Лунный кролик на десерт

Чонгук прислушивается к шорохам со стороны алтаря. Отложив в сторону видавшую виды метелку, он подходит к краю крыльца огромного храма, осторожно заглядывает в нишу, где преспокойно покоилась сухая веточка сакуры. «Странно… Я же отчетливо слышал шорохи…» Пожав плечами, Чонгук вновь берется за метлу и начинает энергично сметать с деревянного пола сухие листья. Изображения животных, олицетворяющих почитаемого ками в этом храме Тэхёна-сама, с долей жалости глядят ему в спину. Неприятные мысли и волнение давят на парня, сильнее пригибая к земле, и он садится на доски, обхватывая голову руками. Под его весом хрустят листья, а потом наступает тишина. Сны настоятеля Джуна всегда сбывались. Приснись ему хоть самая настоящая околесица, все равно через несколько дней случалось предначертанное. Все его ученики дрожали от страха каждое утро, боясь, как бы не накликал он беды на их пустые, ровно как и их животы, головы. Сегодня ему вновь приснился вещий сон. Утром, выпив достаточное количество сакэ, которое предназначалось как ежедневное подношение богам, настоятель поведал своим ученикам свое видение. Он сказал, что видел, как Тэхён-сама спустился с небес, озаренный луной, выглядывающей сияющим уголком из-за черных туч. А потом поедал храмовые подношения, состоявшие из жареного молодого кролика. Настоятель с неприятной усмешкой добавил, что это может означать лишь то, что божество разгневано на одного из его послушников, а именно на того, кто родился в год кролика по календарю Поднебесной. При этих словах Чонгук весь задрожал от страха, поняв, что он говорит про него. Парень был самым младшим из послушников, и родился как раз в год кролика. А на его, стыдно признаться, совести были кое-какие грешки. Не так давно, недели две назад, Чонгук прознал, что у настоятеля хранится целый кан* вкуснейшей пастилы. И эта сладость была единственной слабостью парня. Под покровом ночи Чонгук на цыпочках вышел из общей спальни послушников и проник в личную комнату настоятеля. Благо, тот спал мертвецким сном — вновь выпил почти весь запас сакэ для подношений. Его храп разносился по всей обители, и в беззвучности шагов не было необходимости. Чонгук нашарил в темноте внушительного размера сверток, развернул его, жмурясь от страха, что от громкого шуршания бумаги мужчина проснется и надает маленькому воришке тумаков, и склонился над ним. В нос тотчас ударил знакомый фруктовый запах, и парень чуть не застонал от наслаждения — это была грушевая пастила, такая же редкая, как и дни, когда настоятель бывал трезв. В какой-то миг мысль, что это неправильно и грешно, мелькнула в голове Чонгука, но запах пастилы заставил его позабыть о всех правилах  и законах этого мира. Тот, кто изобрел пастилу, право, был святым человеком! Запихнув пастилу запазуху, Чонгук пулей вылетел из опочивальни наставника, пока тот не проснулся. Лишь на улице он смог спокойно вздохнуть. Приятный прохладный ветерок обдувал его, пока Чонгук уплетал украденную пастилу около алтаря. И совесть в тот момент крепко спала в парне, а сейчас соизволила проснуться, когда, кажется, он и сам позабыл этот случай. Чонгук вновь принимается за работу, сметая листья с небывалым остервенением. И надо же было настоятелю увидеть такой недвусмысленный сон! Нет, Чонгук отнюдь не чувствовал себя виноватым. Рацион, состоявший из риса и воды его не устраивал. Парень был младшим в семье, а младших полагалось отдавать служителями в храмы, будь они хоть семи пядей во лбу. Раньше, в отцовском доме, он каждый день ел вкуснейшие блюда из рыбы, приготовленные хорошенькой служанкой, которая по слухам водилась с самими ками*. А когда Чонгук попал в храм Тэхёна-сама, сладкая жизнь тотчас закончилась. Настоятель не видел особой надобности хорошенько кормить своих «питомцев», и они получали на завтрак, обед и ужин то, что приносили в жертву ками прихожане. И, в конце-концов, рис и вода так осточертели, что послушники готовы были и с голоду умереть, лишь бы не есть это. Чонгук считал, что поступил правильно. Не укради он пастилу, подаренную храму одной богатой, но очень старой и, кажется, выжившей из ума, вдовой, настоятель загнал бы сладость за шуточную цену на каком-нибудь рынке, а на вырученные деньги купил бы себе бутылку сакэ, чтобы опохмелиться. А так пастила пошла на пользу. Очередной шорох со стороны алтаря заставляет Чонгука заволноваться. «Что же там такое?» Парень тихо опускает метелку и медленными шагами приближается к источнику звука. Ветки громадного куста у алтаря колеблются. Значит, там что-то или кто-то есть. Но сейчас, в такой час не должно быть посетителей! — Кто здесь? — дрожащим от волнения голосом спрашивает Чонгук и садится на корточки рядом с кустом. Ветки все так же колеблются, а шорох не прекращается. Видимо, незваный гость не хочет называть своего имени. Чонгук решительно раздвигает ветви куста и от удивления теряет равновесие и падает спиной на траву. В кустах сидит парень, на вид чуть старше Чонгука, в расписном праздничном кимоно. Заметив послушника, он с недовольным выражением лица оборачивается, вытирая с губ крошки рисовых пирожков, и встает. — Даже поесть спокойно не дают, — бурчит незнакомец и отворачивается. — Что, сейчас упадешь на колени и будешь молиться? Ну, давай же, вперед. Только побыстрее, у меня мало времени. Чонгук удивленно смотрит на парня, не понимая, о чем он говорит. Тот, кажется, удивлен не меньше и с явным интересом разглядывает послушника. Взглядом он проникает в самую душу, словно два слоя одежды не были для него преградой, и от этого Чонгуку становится не по себе. — А ты…кто? — хрипит он, не в силах встать от волной накатившего страха. Парень садится на корточки рядом и заглядывает Чонгуку прямо в лицо. — Однако, сегодня удачный день! — он усмехается, а в голубых глазах с темными крапинками пляшут задорные огоньки. — В своем же храме так вкусно перекусил, да к тому же еще и послушник не узнал. — Он берет Чонгука за подбородок цепкими пальцами, больно сжимает, приближаясь к послушнику на непозволительно близкое расстояние. — Ты что, действительно меня не узнаешь? Чонгук мычит в ответ и отрицательно качает головой. Лицо незнакомца светлеет, и он радостно смеется, отпуская еще больше перепугавшегося парня. — Вот это да! Меня впервые не узнают! Я просто обязан отметить этот случай! — Потом он замолкает и спрашивает с улыбкой. — А можешь показать мне этот храм? — Он пальцем указывает на постройку и вопросительно смотрит на Чонгука. Послушник медленно кивает, а незнакомец быстро встает, отряхивает запылившийся край расписного кимоно, какие Чонгук последний раз видел, когда жил еще в отцовском доме, и протягивает руку, помогая подняться. Чон хватается за нее, чувствуя как теплые пальцы сжали его ладонь, и густо краснеет, когда лицо незнакомца оказывается вновь слишком близко к его собственному. Чонгука бросает в жар, когда он чувствует дыхание незнакомца на своей щеке и его тихий шепот: «Ну, что же ты стоишь? Не покажешь мне храм?» Мурашки бегут по всему телу от ступней, которые словно приросли к земле, до кончиков пальцев, начинающих мелко дрожать. Чонгук еще ни разу не испытывал такого странного чувства — незнакомец излучает невероятную духовную силу, от которой по спине парня течет тонкими струйками неприятный липкий пот. Он нервно сглатывает, позволяет взять себя под руку и потащить ко входу в храм, потому что сам он просто-напросто не может идти. Ноги стали как ватные и совершенно не слушаются своего хозяина. — Какая красота… — выдыхает незнакомец, оглядывая внутреннее убранство храма. Чонгук пожимает плечами, не понимая, в чем он увидел красоту. Ничего особенного — небольшой госинтай*, который наставник ни разу не открывал при нем. Потом Чонгук вдруг вспоминает, что в храм нельзя заходить посторонним и с мольбой во взгляде просит незнакомца уйти, но тот не обращает на него ровным счетом никакого внимания. Вальяжно подходит к расписанным узорами стенам, разглядывает крохотные нецкэ, раставленные по полочкам, недовольно качает головой и ехидно замечает: — Вот как вы, люди, любите своих богов! Не ожидал, что меня изобразят таким уродцем. Чонгук изумленно следит за незнакомцем, где-то на задворках сознания начиная понимать, кто именно стоит перед ним. Но он до конца не может поверить, пока незнакомец не берет в руки катану из госинтая, блестнувшую остро заточенным лезвием в лучах солнца, проникающего внутрь храма сквозь резной пояс под крышей. «Настоятель говорил, что простой смертный не может взять в руки священные предметы из госинтая… Это сам ками пришел наказать меня?» — Т-тэхён-сама? — шепчет Чонгук, не веря своим глазам. — Не называй меня так, — морщится ками, оборачиваясь к парню, подходя ближе к нему. — Лучше просто Тэхён. А как тебя зовут? Он мягко улыбается, проводя кончиками пальцев по линии подбородка, обхватывая рукой шею и притягивая лицо Чонгука к себе. Парень удивленно выдыхает, закусив нижнюю губу, и неотрывно смотрит в блестящие голубые глаза с вздрагивающими белоснежными бликами на зрачках. По телу пробегают мериады мурашек, и сердце бешено стучит в груди. «Слишком близко, черт, слишком близко…» — Ч-чонгук… — Приятно было познакомиться, кролик. — И Тэхён тотчас исчезает, испаряется в воздухе, словно его здесь и не было вовсе. Чонгук трет глаза, но божество действительно испарилось — никакого следа его пребывания в храме. Лишь дверца госинтая приоткрыта, а на полу рядом лежит катана, блестящая под лучами солнца гладким лезвием. Чонгук громко икает и вновь трет глаза — ему вдруг почудилось, что в металлической поверхности оружия показалось лицо Тэхёна, подмигивающего парню. Послушник ежится как от холода и быстро выбегает из хондэя, боясь как бы наставник не увидел открытого хранилища священных предметов.

***

Низко опустив голову, Чонгук бредет домой. Из-под стареньких гэта вылетают мелкие камушки при каждом шаге. Особого стыда за то, что его изгнали из обители, он не чувствует, хотя должен был бы. Мысль, что госинтай открыл не он, придает Чонгуку бодрости и сил идти дальше. Наставник, полупьяный и еле держащийся на ногах, совершенно не кстати заглянул в храм, желая проведать свое любимое божество. Тэхёна, — впредь Чонгук будет называть его именно так, даже мысленно — ками луны, мужчина глубоко почитал и всегда первым делом пил за него. Увидев открытый госинтай и катану на полу, он тотчас протрезвел и поднял на уши всю обитель. Лишь узнав, кто именно занимался уборкой в этот день, он пришел в неописуемую ярость и сейчас же нашел Чонгука, бесцеремонно схватив того за ухо. Ни единому слову про то, что в храм приходил Тэхён и госинтай открыл тоже он, наставник не поверил и в тот же день выгнал парня с глаз долой из сердца вон. И вслед послал самые грязные ругательства, какие Чонгук слышал впервые в жизни. Таких выражений он не встречал даже в квартале красных фонарей, где частенько прогуливался втайне от отца. Чонгук с досадой пиннает носком гэта большой камень и продолжает путь. Из-за непонятного, странного типа, называющего себя Тэхёном, его прогнали из обители, и кто знает, как встретит отец своего непутевого сына. Вряд ли обрадуется его возвращению. Хотя, Чонгук в душе понимает, что и сам, по большей части, виноват. Впустил постороннего человека в храм, поверил, что тот — сам ками луны. Но если это и вправду божество, то что же могут значить слова Тэхёна? Почему тот назвал Чонгука кроликом? У парня даже голова разболелась от тысячи вопросов и вообще никаких ответов на них. На горизонте белеет крыша его родного дома, и сердце принимается биться быстрее — за год послушничества в храме он успел здорово соскучиться. Чонгук подходит ближе и слышит крики, доносящиеся с внешнего двора — это его мать опять ругается на неумелого слугу Чимина, который, верно, вновь разбил фарфоровую посуду или запачкал ее кимоно. Парень широко улыбается и прибавляет шаг, желая поскорее увидеть своего слугу, с которым они были очень дружны. — Госпожа Чон, клянусь, такого больше не повторится! — визжит перепуганный до смерти Чимин. Он выбегает на дорогу, по которой шел Чонгук, и, лишь завидев молодого господина, застывает в немом шоке. Даже грозные крики женщины не могут заставить его сдвинуться с места. — Ч-чонгук-сама?.. — шепчет Чимин, не веря глазам своим. Подходит ближе и дотрагивается до парня и, лишь убедившись, что его молодой господин никакое не видение или призрак, падает перед ним на колени и прячет голову в коленях. — Чонгук-сама, простите, я нечаянно сжег все татами в вашей комнате.

***

Чонгук с грохотом задвигает створку двери и косится на давно спящего Чимина. Из-за него ему теперь приходится спать в одной комнате со слугой, что очень не устраивает парня. Ему никогда не нравились татами в комнатах прислуги — они были жесткими, неудобными, и там частенько водились клопы. Перед сном Чонгук приказал Чимину вычистить весь пол и избавиться от всех клопов, но горе-слуга этого не сделал, судя по его сладкому посапыванию. Из-за него Чонгук получил по первое число дома: отец был в ярости, рвал и метал, не желая верить в то, что его младшего сына изгнали из храма. Он поднимал руки вверх и молил небеса закончить этот кошмарный сон. Но это был не сон, и мать плакала в углу, больше в угоду мужу, чем от горя. А потом, когда отец смирился и ушел в свою часть дома, она обняла сына и с нежностью принялась рассказывать обо всем, что происходило в их семье за время его отсутствия. Ещё возвращению была рада его младшая сестренка — настоящий лучик солнца. Лишь завидев Чонгука, она бросилась ему на шею и не отпускала его до тех пор, пока тот не пообещает, что не покинет родной дом. Чонгуку пришлось пообещать, хотя он не был уверен даже в завтрашнем дне, не то что бы в столь далеком будущем. «И когда я успел стать таким ворчливым?» — усмехается про себя Чонгук и юркает под свое одеяло, натягивая его почти до подбородка. Луна скользит бледными лучами по бежевой ткани, изредка задевая лицо парня. Он морщится и отворачивается. Его как никогда раздражает луна, ками которой является Тэхён. «Вот бы луна навсегда исчезла с неба!» Чонгук качает головой, зная, что это невозможно. Но из интереса поворачивается к огромному квадратному окну, слегка прикрытым тончайшими шелковыми шторами, и так и застывает в немом ужасе. Луна исчезла. Вообще. Не осталось даже намека на то, что она когда-то там была. Чонгук дрожит от страха и вновь вспоминает сон настоятеля, и ужас липкой змеей ползет по его спине. Он прячет голову под одеяло и нервно кусает нижнюю губу. Под боком тихо сопит Чимин, и это немного успокаивает. Будь сейчас тихо до звона в ушах, Чонгук точно бы помер от страха. Одеяло еле слышно шуршит, а Чимин что-то невнятно бормочет под нос. По вибрации, исходящей от татами, Чонгук чувствует, что слуга двигается ближе, и тотчас переворачивается на другой бок. Спиной ощущает объятия и дыхание Чимина, его тихий шепот: «Чонгук-сама, я та-ак вас люблю…» Пытается вырваться, но безуспешно — горе-слуга крепко его держит. «Вот же чертов…» — с отвращением думает Чонгук и старается немного расслабиться, чтобы потом выскользнуть из объятий, но Чимин, словно так и ждал этого, сильнее прижимается и трется щекой о спину. Чонгуку хочется взвыть от беспомощности. Он решает смириться с судьбой, полежать какое-то время так, а потом утром вправить мозги Чимину, развязавшему в последнее время руки. Чонгук еще не может простить ему сожженых татами. Этот болван решил проведать комнату своего «любимого господина» и нечаянно уронил на пол горящую свечу. И тотчас все вспыхнуло, как коробок сухих спичек. — Я был лучшего мнения о твоем вкусе, — ехидно замечает голос, заставивший Чонгука вздрогнуть от неожиданности. — Не знал, что тебе нравятся слуги. «Т-тэхён?» Чонгук открывает глаза и оглядывает комнату. У окна, за тонкой прозрачной шторой сидит Тэхён в позе лотоса. В руках у него бирюзовое с нежно-голубыми узорами кото*. Он проводит пальцами по струнам, едва задевая их, и мягко улыбается, извлекая звуки невероятной красоты. Тук-тук. Тук-тук Чонгук сжимает ткань над бешено стучащим сердцем и смотрит как завороженный на Тэхёна, не в силах оторвать взгляд. Глазами скользит по его почти невесомой одежде и с изумлением замечает, что божество сияет, излучает лунный свет. «Неужели он не соврал? Неужели он и впрямь ками Луны?» Как бы в подтверждение его мыслей Тэхён поднимает руку и резко щелкает пальцами. В тот же миг руки Чимина расслабляются и отпускают Чонгука, слуга мягко взлетает вверх вместе со своим одеялом, как пушинка, немного проплывает по воздуху, а потом опускается на пол на значительном расстоянии от парня. — И не благодари, — где-то на задворках сознания слышит Чонгук. Тэхён встает и бесшумно подходит к парню, садится рядом, кладя на пол возле себя кото. Лакированное дерево блестит от сияния, излучаемого божеством. Чонгук часто моргает, стараясь привыкнуть к яркому свету. Рукой чувствует прикосновение теплых, но каких-то призрачных, бестелесных пальцев Тэхёна и вздрагивает от дрожи во всем теле. Сердце бешено стучит, и парень мысленно удивляется, почему еще божество его не слышит? А может, Тэхёну вовсе не нужно слышать, он всех видит насквозь и способен читать мысли? Чонгук громко сглатывает и взглядом скользит по прозрачной одежде божества, цепляясь за идеально белые, словно выточенные из слоновой кости плечи. В ложбинке, между ключицами, матово блестит круглый бирюзовый нефрит на тончайшей серебряной цепочке. Кажется, неосторожное движение — и ее звенья рассыпятся, порвутся. Чонгук тотчас вспыхивает щеками от стыда, понимая, что Тэхён заметил, куда смотрит парень. Но божество ничего не говорит, лишь усмехается и невесомо дотрагивается пальцами до его подбородка. Чонгук поднимает голову и встречается взглядом с Тэхёном. Тот одними губами шепчет, так тихо, что парень с трудом слышит. — Я еще вернусь. И тотчас исчезает, растворяясь в воздухе, вместе со своим кото. Инструмент коротко отзывается на прощание, а потом наступает кромешная тьма — луна так и не появилась на небе. Чонгук медленно опускает голову на жесткую неудобную тахту и не моргая смотрит в темноту комнаты. «Что это такое было?» Сердце и не думает успокаиваться, а в ушах звучат слова Тэхёна, а нежная мелодия кото вторит им.

***

— Просыпайся! — шипит Чонгук, пиная Чимина в бок. Слуга что-то невнятно стонет в ответ и отворачивается, не желая вставать. Тогда парень бьет посильнее, окончательно разбудив его. — Что такое? — заспанным голосом спрашивает Чимин. Он кое-как поднимается, садится на татами и трет покрасневшие глаза. Его немного штормит после сна, и он вновь чуть не падает на пол. — Ты еще спрашиваешь? — Чонгук хватает слугу за шиворот и рывком ставит его на ноги. Это не составляет труда — Чимин, хрупкий и беззащитный на первый взгляд, еле достает своему господину до плеча. — Не помнишь, что вчера ночью вытворял? — А что я вытворял? — слуга всерьез задумывается и смаргивает с глаз пелену сна. — Я что-то говорил во сне? — Он нервно хихикнул и покраснел. — Я, верно, бред какой-то нес. — Потом Чимин вдруг что-то вспоминает, вспыхивает до самых корней волос и, резко оттолкнув парня, выбегает из комнаты, громко шлепая босыми ногами по деревянному полу. Чонгук провожает его взглядом, в душе жалея непутевого слугу. Кто же виноват в том, что Чимин влюбился в него? Чонгук усмехается и выходит из комнаты, мягко прикрывая дверь. Когда люди влюбляются, нежность закрывает их глаза и уши, отупляет разум, и они становятся беззащитными, совсем как дети. Чонгук никогда не испытывал чувства любви и всегда удивлялся, насколько глупы становятся влюбленные. Один вопрос интересовал Чонгука больше всего. Неожиданный визит Тэхёна не на шутку взволновал его, и теперь он не мог без непонятной дрожи и мурашек по коже вспоминать события прошлой ночи. Истошные крики и вопли матери поднимают на ноги весь дом. Слуги собираются плотной толпой на внутреннем дворе, с суеверным страхом смотрят в спину рыдающей и рвущей на себе волосы от отчаяния женщине. Чонгук подходит ближе и не верит своим глазам. На траве, прикрытый плотным темным плащом с зияющими дырами лежит его старший брат, давно, еще до пребывания Чонгука в храме, отправившийся на войну с нежелающими мириться кланами. Парень не сразу узнал его, настолько сильно он изменился. Глаза, не выражавшие ничего, кроме предсмертной боли, остекленело глядят в небо, и в них мутно отражаются проплывающие сверху облака. Все лицо испещерено мелкими ссадинами и царапинами, а волосы сильно отросли и свалялись на затылке. Над телом склоняется верный слуга брата, его оруженосец, поправляет длинные пряди на висках, аккуратно прикрывает его глаза. Мать падает на землю и, сотрясаясь всем телом от рыданий, бьет себя кулаком в грудь и умоляет сына встать, обнять ее и успокоить, уверить в том, что это просто-напросто плохой сон, который закончится, стоит солнцу показаться из-за горы Фудзи. Но сын не встает и не обнимает срывающуюся на крик женщину, и это вовсе не сон. Волна суеверного страха и одновременного горя разом обрушиваются на Чонгука. Челядь со страхом смотрит на молодого господина, рассказ верного слуги о преждевременной кончине старшего брата действует на них как внезапно дунувший ветер в поле с ковылью. Они двигаются, с ужасом пепешептываются и с опаской косятся на Чонгука. Парень краем уха слышит обрывки фраз: «Молодой господин был изгнан из храма?.. Какой грех!.. Из какого храма говоришь? Неужели из храма самого Тэхёна-сама?.. Это все его кара, он решил наказать весь клан Чон… " От этих грозных предзнаменований страх вновь завладевает разумом Чонгука, не давая ни малейшей возможности думать о чем-то ином. Точно так же, как и тогда, когда настоятель рассказал о своем вещем сне. «Неужели это и впрямь расплата за мои грехи?» К нему подбегает младшая сестренка, бросается на шею и громко плачет, моля всех ками, каких только знала, отправить ее старшего брата в лучшее место. Чонгук утешает ее как может, гладит по голове, и она потихоньку успокаивается.

***

Потрескивают сухие доски деревянного гроба. Неприятно пахнет паленой кожей. Чонгук морщится и неотрываясь смотрит на плящущие языки пламени. Рыжие, красные, они переплетаются между собой, сыпят искрами и так и норовят соскользнуть на пожухлую траву и сжечь все вокруг, а не только небольшой гроб погибшего в бою самурая. Пламя понемногу затихает, чёрные угольки тлеют в обуглившейся и почерневшей траве. В них еще теплится огонь, они краснеют в центре, изредка из них выскакивают искры, но точас погасают, не успевая ни за что зацепиться и пустить новые языки пламени. Служитель буддистского храма, что возвышается красной резной крышей неподалеку, милостиво согласился сжечь тело старшего брата, и теперь склоняется над кучкой серого пепла, берет ее в ладонь и маленькими щепотками бросает в воздух, отдавая ее полностью воле природы. Пепел струйкой улетает, уносимый порывами прибрежного ветра, и исчезает в утреннем тумане моря, чернеющего на горизонте. Рыбаки, занимающиеся промыслом в ранний час, вряд ли подозревают, что над их головами пыль проносится прах некогда живого человека. Он растворится в море, хотя и останется в памяти родственников, но не надолго — через несколько поколений про него забудут, словно его и не существовало вовсе. Чонгук мотает головой, отгоняя все эти чересчур философские мысли. Мать, облаченная во все черное, стоит подле сгоревшего до тла гроба и утирает капельки прозрачных слезинок с белого, напудренного лица. Потом отворачивается и быстрыми шагами уходит. В черной золе и еще тлеющих угольках что-то блестит, переливается на солнце. Чонгук садится на корточки и осторожно, стараясь не запачкаться, достает из пепла бирюзовый матовый камень на тонкой серебряной цепочке. Откуда у его брата этот нефрит? С дрожью в коленях и приятным покалыванием внизу живота Чонгук вдруг вспоминает, что точно такой же камень был на шее Тэхёна в ту ночь. Стряхнув с нефрита пепел, он сует шарик с цепочкой за пазуху и встает, быстро уходя с берега. Ему почему-то не хочется, чтобы кто-то увидел, как он забрал украшение. Вернувшись домой, Чонгук тотчас бежит к служанке, которая, по слухам, знала все о ками и их деяниях. Он находит ее в кладовой на полу. Она сидит, скрестив ноги, и смотрит куда-то вдаль. Приглядевшись, Чонгук видит опустевшие полки, где некогда в изобилии стояли разные баночки со специями. На полу рядом с девушкой лежат холщовые мешки, порванные в нескольких местах, и из этих дырок тонкоц струйкой вытекают белоснежные зерна риса. — Что здесь…произошло? Чонгук подходит к девушке и наклоняется к ней. Она никак не реагирует на него, не моргая глядя в даль. Парень касается рукой ее плеча и тотчас отпрыгивает — девушка резко оборачивается, расфокусированный взгляд ее голубых, ровно как и у Тэхёна, глаз холодным ужасом растекается по телу Чонгука. — Лунный кролик… — сипит она и падает перед ним на колени. — Лунный кролик пришел… Чонгук пятится к двери, чувствуя, как леденеет нефрит за пазухой. Рукой он нащупывает его и достает, сжимая в ладони. Сквозь пальцы струится голубой свет. Чонгук с ужасом раскрывает ладонь и смотрит на светящуюся цепочку, переводит взгляд на свои собственные руки, и его сердце гулко падает вниз. Он и сам излучает холодный свет сквозь ставшую вмиг прозрачной одежду. Точно так же светился ночью Тэхён, но это свечение можно объяснить тем, что он ками, божество луны. Но как объяснить необычное, просто неестественное сияние Чонгука, которое словно исходит изнутри? И что за странные слова девушки про какого-то лунного кролика? Парень вновь вспоминает сон настоятеля, и дрожит от страха. С тихим звоном падает нефрит на пол, рядом с потерявшей сознание девушкой, Чонгук стремглав выбегает из кладовой, проклиная себя на чем свет стоит. Холодный суеверный ужас преследует его до конца, но потом сменяется приятным теплом. И крайним любопытством. И даже радостью. «Если я свечусь точно так же, как и Тэхён, то это значит, что я тоже стал ками?» — Чонгук усмехается и трет в задумчивости подбородок. Потом вспоминает, что обронил нефрит в кладовой, и возвращается туда вновь, находя служанку, уже очнувшуюся и в полном здравии. Она бросает на молодого господина злобный взгляд и собирает рассыпавшиеся зерна, ворча что-то себе под нос. Ее глаза больше не были голубыми.

***

Ночью необычайное волнение не дает Чонгуку заснуть. Он как завороженный смотрит на свою светящуюся руку, перекатывает по полу круглый нефрит. В матовой поверхности камня мутно отражается почти полная луна. Еще пара-тройка ночей — и будет полнолуние. Некоторые люди сходили с ума в полнолуние, а Чонгук, видимо, уже сейчас сошел с ума. А как иначе объяснить его свечение изнутри? Чонгук вздрагивает, слыша несколько нот, сыгранных на кото. Они приятными вибрациями проходят по всему его телу. Парень оборачивается, но никого не видит в комнате. Лишь Чимин сопит в своем углу, предусмотрительно легший подальше от своего господина. Чонгук медленно поворачивает голову и чуть не вскрикивает от ужаса, встречаясь взглядом с небесно-голубыми глазами. — Что ты здесь делаешь? — шепотом спрашивает Чонгук, пряча нефрит под одеяло. — Пришел за своей вещицей, — равнодушно отвечает Тэхён, разглядывая свои аккуратные дуги светлых ногтей. — Вернешь мне мой нефрит? — Сначала ответь мне на один вопрос. Тэхён молча кивает и наклоняет голову, делая вид, что внимательно слушает. — Откуда… откуда у моего покойного брата нефрит? — Глупый вопрос, — хмыкает Тэхён. — Этого камня не существует. Ты видишь его лишь потому, что ты особенный. — Он приближается к Чонгуку и заглядывает ему прямо в глаза. — Понравилась моя шутка с той девушкой? Я видел, как ты перепугался… — Ни капельки не смешно, — бурчит парень, отворачиваясь. — Как знаешь. А теперь отдавай мой нефрит, я ответил на твой вопрос. Чонгук мотает головой и глубже прячет камень под одеялом. Отдать ему последнюю память о брате? Ну уж нет. Тэхён протягивает руку в требовательном жесте, но парень вновь мотает головой и даже отворачивается. Но он не дооценил упорства ками. Тэхён рывком сдергивает с парня одеяло и хватает его за плечи, небольно, но ощутимо их сжимая. С губ Чонгука срывается испуганный писк, за который ему вмиг становится стыдно, он краснеет до самых корней волос, но отдавать нефрит не собирается. — Не отдам, — качает головой он и сильнее сжимает в ладони шарик. Цепочка скользит по его голой шее, обжигая холодом. Чонгук быстро засовывает камень в рот, в душе надеясь, что это остановит Тэхёна. Не будет же он лезть в рот ни в чем неповинному парню? — По-хорошему прошу: отдай его мне, — повторяет Тэхён, нависая над Чонгуком. Парень вновь мотает головой и хитро улыбается, мол, попробуй теперь достать. От движений головой цепочка, свисающая с губ, болтается, легонько ударяясь о шею. Это почему-то очень веселит и заводит Чонгука. «Если бы ты был настоящим ками, то легко бы заставил меня открыть рот, » — усмехается парень и смело смотрит в глаза божеству, не обращая внимания на тихий голос на задворках разума, что он играет с огнем. С очень холодным огнем. Тэхён ледяным взглядом прожигает дыру в Чонгуке, а парень лишь шире улыбается — все происходящее доставляет просто ни с чем несравнимое удовольствие злить и мучить божество. — Отдай, — Тэхён берет цепочку, подтягивая лицо парня к себе, но Чонгук крепко держит камень зубами. Лишь шире улыбается. «Ничего ты не получишь, » — смеется про себя Чонгук. Но потом ему становится не до шуток. Тэхён наклоняется, не отпуская цепочки, и накрывает губы Чонгука своими. Парень от изумления приоткрывает рот, позволяя божеству вытянуть камень. Пустоту, оставленную нефритом, заполняет скользкий и влажный язык Тэхёна, выворачивающий сознание и душу наизнанку. Чонгук широко раскрывает глаза, в страхе и одновременном приливе возбуждения, отдавшегося внизу живота приятной судорогой. Руками он теребит, сминает изящное шелковистое на ощупь кимоно ками, обхватывает его ногами, словно боиться, что Тэхён сейчас исчезнет, растворится, как утренний туман. — Не спеши, — шепчет Тэхён, отбрасывая ставшее вмиг ненужным украшение с нефритом. Камень гулко ударяется о татами, перекатывается, путаясь в складках одеяла. — Еще целая ночь впереди. Чонгук отстраняется и помутневшим на мгновение взглядом смотрит на Тэхёна, стараясь осмыслить только что услышанную информацию. Смаргивая пелену с глаз, он сжимает плечи божества и дрожащим больше от возбуждения, чем от волнения голосом спрашивает: — А ты не исчезнешь? Не исчезнешь до самого утра? Тэхён качает головой и касается мягчайшими, как лепестки лилий губами пульсирующей венки на шее, притирается носом о кожу и, парень готов поклясться, хитро ухмыляется. Ухмыляется, зная, что Чонгук теперь его и только его. — Позволишь мне попробовать тебя на вкус? Чонгук коротко кивает и зажмуривается. Тонкие пальцы Тэхёна скользят, обжигая холодом, по оголенной коже под ночной рубахой, носом он касается ложбинки между ключицами, оставляя влажные поцелуи на теле, душе, разуме. Чонгук прогибается навстречу мягким губам, зарывается пальцами на треть в волосы на затылке и теряется в калейдоскопе невероятных, совершенно незнакомых ощущений. Ладонями Тэхён очерчивает линию бедер, слегка приподнимая их и придвигая парня к себе поближе. Чонгук взволнованно дышит, боясь сделать что-то не так или вообще ничего не сделать, спугнуть этот хрупкий момент. Он сбивчиво шепчет, пока Тэхён распахивает полы рубахи и склоняется над пахом: — Тэ-тэхён, я не знаю…что я должен сейчас делать… Я… — Просто расслабься, — доносится откуда-то снизу. Чонгук сдавленно кивает, а в следующее мгновение почти скулит, чувствуя тэхёновы губы на своей плоти. Хватается дрожащими пальцами за волосы на затылке Тэхёна. И окончательно теряется в ощущениях, немного приподнимаясь бедрами и пытаясь самостоятельно толкаться. Чонгук мечется из угла в угол собственного разума, уже не разбирая, сон ли это или явь. Как же ему хочется, чтобы происходящее оказалось явью, и от мысли, что ему могло все это присниться, он жалобно и даже как-то по-собачьи скулит. Щеки пыхают адским пламенем, он задыхается, разлагаясь от влажных прикосновений: — Тэ…хён, я… Ох… — Открой глаза, — еле слышно бурчит снизу Тэхён, и Чонгуку на секунду кажется, что ему это послышалось. Чонгук широко раскрывает глаза, когда Тэхён почти полностью заглатывает член, что-то при этом бормоча. Слова божества отдаются приятной, нет, скорее, сводящей с ума вибрацией, и парень в очередном порыве страсти прогибается в спине, руками комкая и без того смятое одеяло. Чонгук, вряд ли осознавая, какую роковую ошибку он совершает, приподнимает голову, желая посмотреть на Тэхёна, и от увиденного кончается как человек. Припухлые губы, любовно накрывающие розовеющую головку, красный кончик языка, массирующий чувствительную дырочку, сочившуюся смазкой, прозрачными каплями стекающей вниз. Блестящие от возбуждения глаза с белесыми бисеринками бликов на зрачках божества сводят Чонгука с ума, и он дрожит всем телом, как в предсмертной агонии, и кончает, чувствуя как липкая влага стекает по ногам и ягодицам, а Тэхён их по-кошачьи, старательно, как будто выпоняет заданный урок, слизывает. — Тэхён… прости, я… В глазах все еще плывет и двоится, а язык совершенно не слушается. Чонгук ровным счетом не понимает, за что он просит прощения, но все равно продолжает сбивчиво, хрипло извиняться. Тэхён его не перебивает, скользя указательным пальцем по быстро вздымающемуся от сбитого дыхания животу. Лучи восходящего солнца лениво облизывают разгоряченную кожу, а тэхёновы пальцы ее приятно охлаждают. Вдруг Тэхён поднимает голову с колен парня и долго смотрит в окно. А потом просто исчезает. Без единого звука или телодвижения. Как и в прошлый раз, просто растворяется в воздухе, даже кото не издает привычной мелодии. Чонгук смотрит в пустоту, вновь не понимая, как можно вот так просто исчезнуть, и не зная, стоит ему сейчас радоваться или плакать. За одну ночь произошло слишком много, и еще не отошедший от мутной пелены страсти мозг отказывается здраво рассуждать. Голова становится просто-таки чугунной, и Чонгук медленно закрывает отяжелевшие веки… — Чонгук-сама, уже утро! …и просыпается.

***

Камни, серыми бугорками возвышающиеся над ровным зеленым слоем травы, молча встречают Чонгука. Парень садится на землю в позе лотоса и медленно опускает веки. Над головой весело щебечут птички, в травинках жужжат стекозы, но Чонгука это вовсе не радует. Наоборот — злит. Он комкает подол юкаты, скрипит зубами, шумно выдыхая. Взволнованная не на шутку душа не желает упокаиваться. Равно как и бешено стучащее сердце при каждом неосторожном воспоминании о прошлом сне. Жгучий стыд снедает Чонгука изнутри. Он не знает куда деть себя, чем занять, лишь бы выбросить образ раскраневшегося от возбуждения Тэхёна вон из головы, как ненужный мусор. Но стоит ему вновь представить припухлые губы и блестящие поволокой глаза, как внизу живота все сжимается в судорогах возбуждения. Правильно ли видеть такие сны? В его возрасте многие парни и не такое видят и представляют, но вряд ли кто-то занимался непотребством с самим божеством. Стыдно признаться, но Чонгуку действительно понравилось, но в то же время его донельзя страшно — а вдруг кто-то узнает о его сне? Над парнем и так грозовой тучей висит страшное пророчество настоятеля Джуна, так теперь к его прошлым грехам добавился новый. Серебряная цепочка неприятно натирает шею, и Чонгук морщится, поправляя ее. Шарик слегка поблескивает в лучах солнца, пробивающегося сквозь густую листву дерева, под которым сидит парень. Не много душно и нечем дышать. Липкий неприятный пот тонкими струйками стекает по спине, Чонгук чешет поясницу и тяжело вздыхает. — И почему все это происходит именно со мной? — Потому что ты кролик. Чонгук вздрагивает и оглядывается по сторонам. Знакомый до судорог внизу живота голос словно звучит со всех сторон, парень с ужасом озирается, но не видит ни единой живой души. — Не ищи меня, я здесь. Из воздуха, переплетаясь в крохотные дымчатые пучки, появляется Тэхён прямо перед Чонгуком. Парень отодвигается подальше, вновь ощущая бешеное биение сердце и густо краснея щеками. На ками вновь полупрозрачное кимоно, но теперь, при солнечном свете, его тело не кажется таким уж сказочным и восхитительным, как ночью, когда оно сияло изнутри. Но Чонгук все равно надолго задерживается взглядом на груди, заворожено глядя на темные точки сосков и сглатывая вязкую слюну. — Что ты… — хрипит Чонгук, с трудом заставляя себя оторвать взгляд, — здесь делаешь? — Сижу, — пожимает плечами Тэхён и хитро так улыбается, словно знает какую-то тайну, известную только ему. — Точнее, искал тебя? — Меня? — от неприятного и щекотливого предчувствия у Чонгука сосет под ложечкой. — И почему я… кролик? — Потому что я так захотел, — улыбается Тэхён, придвигаясь к парню слишком близко, так что Чонгук ощущает на своем лице горячее дыхание ками. — На тебе лежит большая ответственность. — Но я не хочу! — Чонгук отворачивается, вновь чувствуя как все сводит судорогой внизу живота. Но тотчас спрашивает: — А что я должен делать? — Ничего плохого. Лишь то, что и тебе самому понравится. — А что мне… понравится? — шепчет Чонгук, где-то на периферии сознания понимая, что именно имеет ввиду ками. — Не задавай глупых вопросов. Как будто я не знаю, что сон тебе очень понравился. Тэхён игриво улыбается, расставляя руки по обе стороны от Чонгука. Парень сглатывает и не моргая смотрит на лицо ками без единого изъяна, на гладкие и, верно, очень мягкие щеки и странно сочетающиеся с ними тонкие скулы. В черных зрачках дрожат белые блики. Тэхён так сильно приблизился к Чонгуку, что тот может с легкостью разглядеть плавные переходы от темно-синего к небесно-голубому цвету в радужке и черные крохотные пятнышки по краям. Ками медленно опускает веки и мягко касается губ парня, коленями обхватывает его за талию, усаживаясь ему на колени и заставляя того задрожать от новых судорог внизу живота, куда более сильных чем прежде. — Тэхён… не надо, — шепотом просит Чонгук, дыханием щекоча чужие губы. Тэхён в ответ молчит, лишь углубляя поцелуй. Холодными ладонями скользит по шее и груди, ловко отодвигая края воротника юкаты и оглаживая оголившуюся кожу. — Но ты же хочешь этого… — Тэхён на секунду отстраняется, глядя в помутневшие глаза парня. — И я тоже хочу… Для этого и существуют кролики… С губ Чонгука срывается тихий стон, когда ками наклоняется и легонько закусывает мочку уха. Парень ближе прижимает Тэхёна к себе, цепляется дрожащими, не послушными пальцами за воротник его кимоно и стаскивает его с плеч, лишь накинутого поверх них. Тот прогибается в спине, сжимая лицо Чонгука в ладонях, и коротко проводит влажным кончиком языка за ухом, носом зарываясь в густые волнистые волосы на висках. — Давай же… возьми меня… Чонгуку не стоит повторять дважды — он тотчас быстро наклоняется и прижимается губами к пульсирующей венке на шее, массируя ее языком, слегка покусывая чувствительную кожу Тэхёна, пальцами зарывается в волосы на затылке, сильнее притягивая парня к себе и, запрокинув назад голову, сбивчиво полустонет, полушепчет: — Да… да… вот так… еще… И нетерпеливо ерзает на коленях, задевая голыми ягодицами возбужденную плоть. Чонгук тихо шипит, сильно впиваясь зубами в кожу над изящными ключицами, скользит ладонями под ткань кимоно, очерчивая линию бедер, проводя влажными от вязкой слюны пальцами по чувствительному колечку мыщц. Тэхён гортанно и низко стонет, насаживаясь сначала на подушечки, а потом и на всю фалангу. — А-ах… Чонгук… ты… Он, не в силах продолжить, начинает медленно двигаться, наклоняясь немного вперед, трется затвердевшими сосками о грудь Чонгука, сводя того этим с ума. Полупрозрачное кимоно спадает с плеч, Тэхён кое-как дрожащими руками развязывает пояс и отбрасывает легкую ткань в сторону, прильнув ближе к Чонгуку. Одной рукой он сильно сжимает плечо парня, впиваясь в кожу ногтями, а другой наощупь ищет в складках темной одежды горячую, затвердевшую плоть, обхватывает ее пальцами и осторожно скользит по всей длине, размазывая липкую полупрозрачную смазку, капельками выступающую на розовеющей головке. Чонгук рвано выдыхает в губы ками, трется носом о его шею и перестает двигать пальцами, прислушиваясь к собственным ощущениям. Где-то вдале, на задворках сознания, он слышит хриплый, постоянно срывающийся на стоны, низкий и вязкий голос Тэхёна, в котором он утопает с головой: — Раз… в сто лет… я нахожу человека, который… Чонгук, ах, прошу, продолжай… М-мх… Который будет моим… А-а-а, да… вот так… Моим кроликом, которого я полюблю всем… ах… сердцем… Чонгук краем уха слушает сбивчивые, еле разброчивые слова ками, возбуждающие его еще сильнее, прижимается губами к груди Тэхёна и зубами прикусывает темные горошины сосков. Откуда-то сверху слышит гортанный стон и довольно улыбается, толкаясь в кулак, кольцом обхватывающий его налившуюся кровью плоть. — Глубже… прошу, глубже… — почти умоляет Тэхён, в глазах которого блестят крохотные бусинки слез, скопившиеся в уголках. Он запрокидывает голову назад, сам сильнее насаживается на пальцы, тотчас находя место, от прикосновений к которому в подернутых поволокой возбуждения зрачках у него зажигаются мириады звезд. Чонгук обнимает его за талию, приподнимает колени, устраивая ками поудобнее, тот удивленно вскрикивает, когда парень нечаянно задевает кончиками пальцев невероятно чувствительную точку. Тэхён до сумасшествия горячий, он плотным кольцом конвульсивно сжимающихся мыщц обхватывает фаланги, при каждом движении которых он лишь быстрее двигает кулаком по возбужденной плоти Чонгука. — Чонгукки… я сейчас… А-а-ах… Тэхён впивается зубами в пульсирующую венку на шее парня, гортанно и низко стонет, обволакивая Чонгука с ног до головы вязким и тягучим голосом, дрожит всем телом и сильно сжимает пальцы внутри себя как никогда раньше. По животу парня струйками стекает липкая белесая влага, которую ками по-кошачьи, наклонившись вниз и не отпуская пальцы внутри себя слизывает, быстрее двигая по горячей плоти. Чонгук ближе прижимает Тэхёна к себе, несколько раз толкается в его кулак, с пошлым влажным звуком вытаскивая пальцы из него, и кончает. Ками слезает с колен и обхватывает губами влажный от белесой смазки член, почти полностью его заглатывает и довольно урчит, когда Чонгук рвано стонет, шепча еле слышно: — Тэхён… черт, да что ты со мной делаешь… Облизывая губы кончиком розового языка и оставляя влажные блестящие дорожки, мгновенно высыхающие, Тэхён поднимается, коротко целуя парня в чувствительное пространство за ухом и шепчет, щекоча кожу распаленным дыханием: — Ты лучший из всех кроликов, которых я встречал когда-либо… Но мне пора идти… Прощай, я еще вернусь. И, хитро улыбнувшись, он растворяется в воздухе. Чонгук обессиленно падает на спину, короткие травинки приятно щекочут кожу. Пальцами он нащупывает полупозрачное кимоно, оставленное ками, прижимает его к лицу и с наслаждением вдыхает ни с чем не сравнимый запах Тэхёна.

***

Сердце разрывается на кусочки, с грохотом, прокатываясь по ребрам как по стиральной доске вниз. Чимин не может и пальцем шевельнуть, глядя на сцену, развернувшуюся прямо перед его глазами. Он не знает, что ему делать — с одной стороны по душе режут осколки разбитого сердца, что хочется закричать, завыть в голос, спросить безмолвные небеса, за что ему все эти страдания в этой жизни? А с другой —  Чимин просто не может оторвать взгляда от молодого господина, такого развратного, с вспотевшим лбом и прилипшей влажной челкой. Слуга до крови кусает себя за пальцы, скулит в руку, не в силах отвернуться от этого зрелища, не способный во веки забыть выражение неземного удовольствия на лице Чонгука и незнакомого парня, громко стонавшего от его прикосновений. Чимин вспыхивает от стыда, вдруг вспоминая, что именно таким всегда и представлял он своего господина, трогая себя долгими бессонными ночами, кончая в кулак и шепча одними губами: «Возьмите меня когда-нибудь, Чонгук-сама…» Чимину стыдно, невероятно стыдно за себя, за все свои поступки, за все свои мысли. Он срывается с места, не желая досматривать, чем закончится все «представление», от которого возбуждение узлом завязывается внизу живота, и бежит прочь, куда глаза глядят. Хлесткие ветви больно ударяют по лицу, но Чимин не обращает на них ни малейшего внимания. Сердце с каждым шагом вновь и вновь разбивается на мелкие осколки, каждый из которых до крови царапает внутренности. Чимин зажимает глаза руками и лишь бежит быстрее. Предательство господина, выбравшего не Чимина, а кого-то другого, и сцена, недавно увиденная, клеймом выжглись в его разуме. Слуга бежит вперед, не разбирая дороги, и обжигающие слезы стекают тонкими струйками по щекам. Чимину одновременно и обидно, и стыдно. Он не понимает, что с ним такое происходит, страх неизвестности наполняет его изнутри. Шорохи, звуки леса окружают его со всех сторон, и парень понемногу успокаивается, останавливаясь и оглядываясь вокруг. «Где это я?.. Чимин озирается по сторонам и не понимает, где он. Все, что окружает его, совершенно не знакомо. Сквозь взлетающие к небу ветви деревьев еле-еле пробивается бледный луч солнца, а потом вовсе пропадает. Тьма окутывает со всех сторон, сжимает Чимина в тиски. Он вздрагивает, оборачивается вновь и видит вдалеке горящие зеленые глаза с тонкими полосками зрачков. «Лесной… дракон?» —  Я ждал тебя, Чимин. Голос приятный, чарующий, но одновременно и пугающий. Парень чувствует дрожь в коленях и изо всех сил старается устоять на ногах и не упасть. — Откуда ты знаешь меня? — шепчет Чимин, делая осторожный шаг вперед. —  Я давно следил за тобой,  — отвечает существо, зеленые огоньки глаз медленно приближаются, понемногу суживаясь и превращаясь в узкие щелочки. —  А ты, ты не знаешь, кто я? — загадочно спрашивает существо, приближаясь к парню настолько близко, что Чимин может ощутить его дыхание на своем лице. Щеки обдает нестерпимым жаром, он жмурится, тотчас отворачиваясь. Смущенный такой непозволительной близостью, Чимин делает шаг назад, но спиной упирается во влажный, покрытый мягким мхом ствол дерева. Существо медленно подходит, как хищник приближается к своей добыче, бесшумно ступая под проминающейся под каждым шагом травой. Глаза смотрят прямо в чиминовы, заставляя сердце совершить кульбит в грудной клетке и упасть вниз с полной остановкой. Чимин чувствует пальцы, холодные, приятно пахнущие прелой травой и влажным мхом на подбородке, заставляющие его поднять голову и смотреть прямо на существо. Светлые волнистые волосы обрамляют тонкое бледное лицо. Локоны на висках прихвачены крупными заколками в форме клыков, составленных из мелких жемчужин, мутно отражающих в своей перламутровой поверхности темные кроны деревьев. — Я, кстати, Юнги… — шепчет существо, наклоняясь к самому лицу Чимина и медленно касаясь трепетавших от страха и волнения губ парня. — И ты мне давно понравился. Чимин широко раскрывает глаза, ощутив влажный кончик языка, оставивший мокрую дорожку на губах, на сердце, на душе, и поняв, что он навеки останется в этом лесу. Хочет он того или нет.

***

С наступлением ночи Чонгук чувствует невероятное волнение, словно его судьба решается в этот миг. Он нарочито раздвигает шторы, позволяя лунным дорожкам скользить по его телу, щекоча оголившуюся шею, линию подбородка и представляя, что сейчас его касается не свет, излучаемый серебряным  диском, с укором глядящим на него сквозь стекло окна, а Тэхён своими тонкими пальцами, губами, выворачивая душу наизнанку. Чонгук комкает полупрозрачное кимоно ками, на котором с наступлением темноты звездочками зажглись золотые точки и тяжело вздыхает. Место, где обычно спал Чимин пустует. Непривычно тихо и одиноко. Поначалу, лишь узнав об исчезновении слуги, он обрадовался, что наконец-то сможет заснуть спокойно, не опасаясь оказаться вновь в крепких объятиях. А потом ему с каждой секундой становилось не по себе от пристальных и словно знающих что-то запретное глаз дворовой челяди. Шепоток, пронесшийся по всем слугам, Чонгук ясно слышал. «Неспроста пропал Чимин, это все проклятие, что принес молодой господин.» В какие-то моменты Чонгуку и впрямь казалось, что он принес в свой же дом несчастье. Но болтавшийся на шее нефрит на серебряной цепочке напоминал ему каждую секунду о ками, ставшем чересчур дорогим, и парень понимал, что он самый счастливый человек на свете. Кимоно излучает лунный свет, переливается, стоит его немного повертеть в руках. Чонгук присматривается и с удивлением видит расцветающие прямо на глазах бутоны красной и желтой камелии. Он часто моргает, не веря в происходящее, а потом улыбается, прижимая ткань, покрытую цветами, к груди. С ног до головы Чонгука окутывает аромат цветов, он в блаженстве прикрывает глаза и подносит кимоно к лицу. В нос ударяет терпкий запах роз и хризантем, парень запрокидывает голову назад, стискивает зубы и тяжело дышит, вновь чувствуя приятные судороги внизу живота. «Я люблю его,» — думает Чонгук, касаясь губами тончайшей ткани. — Люблю, — еле слышно шепчет он, улыбаясь. Рукой проводит по внутренней стороне бедра, и по всему телу проходится словно электрический разряд. Чонгук прижимает ладонь ко рту, скользя пальцами по возбужденной плоти, потом хрипло стонет, прогибаясь в спине, надавливая большим пальцем на розовую головку с крохотными бусинками смазки. Он слепо приподнимает бедра, толкается в собственный кулак и, не открывая сильно зажмуренных глаз, представляет, как влажные тэхёновы губы  обхватывают его член, скользят до самого основания, как Тэхён игриво покусывает его за чувствительную тонкую кожу, давя большим пальцем на сочащуюся смазкой дырочку. Чонгук приоткрывает плотно сомкнутые веки, смотрит расфокусированным взглядом на потолок, расписанный узорами переплетающихся ветвей сакуры и серо-коричневых птиц в нежно-розовых лепестках. Все плывет перед глазами, двоится, а птички, кажется, прыгают с ветки на ветку, хотя на самом деле не двигаются с места. Аромат цветов, смешивающийся со стонами и всхлипываниями, вливается в кровь, заполняет сознание, все существо Чонгука. Он мечется, как в агонии, скользит руками по своему телу, представляя касания Тэхёна, сгибает ноги в коленях, сходя с ума от возбуждения, сжигающего его изнутри. С губ, искусанных в кровь, срывается низкий гортанный стон, смешивающийся с завывающим за окном ветром, в звуках которого парень с трепетом в груди узнавал голос Тэхёна, Чонгук кончает в крепко сжатый кулак. По ногам, пальцам, пачкая одежду, стекает липкая горячая влага, он запрокидывает голову назад, тяжело дыша, задыхаясь в аромате цветов, и ему этих касаний кажется мало, он хочет большего, хочет ощутить себя внутри горячего и податливого тела Тэхёна, губами ловить его стоны, вместе с ним сходить с ума. — Ты действительно любишь меня, Тэхён? — с полуулыбкой спрашивает пустоту Чонгук и расслаблено ложится на бок, комкая в руках кимоно. В лунном бледном свете он видит какое-то движение на ткани. Присмотревшись, с изумлением замечает слова, появляющиеся на прозрачном кимоно, которые на первый взгляд похожи на узор, сочетающийся с цветами. Приходи завтра, в полночь, на Фудзи. Я буду ждать тебя. И скромная, еле заметная подпись: «Тэхён». Чонгук с дрожью в руках прижимает к груди ткань, в глазах покалывает от подступающих слез. Он стирает пальцем скатившуюся по щеке слезинку и радостно улыбается, пряча улыбку в складках расписного кимоно. — Я тоже тебя люблю, Тэхён.

***

На горизонте синеет вершина Фудзиямы, мутно отражаясь в воде. Белоснежная вершина разрезает острым концом низко плывущие свинцовые облака, клубящиеся над горой. В груди Чонгука зарождается благоговейное чувство при взгляде на вулкан Фудзи, пальцы начинают мелко дрожать при каждом воспоминании о том, что ждет его на вершине. Чонгук ушел из дома почти сразу после ужина, надеясь, что никто не заметит его отсутствия. Парень поднимает голову и долго смотрит на медленно темнеющее небо, на котором по одной зажигаются поначалу бледные звезды, с каждым мгновением разгорающиеся все сильнее. Алое солнце исчезает за спиной Чонгука, в последний раз облизывает его голые ноги, проникая под прозрачное кимоно ками. Парень хочет хоть так, ощущая на себе частичку Тэхёна, почувствовать его рядом, безмерно скучая по нему. Томительное ожидание, длившееся весь день как пытка, раззадорило его до такой степени, что если бы божество не пришло на Фудзияму, Чонгук поклялся броситься в теплые воды Куросио. Солнце наконец почти исчезает за горизонтом, за пушистыми круглыми кронами деревьев, когда Чонгук подходит к подножию горы, делает первый шаг, ступая на покатые, скользкие камни. «Кто покорит вершину, бессмертие обретет, » — вспоминает парень, карабкаясь по камням, изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание, потом вновь продолжая путь. Солнце совсем исчезает за горизонтом, силуэты расплываются в сумерках, когда нет никакого светила, кроме одиноко сияющих на небе звезд. Чонгук еле разбирает дорогу, коря себя в том, что не захватил с собой светильника. Наконец тонкой полоской света появляется луна, серебристым краешком выглядывая из-за вершины Фудзиямы, освещая белоснежный снег и  заставляя его переливаться всеми цветами. Когда сияющий диск полностью выходит из-за горы, Чонгук не может сдержать вздоха восхищения, задыхаясь от волнения. Нежная, таинственная мелодия кото окутывает его со всех сторон. Снег на вершине блестит, слепит глаза, и парень щурится, отворачиваясь. Запах цветов, сильнее исходящий от кимоно, заполняет все существо Чонгука, вливается в кровь вместе с волнением и звуками кото, переливающихся разными волнами в воздухе. — Ты все-таки пришел… Чонгук оборачивается, чувствуя горячее и до боли в груди знакомое дыхание, обжигающее шею, и встречается взглядом с голубыми, сиящими изнутри глазами. — Тэхён… — шепчет он, не веря в то, что все это происходит на самом деле. Светлые, посеребренные лунным светом волосы Тэхёна развеваются в воздухе, приподнятые порывами легкого прохладного ветра ночи. Рот ками расплывается в нежную улыбку, он наклоняется, подходя ближе к Чонгуку, и невесомо, как пушинка, касается губ парня своими, слегка сминая их, замирая на секунду, позволяя парню по-настоящему ощутить их мягкость, приятную шершавость и тепло, смешанное с холодом. От такого калейдоскопа эмоций, чувств и ощущений у Чонгука голова идет кругом, он обхватывает обеими руками Тэхёна за талию, всем телом прижимается к нему. Шепот ками щекочет губы, сводит с ума, заставляя позабыть обо всем на свете: — Сегодня я позволю тебе все, что ты пожелаешь. Чонгук с трепетом слушает этот шепот, вдыхая в себя каждое слово и не веря своему счастью. Потом Тэхён неожиданно делает шаг назад, оставляя на губах парня лишь влажный след прикосновения, издает игрывый смешок и отбегает в сторону, зазывно взмахивая развевающимися полами полностью черного, как ночь, кимоно, на ткани которого звездами сияют серебряные, золотые, синеватые точки. — …но сначала поймай меня. И запрыгивает на высокий круглый камень, словно вырезанный рукой мастера из бесформенного куска  гранита. По-кошачьи выгибается, хитро улыбается Чонгуку, как будто красуется, хочет раззадорить парня еще больше. Садится на колени, тонкими изящными пальцами перебирает подол кимоно, немного его приподнимая, но оставляя прикрытым самое сокровенное. Чонгук делает шаг вперед, протягивает руку, желая коснуться Тэхёна, но тот быстро отскакивает, мягко приземляясь на другой камень, скользя по его поверхности голыми пальцами ног. — Что же ты не ловишь меня? — доносит ветер до Чонгука тихий голос, который звучит словно откуда-то из глубины, скрытый слоями плотной ткани. Парень бежит, на удивление легко перепрыгивая через остроконечные камни, и, кажется, уже настигает ками, но кимоно тотчас сливается с небом, Тэхён исчезает в воздухе, оказываясь на значительном расстоянии от своего преследователя. И вновь хитро улыбается, играя с Чонгуком в «кошки-мышки», но правила игры известны не каждому. Пускай парень и догоняет, он чувствует себя отнюдь не кошкой, а мышкой, которую хищник загоняет в ловушку, манит за собой. Чонгук напрочь забывает, что он ни за что на свете не сможет поймать Тэхёна,  не приблизится даже на один шаг, если ками сам того не пожелает. — Ну, давай же, поймай меня… — игриво шепчет Тэхён прямо над чонгуковым ухом, но как только Чонгук оборачивался, тотчас исчезал, отпрыгивал назад. — Хочешь, я поддамся тебе? — Нет, — качает головой Чонгук. Тэхён раззадорил его до такой степени, что он хочет сам, своими руками, его поймать. Ками усмехается и останавливается у громадного камня. Жестом руки зовет Чонгука к себе, приподнимает край кимоно, показывая сиящую изнутри лунным светом кожу бедер. Парень срывается с места и бежит на Тэхёна, но тот даже с места не двигается. Вот кончики пальцев касаются черной ткани, скользят по ее поверхности, сжимают воротник, как тотчас под ними оказывается пустое пространство. — Как же скучно… — протягивает Тэхён, оказываясь за спиной Чонгука. Парень чувствует на своей щеке мягкие теплые губы и вздрагивает. — Ладно, говори, чего ты от меня хочешь. — Руками он скользит по телу Чонгука, шепча каждое слово ему в ухо, щекоча нежную кожу дыханием. — Т-тебя… — хрипит парень, запрокидывая голову назад и полностью отдаваясь во власть губам ками, выцеловывающих каждый сантиметр его шеи. Чонгук не знает, когда он стал настолько смелым, что смог сказать что-то подобное самому ками, но Тэхён не злится, несмотря на опасения парня, напротив, довольно улыбается и мурчит, как настоящий кот, разворачивая его к себе. — Если ты так хочешь… Он легко толкает Чонгука, заставляя его сесть и прислониться спиной к камню. Раздвинув колени, садится на его бедра, кончиком носа касается губ парня и вдруг неожиданно проводит кончиком языка по щеке, словно пробуя кожу на вкус. Чонгук дрожит всем телом, прижимает Тэхёна ближе к себе и резко хватает его за воротник кимоно. Раздается оглушительный треск, разбивающий тишину ночи на осколки, и парень сбрасывает с плеч ками разорванную черную ткань. — Какой ты нетерпеливый… — смеется Тэхён, ловко проскальзывая ладонями под одежду Чонгука, ощупывая быстро вздымающуюся грудь и вновь принимаясь выцеловывать, покусывать кожу шеи. Парень сквозь приоткрытые, дрожащие губы сдавленно стонет, зарывается пальцами в волосы Тэхёна, просит не медлить. Ками приподнимает голову, смотрит прямо в глаза Чонгуку затуманенным взглядом, проводит кончиком языка по верхней губе, оставляя влажную, но тотчас высыхающую дорожку.  Развязывает пояс на талии парня, стягивает с плеч кимоно и  пальцами обхватывает возбужденную, горячую плоть и пару раз проводит кулаком по всей длине, дыша в раскрасневшиеся губы Чонгука. В темноте глаза Тэхёна блестят фосфорическим светом, зарождают в душе парня желание доставить самое настоящее удовольствие божеству, заставить его стонать так, как никогда не стонал ранее. Кожа Тэхёна светится изнутри, переливается лунным светом, волнует воображение. Кажется, что луна спустилась с небес и вселилась в тело божества. А может, Тэхён и есть  луна? Чонгук начинает было всерьез об этом задумываться, но мозг, до краев заполненный ароматом цветов и горячим дыханием божества, отказывается, не желает работать. — Ты такой красивый… Чонгука почему-то ведет от этих слов, как от крепкого сакэ. Как от весеннего запаха цветущей сакуры. Как от поцелуев Тэхёна, настойчивых и в то же время нежных, глубоких, которые парень выпивал до дна. Ладонями он очерчивает линию ягодиц, неуверенно, боясь сделать что-то не так, ерзает на месте. Тэхён, видя нерешительность в его глазах, коротко облизывает пальцы, от губ тонкой стеклянной ниточкой тянется слюна, и, раздвигает пошире ноги. Запрокидывает назад голову, свободной рукой держится за плечо парня и громко стонет, дрожа всем телом. — Не… не смотри на меня… — щеки Тэхёна жутко краснеют то ли от смушения, то ли от сводящего с ума удовольствия, покрывшего мутной поволокой его голубые глаза. — А-ах… лучше что-нибудь сделай… Чонгук обхватывает ладонью возбужденную, прижавшуюся к быстро вздымающемуся животу плоть, давит на ярко-розовую головку, размазывая сочащуюся смазку. Тэхён всхлипывает, глубже насаживаясь на собственные пальцы, и заискивающе приподнимает бедра навстречу крепко сжимающему его плоть кулаку. Чонгук чувствует болезненные судороги возбуждения внизу живота и понимает, что еще чуть-чуть — и он сорвется с цепи, не сможет остановится. Если до этого он мог заставить себя, пересилить, то теперь это не представлялось возможным. Чонгук хватает Тэхёна за запястье, с пошлым звуком вытаскивая пальцы из него, и, приподняв его бедра, резко входит, не оставляя ками времени воспротивиться. Громкий вскрик словно заставляет Чонгука очнуться. Он приподнимает голову, покрывает плечи шею, подбородок Тэхёна легкими поцелуями-бабочками, обнимает и прижимает к себе, замирая на секунду внутри него, слишком податливого и мягкого, чтобы быть правдой. Все, что сейчас происходит, кажется нереальным, сном, и Чонгук тихо скулит, умоляя небеса сжалиться и не шутить с ним больше таких шуток, глубже входя в ками. Тот вновь вскрикивает, но в его голосе нет ни намека на боль или дискомфорт. Он упирается коленями в камни, царапая нежную кожу в кровь, и приподнимает бедра, начиная понемногу двигаться самостоятельно. Два стона сливаются в один, Чонгук с трепетом смотрит в глаза ками, видя, как в черных зрачках зажигаются мериады ярчайших звезд. Тэхён сжимается, прогибается в спине, но узость, обхватывающая плотным кольцом плоть парня совсем не приносит боли, наоброт, от нее у него напрочь сносит крышу. Ветер, завывающий на вершине Фудзи, словно вторит громким и сладким стонам ками, подхватывая их на лету и унося прочь. Чонгук чувствует прилив жадности и желание владеть всем Тэхёном, сминает его губы, стараясь поймать каждый вздох, не пропустить ни единой молекулы воздуха. Потом Тэхён отстраняется и принимается двигаться самостоятельно, опираясь на плечи парня. Изящно прогибается всем телом, приподнимает светящиеся изнутри бедра, завораживая, гипнотизируя, заставляя Чонгука позабыть обо всем на свете. Смотрит прямо в глаза, утопая в их глубине. Телом льнет, прижимается ближе к парню, обнимает коленями за талию, полностью и безвозвратно отдаваясь ему. И получает Чонгука, так же подарившего себя божеству. Парень плавится, растворяется под чужим телом, обжигается его одновременным  внутренним теплом и ледяной наружностью. Он вскидывает бедра все резче и резче, отстраненно, где-то на периферии сознания слыша, как Тэхён почти кричит от удовольствия, чувствует, как он царапает ногтями и без того саднящую и ноющую грудь. Как ветер с каждым толчком громче и сильнее завывает, вторя стонам. Наконец Тэхён наклоняется и целует, впиваясь в чонгуковы губы сильно, как в последний раз, словно хочет навсегда сохранить в памяти их мягкость и податливость, приятную шершавость и тепло. Чонгук гортанно стонет, в который раз вскидывая бедра и прижимает ками к себе, крепко обнимая за талию. Дрожь удовольствия почти одновременно пробегает по обоим телам, и парень в последний раз, особенно глубоко толкается, кончая, чувствуя как его и чужое семя, смешавшись, горячей влажной струей стекают по животу и бедрам. Тэхён несколько раз вздрагивает в его руках и  обмякает. Тело разом расслабляется, ощущается приятная опустошенность и нега, от которой Чонгук медленно прикрывает веки. — Чонгук, — тихо зовет Тэхён, и парень тотчас открывает глаза. — Спасибо… за ночь, — мямлит он, краснея и пряча взгляд. Потом поднимается и сует руки в разодранные рукава черного кимоно, кое-как кутается в него и, склонившись над Чонгком, нежно гладит того по голове. — Ты просто невероятный… Обещаю, я буду приходить к тебе каждую ночь, чтобы поиграть на кото… — И только? — наигранно обижается Чонгук, ловя руки Тэхёна. — А может, и не только чтобы поиграть… — он загадочно и как-то хитро улыбается и исчезает под нежную мелодию его кото. Постепенно жар удовольствия схлынивает, и сознание проясняется. Холодные порывы ветра обжигают обнаженное тело, Чонгук быстро кутается в прозрачное кимоно, ежится от холода. Взглядом провожает медленно уходящую за горизонт луну, уступающую место солнцу, и, встав с места, постепенно, аккуратнно, спускается вниз по покатым камням, то и дело спотыкаясь и норовя упасть вниз с головокружительной высоты. Звезды исчезают с неба вместе с побледневшей луной, и непривычная тоска заполняет все существо Чонгука. Но обещание Тэхёна приходить каждую ночь заставляет его широко улыбнуться и продолжить нелегкий путь, чувствуя бешеное биение сердца. «Надеюсь, он не соврал, » — со вздохом думает Чонгук. — «Я же все-таки его кролик.»

 — The End —