Терпи и жди лета

Дэвид без будильника просыпается без двадцати восемь. Макс чувствует и слышит, как тот легко спрыгивает с дивана, потягивается, быстро, но без спешки, одевается и идёт умываться. Открывать глаза и вообще шевелиться слишком лень. Силы воли хватает лишь на то, чтобы разлепить губы и, ощущая сухость во рту, спросить: - Туда? - Угм, - кивает Дэвид. В замке с надрывом поворачивается ключ. Зачем закрывать, если я здесь, – думает Макс, а затем опять проваливается в сон. Сон неприятный. Из тех, в которых, в общем-то, ничего не происходит, но скручивается в горле ком, вот-вот брызнут слёзы, а расплакаться не получается. Премерзко. В голове что-то щёлкает, когда время переваливает за полдень – странно, что Дэвид ещё не вернулся. Собеседования нынче занимают три-четыре часа? Макс в футболке и трусах ползёт на кухню, тянется к кофеварке и, чертыхаясь, понимает, что кофе закончился. Ладно. При свете дня можно рассмотреть кухню. Прямо у входа, придвинутый к стене справа, стоит стол и два табурета под ним. На стене над столом висит узкая длинная полка – как раз по высоте и ширине чашки. Вот и стоят они, чашки, стройным рядом, штук двадцать. Слишком много для человека, который живёт один. Если только он чай не с воображаемыми друзьями пьёт. Макс самодовольно усмехается, шутка неплоха, а потом скисает под неоспоримыми фактами. Конечно же, все дэвидовские чашки и дебильные свитера – из приютов и лагерей. Какие-то разрисованы цветочками и котиками – от девочек-малолеток, какие-то более серьёзные однотонные – от милосердных старушек. Чокнутый мир каким-то непостижимым образом не даёт загнуться вот такому человеку, как Дэвид. Может, и он, Макс, в его жизни неспроста. Чайник не успевает вскипеть, как в дверь начинает кто-то ломиться. Макс надеется, что там какие-нибудь рекламщики или религиозные фанатики, которых можно с удовольствием послать в пизду. Он не удосуживается даже надеть штаны, открывает замок с внутренней стороны и оказывается бесцеремонно сдвинут с дороги моложавой женщиной. - Вы вернулись? – взгляд незнакомки бегает по квартире, она полностью игнорирует Макса, - Я кота оставлю? Недели на две, просто вот сейчас срочно уезжать с детьми и мужем, присмотреть опять некому. - Есть гостиницы для кошек, - ворчит Макс, всё ещё придерживая дверь открытой, - сдайте туда. Женщина наконец фокусирует взгляд на парне, но периодически озирается в поисках Дэвида. - Но мой Томас такой ранимый! У него лезет шерсть, его обижают другие коты! Макс скептично разглядывает у неё на руках крупного рыжего кота с самым что ни на есть нахальным выражением ярко-зелёных глаз. Обижают его, ага. Женщина опускает кота на пол, и тот совершенно уверенно, вихляя жопой, чешет через кухню и запрыгивает на подоконник. - И ему здесь нравится, - робко добавляет незнакомка. - Ладно, - пожимает плечами Макс, - давайте деньги. - Что? – непонимающий голос, вопрос в глазах. Не в первый раз она оставляет своего кошака здесь, понятно. Очень удобно и не затратно. - Я говорю деньги, мэм. Или вы думаете, что кошачий корм появляется из воздуха? – Парень вскидывает брови вверх и скрещивает руки на груди. - Хреновая из вас хозяйка, я ожидал как минимум списка «Что мой Томас любит, а что не любит» и руководства по уходу листов на пять. Но проще не думать, а? Женщина начинает медленно заливаться краской, ближе к поросячье-розовому оттенку, и пулей вылетает за дверь. Возвращается она минут через десять, нервно суёт Максу в руки чуть мятые купюры, вытаскивает из кармана карточки и ставит у ног пакет. - Тут вот ещё подарочные купоны на пиццу и доставку продуктов, в пакете молоко и овощи, а то пропадёт, - запыхавшись, выпаливает она. - Другое дело, мэм, - отвечает Макс, пересчитывая деньги, которых и навскидку больше, чем нужно на корм коту, - приятного отдыха, ждём вас через две недели. - Мои наилучшие пожелания Дэвиду, - почти выкрикивает соседка и скрывается за дверью. В течение получаса Макс прислушивается к спешным сборам семейства, воплям детей и грозному рыку мужчины, а потом всё стихает. - Ну что, пушистый пидорас, - обращается Макс к коту, - предлагаю выпнуть тебя ловить мышей, а самому заказать пиццу. Кот слушает, но ему плевать. - Какие к чёрту мыши, Ма-а-акс, на дворе почти зима, - отвечает сам себе парень язвительно тоненьким голоском, - лучше я буду греть свою толстую задницу на подоконнике и жрать то, что купит Дэ-э-эвид. Будто заслышав своё имя в его исполнении, наконец, появляется сам владелец квартиры. Бегло расшнуровывает ботинки, почти вваливается на кухню, немного взвинчен и запыхавшийся. Он осторожно обходит не разобранные пакеты и вытаскивает из-за пазухи какие-то буклеты и рекламные листовки. Макс молча начинает их рвать на кусочки. - О, ты подружился с Томасом? – Внимание Дэвида, к счастью, фиксируется не на акте бумажного вандализма, а на коте. – Мне тут дали этот справочник о детском фонде больных нейролимфотической аневризмой, я дал им свой телефон… - А-а-а, ну наху-у-яя… - Макс с силой трёт глаза и, вместо того, чтобы выкинуть бумажки, начинает схематично складывать кусочки в единое целое. Так, надо считать с буклетов их сатанинские номера телефонов и занести в чёрный список. Дэвид ещё стоит в куртке, парень в неком полуобъятии тянется к нему, расстёгивает молнию, лезет внутрь, и там, где тепло и колется свитер, ныряет рукой в потайной карман. Пароля на телефоне так и нет. На чехле – блядские ёлочки. - Показываю! – Макс разворачивает к Дэвиду экран, поднося к самому лицу. – Такой болезни не существует! Ты бы хоть что-то гуглил из того, что тебе впаривают! И не разговаривай с ними, если начнут звонить! Просто. Вешай. Трубку! – Кричит он, распаляясь. - Я думал, люди не будут обманывать на счёт такого, - холодно отвечает Дэвид. Он вешает куртку на плечики и садится за стол. Томас тут же седлает его колени. - Люди – те ещё уёбки. Когда ты это уже поймёшь, - бурчит Макс, копаясь в чужом телефоне. - Неисправимые? – Спрашивает Дэвид, почёсывая кота за ухом. Язык не поворачивается дать утвердительный ответ. Вместо этого Макс, всё-таки одеваясь, меняет тему: - Давай поставим новую входную дверь? Предлагаю кота не кормить, этих денег хватит, - он мотыляет стопкой мелких купюр перед носом мужчины. - Зачем? - Закрой за мной. Я покажу. Он выходит на лестничную площадку, прислушиваясь, как щёлкает замок. Несколько резких и грубых движений – замок с мясом выдирается на полсантиметра, с десяток маятникообразных движений туда-сюда, чтобы расшатать ещё сильнее – и дверь можно открыть. Конечно, раньше Макс пользовался не самыми удачными дубликатами-отмычками, но теперь-то один из них может посторожить квартиру, пока другой будет покупать новую дверь. - Всё, короче, держалось на соплях, - выносит вердикт Макс, появляясь в дверном проёме. - Знаешь, твои методы как-то радикальны. - Знаю. Ну, так что? - Если ты поднимешься на два этажа наверх – там ремонт идёт. Соседи предлагали, кому нужно, старые стальные двери, а замок можно купить. - Класс. Всегда бы так. – Ухмыляется Макс и разворачивается обратно на лестницу. Он уже готов ссориться и спорить с рабочими по поводу доставки двери, потому что сам эту махину снести будет не в состоянии, но стоит чётко, отрывисто сказать, что, кому и зачем – трое крепких мужчин спускаются с ним обратно. Типовая дверь замечательно подходит к дверному проёму, будто только у одного Дэвида во всём доме висело до этого какое-то картонное недоразумение. Макс в задумчивости следит, как бравые парни, перекидываясь малопонятными словечками, монтируют вход в квартиру, сколько требуется, не спеша, со знанием дела. Из созерцания его выводят только слова одного из рабочих: - Личинку замка поменяйте, и, в принципе, всё, - он характерным движением отряхивает руки в перчатках друг об друга, и все трое удаляются. Макс заходит в коридор, прикрывает за собой дверь, начинает обуваться. Сидя на корточках и завязывая шнурки, обращается к Дэвиду: - Ты их знаешь? - Кого? Рабочих? Видел пару раз на улице, когда материалы заносили. - Странно. Во дворе пахнет прелой листвой. Дети безмозглыми комками счастья носятся среди деревьев. Дэвиду это, наверное, нравится. Деревья. И дети. Эта светлая «чистота» одного единственного дня переполняет до тошноты. Хочется курить, язвить направо-налево, держать тупых наркош на коротком поводке, помыкать теми, у кого есть средства и связи, но нет воображения. С Дэвидом всё слишком гладко и легко. А он, Макс, испорчен до мозга костей. Привыкнуть к хорошему тоже нужно время. Потому что пока что во всём видится подвох. Сомнения кислотой разливаются по жилам. Чтобы хозяйка кота да не начала ругаться и настаивать на привычном халявном обслуживании питомца? Чтобы чьи-то подневольные люди добровольно монтировали кому-то дверь? Это что вообще? Тут под аурой Дэвида все в край ебанулись?! Соседка дождётся, когда Макс слиняет, и станет вымогать с Дэвида деньги? Суровый дядя однажды спустится с верхнего этажа и попросит рассчитаться? В чём прикол?! Он слишком хорошо понимает, что ничего такого не произойдёт. Что бывает и такое. Что мир, в общем-то, не делится на чёрное и чёрное. Он и на чёрное и белое не делится. Можно постоянно всему удивляться. Со стороны Дэвида – искать во всём плюсы, с другой стороны – во всём сомневаться, но суть вещей от оптимизма или пессимизма не меняется. Меняется лишь точка зрения. В одном из типовых панельных домов Макс ныряет в полуподвальное помещение и находит брикет кофе. В доме напротив покупает новые внутренности для замка. Кружит по кварталу, который знает, как свои пять пальцев. Когда он оказывается уже довольно далеко от своего оплота дружелюбия и приветливости в лице Дэвида, на плече виснет какой-то левый чувак. Давя лыбу, он несёт какую-то околесицу; из обрывков неразборчивых слов Макс понимает, что они знакомы. Пиздец, угораздило вляпаться, хорошо хоть не у самого дома. Дом Дэвида – его самая сокровенная тайна. То, чем можно шантажировать. То, что может сбить с толку. То, перед чем меркнет трезвый расчёт, и проступает нечто иное. Худое долговязое нечто тащит его к незнакомой многоэтажке. Едва переступив порог, Макс с непонятной тоской вспоминает это место. Здоровая квартира, полная книг, как когда-то – дорогой техники, роскошной мебели и картин. Но последнее довольно легко продаётся. Книги – нет. Матрасы, кучкующиеся на полу люди, тарелки и чашки на дорогом паркете – может, окажись Макс в другом месте, не тянуло бы так блевать. Потому что Макс привык быть в курсе всего, был осведомлён и об этом месте. Дорогое жильё. Брат и сестра. Смерть матери, которая особо за детьми и не следила, и отец, желавший для них самого лучшего, но не сумевший справиться с горем. Жизнь очень быстро показала подросткам разницу между реальным миром и прошлым под крылом любящих людей в тепле и достатке. Они предпочли прошлое. Утонули в нём. Как бы не рвались саркастичные ноты наплевательской песни «они сами всё просрали, у них было всё, а они не смогли удержаться на плаву, подыхают в иллюзиях наркотических приходов» Макс не мог себе признаться, что ему было их бесконечно жаль. Потому что… - Ты помнишь велосипед? Ты обещал! – Осунувшееся одухотворённое лицо тянет ему спиртовые маркеры, внутри которых катается-дребезжит металлический шарик. – Тут ещё краски. Эту рухлядь велосипедом назвать сложно, но, как ни странно, Макс помнит. Страннее то, что помнит худенькая умирающая девушка. Они тогда играли с ней в карты, она смеялась и смеялась, пока не откинулась на грязных подушках с застывшей улыбкой и полуоткрытыми глазами. Такой Макс её и оставил тогда. А сейчас она просит возродить к жизни старый допотопный велосипед, будто краска может его оживить. - Переднее крыло красным, заднее зелёным, рама пусть будет жёлтая, а руль серебром! – Воодушевлённо воркует она. Она такая даже не в эйфории, но сейчас – особенно. И Макс послушно растрёпанной кистью водит туда-сюда, размазывая краску по велосипеду. В неосвещённом коридоре расцветает дивный цветок тёплого безумия. Не такого, как вчера, когда Макс ввязался в драку. И хочется обратно к Дэвиду, чтобы всё было легко и гладко. Потому что от этой детской наивной восторженности можно сойти с ума. - Спаси-и-ибо, это чудо, просто чудо! – Смеётся девушка, катаясь на велосипеде по огромному залу. У стен приткнулись хмурые грязные люди, поломанную мебель хранят целомудренно целые книги, радужный велосипед рассекает полумрак, и Максу становится так тошно, что он, не разбирая дороги, спешно прощается и выскакивает наружу. Какая-то деваха заслоняет проход, пытаясь добиться его внимания, но он просто орёт ей в ухо «В этой квартире демоны! Демоны! Спасайтесь!» - и наркоманка в панике хватает чужие ботинки и выбегает босиком на мороз. День медленно угасает, проваливаясь в чёрную помойную дыру. Должен вот-вот пойти снег, но у неба уже не осталось на него сил. Небо берёт перерыв. Макс несётся домой, не разбирая дороги. Сталкивается у подъезда с уже знакомым рабочим – хвала богам! – протягивает ему личинку для замка. Тот добродушно кивает и берёт свой чемоданчик инструментов у ног. Что, неужели и взаправду дерьмовая жизнь отменяется, стоит приблизиться к Дэвиду в радиус пятидесяти метров?! Макса всего трясёт, и он очень рад, что мужик ни о чём не спрашивает, лишь возится со своими отвёртками. - Спасибо, - выдавливает Макс из себя, чувствуя как весь поток язвительности схлынывает в никуда. Мужик, раза в два старше и крупнее Дэвида, ерошит ему волосы, по-отечески хлопает по спине, подталкивая в проём двери, и уходит. Макс в полной растерянности минут десять расшнуровывает кроссовки, закрывает прочную дверь на новый замок, скидывает на пол куртку и под шелест воды из ванной проходит на кухню. - Блять, - тихо выругивается он в пустоту и так сильно сжимает пачку с кофе, что она лопается по шву, выдыхая ароматные мелкомолотые облачка. Хорошо хоть не снизу разорвалось. Когда Дэвид появляется из душа, Макс сидит на диване в комнате, уставившись в одну точку. Перед ним на полу – две чашки кофе. Завидев вожатого, из-за занавески показывается кот. Дэвид натягивает очередной свитер, потому что холодно, достаёт из шкафа плед и заворачивается ещё и в него, будто приведение, садится рядом. - Что-то случилось? – Спрашивает он. – Где ты так долго был? - Заткнись, - с трудом проталкивая сквозь губы слова, отвечает Макс, - у меня чуток порушилось мировоззрение, даже объяснять впадлу. Этот дебил хочет продолжить разговор, но Макс суёт ему в руки кофе и лезет под плед, требовательно, но осторожно, чтобы не расплескать свою порцию. Рукам тепло от чашки, кажется, кофейный запах мягко греет то крохотное пространство, что осталось между двумя людьми, сидящими рядом под одним пледом. Все ощущения сосредоточены на этом, и, вместо вороха гадостных мыслей, приходит приятная сонливость. Макс подтягивает к себе колени, по образовавшемуся поребрику дивана на ноги к Дэвиду забирается кот. Макс уже почти не осознаёт момента, когда у него, у дремлющего, Дэвид аккуратно забирает из ладоней чашку; как в поисках тепла он прижимается всё ближе к вожатому, как они засыпают, сидя в обнимку, а ноги немного немеют, потому что там развалился тёплый кот.