагава почувствовал, что весь взмок. Далее его ждало ещё одно испытание. Все «роллы» с матрасами и подушками преспокойненько расположились на третьей полке почти под самым потолком. Глядя на них запрокинув голову, Рюноске даже немного растерялся. Накахара-сан, всё ещё не переставший злиться, застыл с ним рядом, скрестив руки на груди и всем своим видом выражая презрение ко всему миру в общем и к Дазаю Осаму в частности. У того явно чесался язык сморозить какую-то колкость, но она почему-то так и не слетела с его губ. Вместо этого Дазай-сан быстро скинул ботинки, залез на нижнюю полку, потом правой ногой встал на торчащий в проходе странный подстаканник, оказавшийся на самом деле ступенькой, другой ногой оттолкнулся, чтобы забраться повыше, и вмиг сбросил один из «роллов» прямо в руки Накахары-сана. Затем он так же быстро спустился, словно уже не раз проделывал подобные акробатические номера прежде, и, не успел Рюноске и глазом моргнуть, выхватил у Накахары-сана матрас и ловко расстелил одно спальное место. Напевая что-то понятное ему одному, Дазай-сан в два счёта застелил постельное бельё. — Чуя, располагайся! А мы с Акутагавой... — Дазай-сан вдруг вспомнил о присутствии притихшего Рюноске, которому всё сильнее начинало казаться, что он увидел что-то такое, что ему видеть было не положено, — Мы с Акутагавой сходим за чаем. Рюноске молча закинул рюкзак на свою полку и поплёлся за преподавателем обратно к проводнику покупать чай. Желающих кроме них оказалось не слишком много, Дазай Осаму подгадал всё так, что они пришли, когда большая часть пассажиров ещё была занята обустройством спальных мест. Чай продавали в высоких стаканах с медными подстаканниками, добавляя столько сахара, что даже у Рюноске от увиденного свело скулы. Обратный путь до полок был полон опасностей. Акутагава не без оснований боялся невзначай окатить кого-нибудь из пассажиров из своего стакана. Всё обошлось, однако на этом сложности не закончились. Взгромоздиться на верхнюю полку Рюноске удалось с трудом. С непривычки он сначала больно ударился головой о потолок и чуть не свалился в проход, успев пару раз пожалеть, что не владеет французским языком так же виртуозно как Накахара-сан. Забраться на своё место у Акутагавы получилось только со второй попытки. Рюноске постарался устроиться поудобнее, изо всех сил пытаясь не думать о том, что утром ему ещё предстоит спускаться с полки вниз. В приюте Акутагаве так и не представилась возможность поспать на верхнем ярусе двухэтажной кровати. Когда он был совсем маленьким, ему ещё было страшновато, а увещевания Гин только подливали масла в огонь. Позже верхние места всегда доставались другим ребятам. Поэтому в этот раз Рюноске специально взял билет на вторую полку, понадеявшись, что спать там будет безопасно. Он и не подозревал, что вся смелость и самообладание, которые он копил до своего выступления на конференции ему понадобятся уже ночью в поезде. В первые минуты на верхней полке Рюноске боялся даже дышать. Ему всё казалось, что поезд вот-вот должен сойти с рельс, так сильно его в разыгравшемся воображении Акутагавы раскачивало из стороны в сторону. Тряска сопровождалась громким стуком колёс, что тоже не способствовало быстрому засыпанию. Рюноске с завистью прислушивался к тихому дыханию спящих внизу людей и украдкой бросал взгляды на преспокойно спавшего на полке внизу Дазай-сана, с каким-то мстительным удовольствием отмечая отсутствие в груди трепета, казавшегося раньше неотъемлемой частью нахождения рядом с преподавателем. Вместо смятения и какой-то суетливой, беспокойной робости Акутагаву изнутри согревало уверенное спокойствие. Вскоре Рюноске так освоился, что перестал опасаться после любого резкого движения свалиться со своего места. Он перевернулся на живот и, опустив голову на руки, почти уткнулся носом в мутное стекло, скользя затуманивающимся от подступающего сна взглядом по проносящимся мимо видам. Пока Акутагава со своими спутниками обустраивал спальные места, поезд успел умчаться из шумной горячечной Москвы, и теперь за окном виднелись только бескрайние поля, перемежающиеся полосами угрюмо темнеющего леса. В темноте Рюноске не мог ясно разобрать, какие деревья там росли, но почему-то он чувствовал, что такого леса ему больше никогда и нигде не увидеть, а потому полусонный Акутагава всё смотрел и не мог на него наглядеться. Вскоре веки Рюноске налились свинцовой тяжестью, и он провалился в сон, в котором под громкий стук колёс за поездом летели огоньки покидаемого им города. Яркие блики золотистыми мандаринами стучались в окна и пытались что-то шептать, но их всю ночь перекрикивал стук колёс. Акутагаву разбудили духота и шум, вечно поднимающийся в поезде перед прибытием на станцию. Взбудораженные пассажиры суетились, толкались и толпились. Накахара-сан уже с утра пораньше что-то раздражённо выговаривал Дазай-сану. От этой картины у Рюноске почему-то стало тепло на душе. Он проворно соскочил с полки и влился в общую суматоху, которая чуть поутихла, лишь когда поезд выплюнул толпу пассажиров на перрон. За этим последовала толкучка в метро, поразившая Акутагаву, которому в московском метро успели все ноги оттоптать, спокойной деликатностью и доброжелательностью. Оставив чемоданы в отеле на Петроградской стороне и не торопясь позавтракав, Рюноске в сопровождении успевших помириться Дазай-сана и Накахары-сана по набирающей обороты жаре отправился прогуляться по центру города. В пути Акутагава во все глаза смотрел по сторонам, не переставая удивляться непривычной застройке, превращавшей Петербург в музей под открытым небом. Минута проходила за минутой, они миновали целый район, дома в котором были похожи на маленькие дворцы. Рюноске бы точно поверил, скажи ему кто-нибудь, что о каждом из этих зданий можно провести небольшую экскурсию. А ведь они ещё даже не успели дойти до Невского проспекта! Прежде они миновали пришвартованный на набережной Невы крейсер «Аврора» и выслушали небольшую лекцию Дазай-сана об этом памятнике событий, свидетелем которых была Колыбель революций, как преподаватель назвал Петербург. Дазай-сан даже попытался напеть детскую песенку о корабле, только вышло это ужасно фальшиво, так что Акутагава даже обрадовался, когда Накахара-сан угрозами жестокой расправы заставил его замолчать. Рюноске даже немного озадачил тот факт, что этот город за свою относительно недолгое существование сумел сменить столько имён и получить столько прозвищ. Каждое из них маркировало важную веху его истории: Северная Венеция, окно в Европу, Санкт-Петербург, Северная Пальмира, вторая столица, город трёх революций, Петроград, Ленинград, снова Санкт-Петербург, культурная столица, Питер… Рюноске задумался, какой же из этих Петербургов был настоящим. А если всё это лишь часть того, что позволил узнать о себе великий город? Сколько же ещё его имён мы пока не знаем? Сколько тайн и загадок хранит город Петра? Размышляя об этом, Акутагава прошёл по Троицкому мосту, любуясь сверкающим на солнце шпилем Петропавловского собора, увенчанным фигурой ангела. Даже в жаркий летний день у воды оказалось неожиданно прохладно. В Йокогаме было значительно теплее! Миновав Михайловский сад и пройдя через площадь Искусств, где несметные полчища голубей облюбовали памятник ни в чём не повинного классика, Рюноске услышал полуденный выстрел из пушки на стене Петропавловской крепости и в сопровождении двоих преподавателей наконец добрался до музея-квартиры Пушкина на набережной реки Мойки. Успели как раз к началу экскурсии. Акутагава слушал с неизменным вниманием, но чувствовал, что его восторг начинает понемногу угасать. Становилось всё жарче, а в музее было очень душно. Сосредоточиться на экскурсии было всё сложнее, Рюноске из последних сил пытался не отвлекаться, но от этого только разболелась голова. Акутагава злился сам на себя, однако ничего поделать не мог. Из всех экспонатов и историй, мастерски рассказанных экскурсоводом, ему запомнились только крошечные пуанты, принадлежавшие жене писателя, которая любила посещать балы, и посмертная маска Пушкина — гипсовый слепок, сделанный с лица писателя после роковой дуэли, стоившей ему жизни. Лишь выйдя на свежий воздух Акутагава смог почувствовать себя немного лучше. От жары кусок в горло не лез, поэтому все трое ограничились лишь лёгким перекусом и отправились в следующий пункт, обязательный для посещения участниками конференции — музей-квартиру Достоевского. Сначала шли по Невскому проспекту, поминутно останавливаясь и отвлекаясь на созерцание соборов, башен, театров, садов, фонтанов, скульптур, памятников, мостов и зданий. Первый день в Петербурге ещё не успел подойти к концу, а Акутагава уже был уверен, что оставит частичку своего сердца на его улицах. — «О, не верьте этому Невскому проспекту»! — шутливо воскликнул Дазай-сан, снисходительно взирая на восторженное состояние Акутагавы и цитатой из гоголевской повести пытаясь вернуть его с небес на землю. Петербург предстал перед Рюноске очень похожим на тот город, о котором он столько читал, и одновременно совсем другим, словно тот за столько лет сумел подрасти и измениться. Акутагаву это искренне восхищало. Успели заглянуть даже в Дом Книги, где Рюноске и Дазай-сан синхронно бросились к отделу классической литературы. — Только не говори, Акутагава-кун, что ты тоже потащишь домой полное собрание сочинений Пушкина, — обратился к нему Накахара-сан, которому уже явно наскучило таскаться за этими двумя по магазину, полному книг на незнакомом ему языке. — Скажи спасибо, что не Толстого! — недовольно отозвался Дазай-сан, любовно поглаживая корешок увесистого томика. Накахара-сан сначала и сам попробовал полистать книги, но вскоре он понял, к чему всё идёт, и в срочном порядке утащил своих коллегу и студента из магазина, чтобы те не скупили весь Дом Книги. Заглянули и на Сенную площадь, чтобы увидеть места, по которым ходил Достоевский и куда тот позже поселил героев своего всемирно известного романа. «Удивительное дело!» — думал Рюноске. — «На самом деле их никогда не было. Они не существовали, но история их, сами их образы, судьбы, мысли и намерения так плотно переплелись с этим городом, так глубоко врезались в его память с каждой прогулкой по этим местам писателя, их создателя, и каждого читателя, хоть раз взявшего в руки роман «Преступление и наказание», что сегодня даже школьник сможет указать туристу на дом, где жил Родион Раскольников, Соня Мармеладова и старуха-процентщица». Квартира, воссозданная по воспоминаниям и подсказкам жены писателя и его современников, встретила Акутагаву долгожданной прохладой. Именно в этой квартире Достоевский работал над ранней повестью «Двойник», в ней же он завершил свой последний роман «Братья Карамазовы». Больше всего времени Рюноске провёл, гипнотизируя взглядом стол, за котором творил Достоевский. Акутагава и сам себе не отдавал отчёта, чего он надеется этим добиться — то ли хотел набраться удачи для участия в приближающейся конференции, то ли мечтал вдохновиться и запомнить этот миг, чтобы позже возвращаться к нему в минуты кризисов, когда опускаются руки, а душа отчаянно нуждается в поддержке. То ли Рюноске просто было интересно с помощью вещей, которые сумели пережить своих хозяев, словно в машине времени мысленно переноситься в прошлое и представлять, как писатель, с которым он знаком только по пожелтевшим страницам литературных шедевров, просто жил, день за днём чувствуя необходимость и находя причины писать и делиться с миром своими творениями. Возвращаться решили снова по Невскому проспекту, заглянув в Литературное кафе, бывшее раньше излюбленным местом встречи известных писателей, поэтов и журналистов. Обратно к Неве вышли, пройдя черед Дворцовую площадь, где, несмотря на поздний час и название «Эрмитаж», переводящееся с французского как «место уединения», в огромном количестве прогуливались люди. По предложению Дазай-сана было решено сделать небольшой крюк до Адмиралтейства и хоть глазком взглянуть вблизи на флюгер-кораблик на длинном шпиле. Вернувшись к Дворцовому мосту, Акутагава со своими спутниками обнаружил, что за это время мост успели развести. Посмотрев на часы, Рюноске не поверил своим глазам. Ночь позабыла заступить на пост, беспечно позволив дню продолжать нести вахту вместо неё. В десять минут второго утра на улицах было светло как днём. Акутагава завороженно глядел, как огромный массив моста легко взмывает ввысь, пропуская большой корабль. Накахара-сан расслабленно прислонился бедром к парапету на набережной и, придерживая шляпу, тоже смотрел на мост. А вот Дазай-сан лишь мельком взглянул на корабль и принялся что-то внимательно читать с экрана смартфона. Через минуту он сорвался с места, быстро поймал такси и запрыгнул на переднее пассажирское сидение. У Рюноске и Накахары-сана не оставалось выбора кроме как последовать за ним. Весьма своевременно! Ведь ещё через десять минут был разведён Троицкий мост, отрезая до утра путь к Петроградскому острову. Такси стремительно пронеслось по Дворцовой и Кутузовской набережной и, наконец, проехало по Литейному мосту. Его развели буквально через считанные минуты после того, как машина оказалась на другом берегу Невы и свернула с Арсенальной набережной на Пироговую. — Я так и знал, что Сампсониевский мост сегодня не разведут, — едва такси въехало на Петроградский остров, Дазай-сан довольно усмехнулся. — То есть мы могли там на всю ночь застрять?! — завопил Накахара-сан. Даже Рюноске, привыкший к его бурной реакции на выходки Дазай-сана, вздрогнул, что уж говорить о совершенно не ожидавшем такого крика водителе такси! Он прямо-таки подскочил на сидении и лишь каким-то чудом не выпустил руль, стрельнув в сторону Дазая Осаму испуганным взглядом. А тот и ухом не повёл! Остаток пути до отеля прошёл без происшествий. Рюноске в очередной раз подивился терпеливости Накахары-сана и быстро улизнул в свой номер. После очередного насыщенного впечатлениями дня Акутагава мгновенно заснул, едва успев коснуться головой подушки, так и не дождавшись ответного сообщения от Ацуши. Предыдущее письмо Рюноске так и осталось непрочитанным, а Накаджима весь день не появлялся в сети.