Две курсовые работы Акутагавы Рюноске

Не то что бы до этого у Акутагавы были хоть какие-то основания для сомнений, но он всё равно не мог перестать удивляться тому, каким хорошим попутчиком оказался Накахара-сан. В тот момент, когда Дазай Осаму как по волшебству растворился в толпе, в душе Рюноске зародились подозрения, что точно так же он мог поступить, даже не будь с ними Чуи Накахары. Это осознание заставило Акутагаву поёжиться от мороза, пробежавшего по коже. Да, он уже не маленький и абсолютно точно может без особых трудностей по карте найти дорогу до отеля, но как прикажете в огромном городе искать не пойми куда исчезнувшего Дазай-сана? А учитывая, с какими сувенирами тот в прошлый раз вернулся из России, за ним будет нужен глаз да глаз. И без авторитета Накахары-сана Акутагаве точно не обойтись. Следующим утром Дазай Осаму так и не появился. Накахара-сан за завтраком выглядел сонным и злым, поэтому Рюноске даже и не думал лезть к нему с разговорами и сосредоточился на еде. Надолго зависнув у шведского стола, Акутагава в полной мере осознал свои пробелы по части русской кухни и тут же с голодным азартом принялся их заполнять, жалея только о том, что не может поделиться всем этим с Гин и Ацуши. Чуя Накахара, вливший в себя почти залпом две чашки неприлично крепкого кофе, стал смотреть на мир гораздо более благожелательно и даже на время прекратил костерить про себя неизвестно куда запропастившегося Дазая Осаму. Изредка краем глаза поглядывая на преподавателя, Акутагава и сам сидел как на иголках. Уже вечером им предстояло отправиться на поезде в Санкт-Петербург, а если к тому времени Дазай-сан так и не вернётся, то ситуация примет совсем неприятный оборот. Рюноске понимал, что сейчас абсолютно ничего не может поделать с тем, что его научный руководитель куда-то запропастился. И это ощущение собственного бессилия ему совсем не понравилось. Акутагава заставил себя уткнуться в папку с материалами, которые ему могли помочь на следующем важном мероприятии – тестовом задании на определение общего уровня знаний по всем периодам русской литературы. Ещё при подаче заявок на участие в конференции все участники конференции были поделены на шесть секций, каждая из которых представляла один из периодов русской литературы, начиная с появления первых сказок и житий святых и заканчивая современной литературой. По выбранной теме доклада, связанной с творчеством Н.В. Гоголя, Акутагава попадал на отделение 19 века, поэтому и большинство вопросов в его тесте должны были относиться именно к этому временному промежутку. Но Рюноске всё равно хотел освежить в памяти хотя бы основную информацию по развитию русской литературы и в другие периоды. Однако раз за разом, словно кружась на какой-то дурацкой карусели, его мысли возвращались к Дазаю Осаму. Акутагава не мог заставить себя перестать гадать, где сейчас преподаватель и чем настолько важным тот может быть занят, что в преддверии важного мероприятия уже в который раз пренебрегает обществом вверенного ему студента. Рюноске лишь оставалось надеяться, что и в сопровождении Накахары-сана его допустят до письменной части. После завтрака по программе их ещё ждало посещения дома-музея А.П. Чехова, где Акутагава всё наглядеться не мог на его рукописи , в который раз поразился размеру библиотеки, оставшейся после русского писателя и даже увидел бронзовую чернильницу с фигурой лошади, подаренную А.П. Чехову, который помимо блестящих успехов в писательстве имел ещё и врачебную практику, одной из пациенток. Посещение места, явившегося сосредоточием всех тех дорогих сердцу писателя вещей, произвело на Рюноске благоприятное впечатление, заставив успокоиться перед тестовым заданием. Отведённое на него время пролетело слишком быстро. И вскоре Акутагава, ещё прокручивая в голове самые сложные вопросы и лишь усилием воли не позволяя себе тратить драгоценные в чужой стране мегабайты интернета на проверку своих догадок, вышел из аудитории, где проводилась письменная часть, к ожидавшему его Накахаре-сану. Следующим пунктом программы было посещение музея-квартиры М.А. Булгакова. Рюноске даже немного растерялся, когда увидел расписанные всевозможными граффити и испещрённые надписями стены подъезда, где на четвёртом этаже находилась квартира, в одной из комнат которой проживал писатель. Акутагава остро ощутил отличие домов писателей 20 века от их коллег, живших на каких-то сто лет раньше. Со сменой власти ушли в прошлое родовые гнёзда и дачи, сменившись на тесные комнатушки в коммунальных квартирах. Так и литературу в советское время загоняла в угол цензура, лишая слишком многих возможности печататься и заставляя рисковать всем, чтобы быть опубликованными хотя бы в самиздате. Из музея-квартиры Акутагава вышел как в воду опущенный от того, что на него после экскурсии разом навалилось осознание подлинной трагедийности жизни слишком многих писателей в ту эпоху. Ведь одно – всего лишь читать об этом, перелистывая бесстрастные страницы учебников, а совсем другое видеть век в реальных судьбах обычных людей или выхватывать его отголоски в прозе и стихах. Когда Рюноске совсем ушёл в свои мысли, всё не переставая осмысливать полученную от экскурсовода информацию, Накахара-сан каким-то только ему одному ведомым образом определил направление мыслей Акутагавы и не преминул как бы вскользь обронить несколько жёстких, но справедливых замечаниях о советской власти в России и кратко обрисовал состояние литературы в этот период, пытаясь уверить Рюноске, что всё было не настолько плачевно. Литература андеграунда продолжала писаться, существовать и развиваться, а в журнальный бум даже начала официально издаваться. От этой импровизированной лекции Акутагава немного воспрянул духом и остаток свободного времени до ужина наслаждался прогулкой по городу. Они с Накахарой-саном по обоюдному согласию решили доехать до Воробьёвых гор, чтобы посмотреть на Москву с высоты. Благо с погодой им повезло. Несмотря на абсолютно неправильную для лета прохладу и сильный ветер, выглянуло солнце, любуясь на свои отражения в сотне зеркал небоскрёбов. На возвышенности ветер был ещё сильнее и буквально вбивал в лёгкие столичный воздух, так не похожий на тот, которым Акутагава всю жизнь дышал в Йокогаме. В Москве не пахло морем, а вместо уходящих вдаль вод здесь на сколько хватало глаз толпились дома, вскоре сливаясь в одну серую полосу на горизонте. Рюноске глядел вниз и всё никак не мог надышаться этим странным воздухом, жалея, что не сможет привезти его в подарок Гин. Вечер застал участников конференции и их сопровождающих на площади трёх вокзалов, где с Ленинградского вокзала вскоре уходил ночной поезд на Санкт-Петербург. С каждой минутой Накахара-сан выглядел всё более взбешённым и растерянным одновременно. Он даже чуть было не забыл в номере отеля свою шляпу и только по осторожному замечанию Рюноске заметил пропажу и был вынужден вернуться в номер. На платформе среди толпящихся людей с неподъёмными чемоданами, которыми те так и норовили отдавить кому-нибудь ноги, Акутагава, не зная куда себя деть, сначала настрочил по огромному сообщению Гин и Ацуши, извинившись, что сегодня не сможет позвонить, а потом уткнулся в папку со своим докладом, лишь бы только не видеть, как Накахара-сан яростно крутит обручальное кольцо на пальце и всё сильнее хмурится. По пути на вокзал Рюноске попробовал отвлечь преподавателя вопросами, но каждый раз чувствовал, что это не вызывало ничего кроме раздражения, и прекратил попытки. С платформы Чуя Накахара снова несколько раз звонил Дазаю Осаму, но ожидаемо не получил ответа. А Рюноске тоскливо ждал ответных сообщений от Гин и Ацуши, чувствуя, что отчаянно по ним скучает. Акутагава на миг позволил себе вообразить, как им было бы хорошо здесь втроём. Как здорово было бы вместе погулять по незнакомому городу, перекусывать по пути вкусной едой с практически непроизносимыми названиями и странным составом. Гин обязательно просила бы его или Ацуши её сфотографировать, а потом по многу раз требовала бы сделать снимок с другим ракурсом, а предыдущий удалить под страхом смертной казни и обязанности до конца жизни мыть посуду после ужина. Ацуши обязательно выбрал бы себе среди сотни разных блюд что-то на манер русского отядзуке и точно бы питался этим на завтрак, обед и ужин несколько дней подряд, как бы они с Гин его не уговаривали, заказать что-то другое. А Рюноске стал бы таскать их за собой по всем музеям и постоянно что-то восторженно твердить, чтобы под конец головы обоих его спутников просто вспухли от обилия новой информации, которой Акутагава всем сердцем желал с ними поделиться. Заслышавшего гудок подъезжающего поезда Рюноске переполняло мимолётное ощущение счастья, которое он ощутил всего лишь представляя Гин и Ацуши рядом. Но к радости примешивалось ещё и волнение перед приближающимся днём конференции, от которой будет зависеть не только его отметка за дисциплину Дазай-сана и получение стипендии в следующем семестре, но и призрачный шанс получить одобрение преподавателя. Но в это Рюноске уже давным-давно не верил. - Я достал нам билеты на «Щелкунчика»! – сквозь гул толпы прорезался знакомый голос. Акутагава застыл с выражением лёгкого испуга на лице, когда из его мыслей Дазай Осаму вдруг материализовался на платформе наперевес со своим чемоданом. Рюноске даже спиной почувствовал, как закипает Накахара-сан, и, тихонько вздохнув, приготовился к полному неловкости вечеру, плавно перетекающему в утро, которое он встретит уже в Санкт-Петербурге, даже и не подозревая, что в этот самый момент на него тоже кто-то злится. Ацуши весь день не находил себе места. Уйдя вчера из квартиры Акутагав, он не смог заставить себя сразу вернуться в пустую квартиру, а решил пройтись пешком до следующей станции метро. И так три раза. Когда Накаджима почувствовал, что его ноги уже гудят от быстрой ходьбы, и как раз искал свободную скамейку на набережной, чтобы немного отдохнуть, ему позвонила Кёка. Ацуши немного опешил и, прежде чем поднять трубку, даже успел поругать себя за то, что соврал Рюноске о том, что собирается с ней встретиться, чтобы тот перестал за него переживать и сосредоточился на своей ненаглядной России и приближающейся конференции. Кёка сначала долго и упорно расспрашивала Ацуши о том, как у него дела, как тот закрыл сессию и чем сейчас занимается. Накаджима даже растерялся от обрушившегося на него шквала вопросов и не сразу сообразил, к чему всё идёт. - Ацуши, не мог бы ты… - Кёка на мгновение перестала тараторить как заведённая и тихонько вздохнула. Накаджима как-то отрешённо подумал, что сейчас она должна была покраснеть и крепко-крепко стиснуть в руке телефон с раскачивающимся из стороны в сторону брелком в виде зайчика. – Не мог бы ты помочь мне с языкознанием? Я завалила современный японский, пересдача уже завтра, а я… я… Накаджима подавил вздох. Всё-таки это было лучше, чем идти домой. - Где встретимся? Кёка предложила кафе недалеко от университета, где они просидели до позднего вечера, бешеными темпами пытаясь наверстать материал. Ацуши всё объяснял и объяснял Кёке тему за темой, пока у обоих не разболелась голова. Девушка несколько раз, несмотря на протесты Накаджимы, покупала им обоим кофе. Но всё-таки время, когда действие волшебного напитка истекло, неизбежно настало. Ацуши из-за позднего времени по старой привычке проводил Кёку до дома, неловко выслушал поток благодарностей за помощь, пожелал удачи на пересдаче и сбежал, чувствуя, что больше не в силах выносить её общество. Всю дорогу до дома Накаджима размышлял. Кёка не слишком-то изменилась с того времени, когда Ацуши ещё не терял надежду затесаться в её компанию и стать там своим. Она всё ещё казалась ему лучше и приятнее в общении, чем те ребята, с которыми Кёка до сих пор водила дружбу. Раньше рядом с ними Ацуши чувствовал горечь, поднимающуюся к горлу откуда-то изнутри и разрывающую грудь непониманием и непонятно откуда взявшейся обидой. Накаджима нередко винил сам себя в том, что просто не может вписаться в круг друзей Кёки и наконец-то почувствовать среди них себя на своём месте. Ему ведь нравились эти ребята. Они умели веселиться и выглядели счастливыми. У Ацуши так не получалось. Вернее, не получалось с ними. Рядом с Рюноске и Гин ему не нужно было притворяться и что-то из себя изображать. Вместе они смеялись над одними и теми же шутками и даже от обсуждения погоды или событий прошедшего дня получали удовольствие. И даже теперь, больше не нуждаясь в крепкой дружбе с компанией Кёки, он не мог чувствовать себя рядом с ними непринуждённо. Почти всё время, проведённое с Кёкой, его захлёстывало раздражение. Ни в чём не повинная девушка выводила его из себя даже звуком невесомого дыхания, что уж тут говорить о тысяче вопросов, которые весь день один из другим сыпались из неё, едва Ацуши успевал ответить на предыдущие. А в голове упрямо маячила всего одна мысль – почему на её месте сейчас не мог оказаться Рюноске? Потому что он сейчас в России пытается выбить себе хорошую отметку и занять первое место на конференции! Ацуши это прекрасно понимал, но всё равно не мог перестать думать о том, насколько всё было бы лучше, если бы Рюноске сейчас был в Йокогаме. Не помогали даже мысли о том, что он вернётся всего через четыре дня. Это время казалось Накаджиме вечностью. И эту вечность ему придётся терпеть рядом с собой людей, с которыми ему совсем не хотелось общаться. Они не были плохими. Дело тут было совсем не в том, кто хуже или лучше. Просто они не были Акутагавой Рюноске и это не давало Ацуши покоя. В конце концов он свалил всё на усталость и заставил себя пойти домой, мечтая лишь о том, что на следующий день созвонится с Рюноске. Подскочив ни свет ни заря от будильника, который забыл отключить после сессии, Ацуши почувствовал себя совершенно разбитым. Полдня Накаджима не мог заставить себя заняться хоть чем-то. Он не приготовил завтрак, даже не встал умыться, просто продолжал бесцельно лежать на футоне, пытаясь снова провалиться в сон. Но спать не хотелось. Не хотелось даже читать или писать хоть что-нибудь. Особенно после полученного от Рюноске сообщения. Слишком короткого. Ответить на него было делом минуты. Ацуши тихонько вздохнул и сквозь зубы пробормотал горькое «размечтался». Надежда на даже самый короткий разговор по видеосвязи не оправдалась. Вместо неё Накаджима ощутил внутри кислое разочарование и мысленно обозвал себя дураком, стараясь прогнать подступающую глупую обиду. Злиться и обижаться ему в общем-то было не на что, но от этого менее злым и обиженным Ацуши себя почему-то не чувствовал. Он отчаянно скучал по Акутагаве и никак не хотел об этом забывать. Против воли Ацуши начало затягивать в размышления, из которых было не так-то просто выбраться. Всё это слишком напоминало время, когда Накаджима ещё не успел подружиться с Рюноске. Всё та же полупустая квартирка и, как всегда, только он один в абсолютной тишине. Без желания заняться хоть чем-то и без планов на день. И Ацуши совсем не нравилось это состояние. Ему стало казаться, что смирно молчавшая до этого тишина начинает давить ему на плечи и сдавливает горло хваткой когтистых пальцев. В попытке заглушить её Накаджима включил сериал. С закрытыми глазами он прислушивался к голосам актёров, не запоминая ни слова. Отрывистые реплики и фоновая музыка вскоре начали сливаться в тихий шум, ставший прекрасным аккомпанементом для оголодавшей тишины. Ацуши почувствовал себя так, будто остался совсем один на всём белом свете. Никто не мог сейчас вытащить его из когтей дурацкой тишины. Никто, кроме него самого! Ацуши заставил себя сползти с футона и, качаясь, поплёлся на кухню, где без особо удовольствия проглотил остатки отядзуки. Потом неохотно помыл посуду, лишь бы хоть чем-нибудь себя занять. Всё это время он продолжал дуться на Рюноске за то, что он так внезапно отменил созвон. - Я даже и знать не знаю, что у него там творится, а он вот так… - бурчал Ацуши, с таким усердием оттирая тарелку, что та уже скрипела от чистоты и давным-давно недоумевала, почему её до сих пор не оставили в покое. Накаджима ещё пару минут промучил тарелку, смыв наконец с неё вместе с мыльной пеной собственную беспричинную злость.