Тень от тьмы моей

Что для тебя верность, Мерида?

Ответ кажется простым. Особенно для существа, что не прожил и четверти дозволенного в долгой бесконечности в цепи выживания себе подобных. «Оставаться на своем решении и выборе до самого конца» — кажется на первый взгляд. Но стоит подойти ближе и приглядеться к вопросу — и она распадается на множество спокойных, аккуратных граней, с почти математически и геометрически точными границами дозволенного и запрета.

Что есть для тебя верность, Проигравший?

Доверие без ограничения. Выбор, подтверждаемый не пустыми словами, а последовательностью действий. Порой минуя логичность и рациональность.

Шоквейв с трудом активировал оптику. Перед ним проступала неровная стена, расплывчатая, будто скрытая за серым дымом. Повреждённая линза изменила работу светочувствительных сенсоров, и теперь он не мог правильно сфокусировать взгляд. По краю оптограни медленно стекала оптическая жидкость — последствия того же удара, который лишил его цветового восприятия. Мир не просто поблек, а превратился в мутное, грязное пространство без оттенков. Боль, отзывавшаяся в корпусе при каждом движении, была единственным доказательством, что он всё ещё функционирует. Первая, видать и последняя на сегодня, попытка подняться с платформы провалилась: манипулятор, на которую он хотел опереться, неожиданно подвел, и корпус опасно накренился. Но ожидаемого падания не случилось. В тот же момент рядом возникло тёплое, живое присутствие — кто-то большой и теплый поддержал его, не дав упасть. Сигнал близкого движения вспыхнул в датчиках, и Шоквейв резко поднял голову, готовясь к обороне. Он попытался выпрямиться, игнорируя боль, но его ладонь мягко и уверенно перехватили. Чьи-то пальцы сомкнулись на его пальцах — крепко, но без враждебности, с тихой уверенностью и осторожным трепетом. Замер. Точно… это был не сон. Сквозь болезненный бред, где процессор едва держался на поверхности сознания, Шоквейв действительно будто бы слышал свой позывной во время оффлайна. Кто-то звал его — умоляя, настойчиво, почти на грани срыва. Этот зов и вытянул его из оффлайна. Он помнил ощущение под ладонью: словно в темноте, где сам был пленником, он попытался кого-то успокоить, провести пальцами по чужой броне, хотя и сам боялся той же чёрной пустоты. — Привет, Опи. Голос. Узнаваемый, немного хриплый — и однозначно фемский. Нерационально. Её присутствия здесь быть не должно. Процессор на секунду будто пропустил такт размышления, пытаясь восстановить последовательность событий, но данные не складывались в линию. Датчики движения, работавшие с перебоями, улавливали мягкие, ровные электромагнитные волны. Через антенны на спине и затылке ощущалось, что рядом стоит кто-то высокий, массивный. И всё же сигнатуры полей однозначно принадлежали ей. Поэтому ни один протокол безопасности не активировался. Процессор, истощённый дефицитом энергона и нарушенным оффлайном, отказывался выполнять даже базовые вычисления. Вопросы «как?» и «почему?» не формировались — оставались мутным фоном, неподдающимся обработке. Он смотрел на размытое пятно алого — её оптические линзы, ровные и устойчивые. Затем опустил взгляд. В бок упиралось её прикосновение: мягкое, направленное, удерживающее его в вертикальном положении. Мерида молчала. Она явно не собиралась задавать вопросы или загружать его лишней информацией. Её поле оставалось ровным, спокойным. Она придвинулась ближе и осторожно прижалась к его тёмному честплейту, опуская голову и закрывая оптику — движение тихое, почти автоматическое, как если бы ей требовалось убедиться, что он действительно функционирует.

Что для тебя верность, создание Мегатрона?

Это стойкость: способность удерживать курс, когда внешние обстоятельства меняются быстрее, чем успеваешь их фиксировать. Но стойкость без осмысленной цели превращается в инерцию, а верность не терпит механичности. Стойкость перед страхом — маленькая храбрость, что ведет к спасению, даже в пылающем красном Аду. Потому что верность к своему выбору заставляет возвращаться на зов своего имени.

Шоквейв не отстранился. Он фиксировал собственные показатели — и среди них обнаружилось едва заметное, но достоверное снижение внутреннего напряжения. Факт, который стоило отметить, но не комментировать. — Мерида, — его голос прозвучал хрипло, но сохранил привычную прямоту, — не так близко. Тон был сдержанным, без резкости, скорее констатирующим меру, чем отталкивающим. И именно поэтому в воздухе возникла короткая, почти механическая неловкость — не угрожающая, просто неизбежная в подобной ситуации. Он попытался отодвинуться — насколько позволяли повреждения. Мерида сразу выпрямилась: послушно, без давления, но её тепло никуда не исчезло. Улыбка мелькнула у неё сама по себе — короткая, почти незаметная, словно не для него, а просто как отражение облегчения. Она только крепче переплела свои пальцы с его, подчёркивая факт присутствия. — Ты… в порядке? — спросила она тихо, будто стараясь вернуть ситуации привычный вид. Психоэмоциональные факторы действительно способны влиять на восстановление — пусть и в пределах статистической погрешности. Стабильное эмоциональное окружение снижает уровень стрессовых импульсов, улучшая общее состояние организма. Шоквейв всегда считал, что эти выводы переоценены. Но сейчас, вероятно, допускал локальное исключение. — Да. Оба понимали: от нормы здесь не осталось ничего. Состояние было сложным, и скрывать очевидное смысла не имело. Но, находясь рядом, разделяя тактильный контакт и выравнивая поля, они получали нечто, что многие обозначили бы как моральную поддержку. Для них это была просто функциональная пауза — короткая, но необходимая. И всё же — пауза. Они функционируют. Они рядом. А в темноте присутствие второго всегда снижает уровень внутреннего напряжения, даже если это не принято озвучивать. Шоквейв опустил взгляд на их переплетённые пальцы, лежащие на его бедренном сочленении, и попытался сфокусировать оптику. Забавно. Он уже успел отвыкнуть от любого физического контакта. Впрочем, он никогда и не стремился к нему. Но с появлением подопечной ряд привычек пришлось пересмотреть, подстраиваясь под её особенности. А Мерида — слишком открытая, слишком тактильная — с первого же дня стремилась к близости, физической и эмоциональной. К этому действительно пришлось привыкнуть. — Опи, — внезапно выпалила она, будто только что вспомнила что-то крайне важное. Аудиосенсоры у него неприятно откликнулись на резкость её голоса. — Я тебя люблю. -… Но только не к этому. К этому он, наверное, никогда не сможет привыкнуть. Шоквейв выдал долгий, выровненный выдох через вентсистемы — титаническая усталость и смирение, что та самая пугающая в ней черта говорить в лоб о своих чувствах (особенно ему) в фемке никуда не делась. «Лучше бы я умер», — вычитала Мерида безошибочно и, разумеется, расцвела широкой, очень довольной улыбкой. Для неё это звучало как подтверждение того, что он в той нормальной плоскости своего холодного отчуждения. Холодно прекрасен. Отчужденно великолепен. Как всегда. Очаровательна прямолинейна. Пугающе честна. Как обычно. Все на своем месте. Попытка Шоквейва аккуратно отстраниться закончилась безрезультатно: она мгновенно перехватила его манипулятор и обняла, уткнувшись в плечевую броню так, будто закрепляла достигнутое преимущество. — Наконец-то ты со мной, — произнесла она с теплом, которое, по ощущению, стремилось заполнить всё вокруг. — Я тебя больше никогда не ослушаюсь. Никогда не отпущу и сама не уйду. Шоквейв снова промолчал. Любой другой на его месте выразил бы эмоции куда яснее — раздражённо нахмурился бы, отреагировал жёстче, дал понять, что недоволен её выходкой. Но в нём раздражение проявлялось иначе: не огнём, а крохотным сбоем в тональности, чуть более резким выдохом воздуха через вентрешётки. На удивление, Шоквейв так и не смог адаптироваться к чрезмерной сентиментальности Мериды. Каждая её фраза — прямая, открытая, лишённая маскировки — едва ли не равнялась выстрелу в голову. Он реагировал неизбежно. Не смущением — это бы его, пожалуй, окончательно добило, — а неловкой, почти комичной растерянностью того, кто не имел алгоритма на подобные ситуации. Поэтому он делал то, что умел лучше всего: анализировал её слова. Разбирал, сопоставлял, выискивал закономерности, будто перед ним был не живой бот, а фрагмент данных. Радуется ли он их встрече так же, как она? Ответа у него не было. Но в глубине корпуса что-то изменилось — медленно, ровно, без эмоциональных всплесков. Будто в структуру наконец вернули утерянный элемент, и система, давно работавшая с пустотой, ощутила мягкое выравнивание. Не эйфорию. Не ликующий подъём. Просто… завершённость. Когда-то подобные заявления — «я всегда буду с тобой» — он воспринимал как угрозу личному порядку и графику. Но сейчас… Сейчас сам факт того, что кто-то считает его нужным, оказался неожиданно… приемлемым. Мерида ещё до его пробуждения успела бегло — насколько позволяла обстановка — оценить общее состояние опекуна. Повреждения говорили сами за себя, и она понимала, насколько тяжело ему сейчас функционировать. Поэтому не задавала лишних вопросов и не делала резких движений. Она слишком хорошо знала его характер: замкнутый, необщительный, самостоятельный до упрямства и принципиально холодный. И знала, что для него нет ничего более неприятного, чем оказаться ограниченным, зависимым от посторонней помощи. Даже привычное тепло его брони исчезло — корпус словно утратил способность поддерживать стабильную выработку энергии. Она молча сидела рядом, и Шоквейв так же молча смотрел вниз — на их сцепленные пальцы, соединённые почти механически, удерживаемые ею с очевидной уверенностью. О чём ты сейчас думаешь, Опи?.. — подумала она, чувствуя лёгкую тень печали, которую старательно скрывала. Через несколько секунд он чуть выпрямился — настолько, насколько позволяли повреждения, — и поднял на неё моноокулуяр. Между ними было непривычно мало расстояния. Он никогда не находился так близко к ней. Это нарушало почти все его внутренние нормы: рабочую дистанцию, субординацию, собственные протоколы взаимодействия. Слишком близко. Совершенно не соответствующе. Да, близко. Непозволительно даже, но все же доверие стирает границы между ними. Не так, как могли бы интерпретировать другие. Не так, как кто-то посторонний попытался бы обозначить или опошлить подобные ситуации. Любое иное толкование было бы ошибочным. Даже неприятным — приписывать ему несвойственные импульсы, особенно направленные на ту, кто вообще не мыслит подобными категориями и не понимает их. Это было бы нарушением логики и границ. Зачем она здесь? — отметил он мысленно, сухо, без малейшей попытки сгладить формулировку. Вопрос прозвучал почти как команда системе провести диагностику. Ответ пришёл сразу, чистый, как безошибочный алгоритм: безукоризненное доверие к нему — необоснованное, безвозмездное, не поддающееся логике, на грани безвольного подчинения и зависимости. Феноменальная верность, граничащая с абсолютом. И — как неизменное дополнение к ней — сумасшедшая наивность, которой он не мог ни объяснить, ни искоренить. Она была здесь не потому, что должна. А потому что выбрала. И в этом выборе было нечто, что он всё ещё не мог классифицировать: раздражающе тёплое, неправильно успокаивающее, вызывающее сбои в тех местах, где сбоям быть было попросту негде. Он — опекун. Она — подопечная. Его решение, его долг и его функция — защищать, обучать, поддерживать. И ничего больше. Таков был первый приказ Мегатрона и он еще не отменен. — Мерида, — произнёс он ровно, удерживая холодный тон, хотя усталость в голосе уже просачивалась сквозь дисциплину. — Мне нужно встать. Она не ответила. Вид его состояния почти физически давил на её внутренние системы от непривычности. Шоквейв, который всегда держался прямо, уверенно, с той почти монументальной устойчивостью, теперь едва сохранял вертикальность. Его корпус, ослабленный и сбитый, выглядел неправдоподобно хрупким для того, кто когда-то казался несокрушимым. Зависимость от помощи — особенно от неё, молодой фемки, ещё не полностью сформированной — била по его гордости сильнее любого внешнего удара. Эта невыносимая слабость, была фактом, что нельзя отрицать сейчас: без опоры он действительно не мог сделать ни один шаг. Набор функций, ограниченный повреждениями, требовал принятия временно унизительной, но логичной меры. Мерида аккуратно подхватила его под плечевыми сегментами, перехватывая большую часть веса. Обычно она считала свой рост лишь особенностью конструкции, но сейчас он оказался решающим. Её почти восьмиметровая фигура, которую она раньше неумело пыталась «уменьшить» манерой поведения, теперь становилась для него единственной точкой устойчивости. Шоквейв держался из последних сил. Корпус тянуло вперёд и вбок, будто внутренний каркас утратил корректную геометрию. Стоило ей ослабить хватку — и он рухнул бы тяжело, без возможности сгладить падение. Но Мерида удерживала его уверенно, без колебаний. Он был тяжелее, массивнее, но в её руках нагрузка распределялась ровно, тактично, будто она подсознательно подстраивала все движения под его нестабильное состояние. Ни тени сомнения. Ни нервного сбоя. Никакой паники. Только спокойная, почти упрямая решимость и та мягкая внутренняя сила, которую он когда-то списывал на эмоциональность, а теперь вынужденно, но уже без внутреннего сопротивления признавал реальной и функциональной. Она сама задавала темп. Медленный. Ровный. Осторожный. Шаг — пауза — шаг. Она подстраивалась под каждый его микросбой, под каждое сбитое движение, под каждый тихий, почти жалобный вой перегруженных сервоприводов. Вела его по отсеку так, чтобы суставы не затянуло контрактурой, чтобы сервоприводы не застыли в неправильном угле, чтобы его когда-то уверенные, отточенные движения вспомнили собственный ритм. Сейчас она была его опорой. Её корпус — его временной рамой. И в этот миг казалось, будто она удерживает не только его вес, но и то хрупкое, едва живое, что ещё оставалось от его уверенности в себе. Он понимал, зачем она это делает. И позволял, несмотря на то, что каждый шаг прожигал его изнутри режущей болью и отдавался тяжёлым гулом в процессоре. Передвигаться было почти невыносимо. Поднимать собственный вес — словно пытаться сдвинуть гору, не имея ни рычага, ни опоры. Больно. Тяжело. Чуждо. Процессор реагировал на звуки с ненормальной задержкой — будто сигнал доходил до него сквозь вязкую, мутную толщу. Разбитая линза лишала нормального обзора; всё вокруг выглядело обесцвеченным, смазанным, тусклым. И это — ограничение зрения, потеря контроля, искажённая ориентация в пространстве — давило на него сильнее, чем механические повреждения. Инструментов не было. Оставалось надеяться на собственную регенерацию… и на неё — на Мериду, которая ловила каждое его движение, каждый взгляд, каждый жест едва шевелящихся пальцев. Первым делом нужно было снять деформированную броню — ту, что давила, сдавливала повреждённую протоформу и мешала восстановлению. Шоквейв опустился на платформу снова, как только успел оценить свои повреждения. Усталость в движении стала почти материальной — плотной, давящей, будто он опускался не на платформу, а на вязкий слой воды. Он откинулся спиной к стене и машинально потянулся правым манипулятором к левому предплечью… которого больше не было. Привычный вес орудия исчез, и это рвало ощущение равновесия — будто весь корпус собрали неправильно, перекосив конструкцию. Но из растрескавшихся контуров протоформы больше не сыпались искры. Боль отступила, оставив после себя только тянущую, холодную пустоту. Он проанализировал свое состояние. Корпус подсказал, что с ним не так и как помочь. Боль — вот язык его систем. Но признаться, в первую очередь себе, а потом и ей, было, как минимум, неприятно. Но Мерида видела щадящие вздрагивания от боли где-то в колене, на спине, в плечевых сегментах. И оценила его взгляд, направленный на собственный плохо сгибающееся коленное сочленение правого сервопривода, как указание. — Я посмотрю. И Мерида опустилась перед ним на колени — аккуратно, тихо, чтобы не разрушить хрупкий баланс его корпуса, поддерживая его так, чтобы его не утянуло в сторону. Осмотрела вроде цельную конструкцию, но выступ на коленном сочленении был вклинен, став короче, чем на здоровой стороне сервопривода. Подняв на него взгляд — спокойный и кроткий, мягкий и терпеливый, но одновременно уверенный в намерении помочь, спрашивает разрешение и ожидает его ответа — «можно?» Шоквейв слабо выпрямился и отстранил корпус от стены, наклонив голову и посмотрел вниз на неё. Линза мерцала тускло, но осознанно. Он не решался дать согласие — собирался с силами, готовился к боли, к которой всегда был чувствительнее других в связи с особенностью его строения. И когда он наконец кивнул — слабым, немного неуверенным движением — это был жест согласия от безвыходности, и жест доверия, что он проявлял никому. Снимать броню всегда было процессом неприятным, но терпимым — чем-то вроде вынужденной, но необходимой процедуры. Не болезненным, если быть в полном здравии и с целыми конечностями. Однако оставаться совершенно без защиты в одной уязвимой протоформе Шоквейв не собирался. Хотя бы из моральных принципов и психологического дискомфорта открыться физически. Как бы странно это ни звучало о легендарном логике, но его собственные основополагающие правила и требования к собственному поведению не позволяли подобного. Даже сейчас он держался в рамках, которые считал обязательными. Мерида не была врачом или техником. Но она видела, как работал Нокаут. Видела, как Шоквейв чинил Саундвейва. Наблюдала за тем, как порой у самого ученого коротило в суставах, когда долго не менял положения, сидя за рабочей зоной. И запомнила маленькие фрагменты их деятельности. В конце-то концов Мерида не собиралась вскрывать Шоквейва, лишь снять толстый слой брони. И она работала с непривычной для себя спокойностью, сосредоточенно. Один за другим она снимала тонкие фиолетовые пластины с его стоп: детали супинаторов, пронаторов, плотный слой металла на подошве, затем мелкие, подвижные сегменты в районе голеностопных приводов. Чуть выше — длинные и широкие латы голени, такие же тёмно-фиолетовые. Она осторожно освобождала каждую деталь, словно понимала: даже если он молчит, это не значит, что ему не больно. Благо, ничего сломанного не было. Толщина брони защитила более уязвимую часть корпуса. Шоквейв следил за её действиями молча, не комментируя ни одно её движения. Хотя бы потому, что ни квинта не видел. От этого напряжение в его процессоре росло. Ему казалось, что вот-вот будет больно и это ожидание было почти мучительным. Но боли не было. Лишь аккуратная возня, которая со временем полностью убедила его искалеченную болью психику довериться. Пускай и неопытному не-врачу-недоистигший-зрелости. Под твёрдыми пластинами раскрывалась первичная, прозрачная броня — тонкая, уязвимая, словно мембрана. На ней проступали свежие трещины и старые царапины: сеть лёгких, кривых линий, карта давних повреждений. Но главное — под ней протоформа оставалась целой. Чёрная, переливающаяся, сложенная из идеально подогнанных деталей, она напоминала конструкцию, в которой каждая опора знала своё место. Мерида наклонилась к коленному сочленению, перебирая пальцами небольшие крепления. Она пару секунд возилась, стараясь найти несущий замок. В этот момент он ощутил неприятное потягивание — тонкую грань между зудящим дискомфортом и внезапным уколом боли. — Мерида… — Начал было Шоквейв, но тут же резкий импульс, будто ток рванул через сустав, заставил корпус рефлекторно вздрогнуть, а сервопривод щадясь слабо отпрянул назад. — Стой. Все движения и любые касания в миг прекратились. — Извини… — её голос стал мягче, почти неслышным. — Сильно больно? Шоквейв не ответил сразу. Лишь едва снизил напряжение в приводах и заставил себя замолчать и заткнуться от любых слов. Он удерживал себя от колкости и. раздражения, которые боль буквально вытягивала из него, разрывая остатки самообладания. Его единственная свободная рука сжалась в кулак, а внутри все разрывалось от отчаяния унять боль. Мерида ждала ответа, потому что чувствовала себя виноватой. Смотрела с печалью, терпеливо — и это раздражало сильнее самой раны. Он хотел коротко мотнуть шлемом, отмахнуться, но… вместо этого кивнул. Признал. «Да. Мне больно.» Жест, который резанул по его гордости хуже любого лезвия. Унизительное напоминание о собственной уязвимости, о том, что он не всесильный логик, а раненый мех, который зависит от чужих рук. Мерида медленно протянула пальцы и коснулась его голени — там, где не было повреждений, где не болело. Бережный, почти символический жест. Не для того, чтобы облегчить страдание, а чтобы сказать: «Я так сожалению, что ничем не могу помочь.» Даже не подозревая, что одно ее присутствие — помощь. Как минимум не сойти с ума окончательно. Она будто слышала эту тяжёлую ноту между ними — тишину, от которой он сам хотел бы отвернуться. Шоквейв всегда чувствовал себя чем-то неживым, функцией, механизмом, набором алгоритмов после издевательского и унизительного насилия, что он не смог предотвратить над собой. И сам лишил себя окончательно той плавности, мягкости, что делала их расу не машинами, а существами, способными чувствовать — живыми. Для себя — он давно был машиной. Но для неё никогда им не был. И сейчас в роли пациента, беспомощного, ограниченного, он внезапно ощущал пугающе ясно: он всё ещё живое существо, с болью, слабыми местами, с уязвленной гордостью. И как бы он ни отрицал это, ни отмахивался, — никакая ложь не могла скрыть очевидного. Он жив. И он живой. Не машина. Боль не даст ошибиться никогда. — Я буду аккуратнее. Но аккуратно снять эту пластину было невозможно — не в его состоянии и не без инструментов. За долгие годы стыки между сегментами будто приросли друг к другу, став жесткими, упрямыми, неподатливыми. После недавней травмы пластина и вовсе встала клином, как будто стала частью его корпуса, отказываясь поддаваться. Ковыряться когтями в такой чувствительной зоне казалось почти кощунством… но выбора не было. Мерида видела, что он терпит. Не просто неприятно — больно. В любом другом состоянии Шоквейв перенёс бы это молча, ровно, с той смертельно упрямой стойкостью, которая делала его похожим на неживой механизм. Но сейчас — измученный, истощённый, выгоревший изнутри — даже лёгкое нажатие отзывалось в нём резью. Возможно, боль была не только физической — фантомной, накопившейся за годы отрицания своего естества, за циклы подавления боли, за часы абсолютной неподвижности. Он знал, что нужно продолжать. Но простой указ «продолжай» застревал в вокалайзере. И всё же тянуть было нельзя: чем дольше, тем хуже. И Мерида решилась. Без предупреждения — иначе он бы снова напрягся. Одним резким, выверенным движением она надавила на две соединительные пластины и силой разъединила слои металла, срывая их с крепления. Шоквейв дернулся так резко, словно его ударили током — рефлекс, сработавший раньше, чем разум успел вмешаться. Вспышка боли ударила коротко, остро, почти оглушающе, и он раздражённо выдохнул, опускаясь спиной к стене. Позволил себе секунду слабости. Секунду, которая была непривычной, некрасивой, почти непозволительной для него. Но всё же — слабость. И Мерида впервые увидела её так ясно, будто снятая пластина открыла не протоформу, а часть его самого — искру. Боль ударила коротко, резко, и Шоквейв раздражённо и обреченно упал спиной к стене, позволив себе секунду слабости, столь непривычную и нелицеприятную в его характере. — Шоквейв? — тихо позвала Мерида, уловив, что опекун слишком долго молчит. Он медленно повернул к ней разбитую линзу. Хорошо, что инициативу она взяла на себя. Иначе он бы ещё долго заставлял себя — боялся бы боли, которая всё равно пришла бы в неизменном виде. — Продолжай. Мерида едва заметно кивнула и снова наклонилась к его коленному сочленению. Осторожно, почти боязливо, она провела по обнажённой первичной броне — тонкой, уязвимой мембране. Осторожно сдула пыль и мелкий мусор, которые годами скапливались под толстыми пластинами. И под прозрачным слоем она заметила тёмно-синий, едва загустевший энергон. — Здесь брешь в сосуде, — сказала она почти шёпотом. — … — Опи? — Видя, как опекун ушел в себя, Мерида испугалась, что сделала что-то не так и вскочила на сервоприводы. — Шоквейв? Что мне сделать? Мне сделать что-то? Скажи что-нибудь… — Сядь, — наконец-то отозвался мех и фемка снова села на пол. — Не суетись… Энергон вытекает или тромбировался? Голос Шоквейва оставался ровным, но в нём слышалась усталость, которую он пытался скрыть. Мерида ломалась под чужим страданием, уже сомневаясь, что может хоть как-то помочь, потому что каждое ее действие приносило боль, что опекун терпел на грани своей выдержки. — Вроде… ничего свежего. Но ты… лучше посмотри сам, — неуверенность проскользнула в её голосе; она боялась ошибиться, боялась причинить ещё больше вреда. Шоквейв наклонился вперёд, напрягая оптику, пытаясь рассмотреть повреждение. Но разбитая линза превращала всё в мутную кашу. Он различал только смазанные тени — размытые очертания собственной конечности, расплывчатые контуры Мериды. Никаких деталей. Даже форма раны терялась. Он напряг оптику, попробовал сфокусироваться — и тут же в процессоре вспыхнул болезненный шум. Ещё попытка — и шум усилился, превратив изображение в судорожное мерцание. Он ненавидел это ощущение — слепоту среди будто бы знакомых форм. И ненавидел то, что сейчас зависел от чьих-то слов. Он потянулся манипулятором, пытаясь на ощупь определить границы повреждённой области. Пальцы скользнули по броне, наткнулись на линию трещины, но потеря ориентации лишь усилила раздражение от собственной беспомощности. Мерида молча коснулась его запястья и мягко направила — стала проводником. Её жест не был ни торопящим, ни поучающим; просто тихая, уверенная помощь, которую он не просил, но которую она давала так, будто это само собой разумеется. Так он наконец приблизился к нужному участку. Под прозрачной первичной бронёй лежал плотный тёмно-синий сгусток энергона, будто запершийся в ловушке. Он давил на протоформу, распирал ткани изнутри. Ничего удивительного, что каждый шаг отзывался ломящей, тянущей болью. Чтобы облегчить давление, участок следовало вскрыть — но без инструментов, без стерилизации, без нормального обзора… это было слишком рискованно. Глупо. Непозволительно. Даже для того, кто привык работать на границе невозможного. И мысль о том, что он не может сделать это сам, ударяла по самолюбию сильнее, чем боль от повреждённого сустава. — Там моечная есть, — Мерида указала на боковую дверь, всё ещё стоя перед ним на коленях. — Но она не работает. Может, посмотрим? Тебе всё равно нужно прочистить эту грязь. Её голос звучал спокойно, без навязчивости — просто констатация факта. Забота, выраженная в форме практичного решения. Шоквейв на секунду задумался: он ненавидел, когда кто-то вмешивался в его состояние. Но и отрицать очевидное не мог — если оставить всё как есть и уйдет в оффлайн, последствия будут куда хуже, чем пара минут унизительной зависимости. Он поднял взгляд на Мериду — она не давила, не торопила. Но боялась. Не решалась. Просто ждала, готовая помочь там, где он сам был бессилен. Сил говорить уже не было. Бороться тоже. Лишь упрямство и титаническая выдержка вынудило его кивнуть. Протянув один единственный манипулятор, Шоквейв дал ей сигнал, что готов к новым страданиям. И опираясь на Мериду (так удачно огромная для своего возраста), медленно поднялся с платформы. Она буквально перенесла его на ноги силком. Немного резковато, но все же уверенная в своих физических возможностях, будто чувствовала каждый миллиметр его хрупкого равновесия. Ведя его в сторону моечной, фемка открыла створку, завела внутрь и аккуратно прислонила его к стене. Потом исчезла за дверью — и вернулась, таща старый, покосившийся стул, будто этот реликт сам вот-вот развалится от одного взгляда. — Садись, — сказала она почти шёпотом, словно боялась причинить неловкость, и чтобы не задеть без того уязвленную гордость, добавила: — П-пожалуйста. В целом в этом не было необходимости. Он все равно слышал с трудом, но все же Шоквейв сел, потому что чуть не упал, когда фемка стала его усаживать. Стул угрожающе заскрипел, но выдержал. Огромный корпус немного провалился назад, но мех медленно выпрямился — сколько это вообще позволяло при его-то положении. Мерида не умела чинить технику. Да и почему такому умению вообще вдруг было бы появиться — за всю жизнь ей просто не приходилось сталкиваться с подобным. Но она смотрела внимательно. Вбирала. Повторяла за ним так точно, как только позволяли её крупные манипуляторы. Он, лишённый нормального зрения, осматривал конструкцию на ощупь: сухими движениями, последовательными, уверенными — так работает тот, кто привык создавать вещи гораздо сложнее. Моечная была сломана, но не безнадёжна. Починить можно, — кивает Шоквейв. Нужно лишь направить руки. Он показывал жестами, а потом указывал словами, помогая соединить. Где не хватало силы, докручивал сам одной целой рукой, пока она держала концы двумя. Мерида послушно взяла крупный болт и попыталась закрутить его. Пальцы скользнули, нашли нужную резьбу, и металл закрутился с неожиданной для неё лёгкостью. Затем она соединяла трубы, по его указанию прижимала, вклинивала, поджимала корпусом, когда нужно было больше усилия. Она работала тихо, старательно, иногда поднимая взгляд, чтобы убедиться: всё правильно. Ранее ей никогда не приходилось ничем подобным заниматься. Не то, что трудно, а даже наоборот — Шоквейв отличный учитель, особенно, когда нет сил у него спорить. Шоквейв, изучив панель управления уже почти вслепую, нащупал нужные переключатели. Комбинация — и моечная ожила. Из стен вырвалось облако горячего пара, мгновенно окутывая их обоих плотной, влажной теплотой. — Получилось! — Мерида расправила плечи и от радости несколько раз хлопнула в ладони, забыв о своём могучем весе и размерах. Шоквейв не отвечал словами. Он нажал на следующую последовательность кнопок — всё так же, опираясь на тактильные ощущения своих пальцев. Маленький кран дрогнул, выплюнул из себя первую порцию жидкости. Тонкая струя была далека от кристальной чистоты. Вода с едким запахом масляных примесей, мутная. Но… это уже было чем-то. Гораздо больше, чем пустая камера и бесполезный пар. Гораздо больше, чем он ожидал получить в плену. Мерида осторожно протянула ладонь под струю — и, словно ребёнок, удивлённо выдохнула: — Тёплая. А Шоквейв, молча наблюдая за ней еле функционируемой оптикой осознал, что внутри спокойно. Это не создание оружия для массового убийства, а обычная починка смесителя. Возможно, в этом и кроется секрет? Он успел отвыкнуть от простых задач — осмотра, починки, диагностики. Всего, что не требует той ответственности, что он взваливал на себя без конца в течений десяток тысяч лет. — Ты посиди тут, — поспешно проговорила Мерида, снова усаживая Шоквейва на скрипучий, переломанный стул. — Я быстро вернусь. И прежде чем он успел что-то спросить, фемка выскочила из моечной, оставив дверную створку дрожать за её массивной фигурой. Шоквейв не стал гадать, куда она направилась — из закрытого отсека ей всё равно не выбраться. Он лишь включил тёплый поток очистительного пара и осторожно продолжил снимать чёрно-фиолетовые пластины с чейсплейта. Пар медленно прогревал первичную броню и протоформу — редкое, почти забытое ощущение облегчения. Мериды не было долго. Слишком долго. Но контузия лишала его и звуков, и вибраций — он не мог уловить её шаги, голоса, спор. Тишина давила, но он остался сидеть под паром, экономя остатки сил. Тем временем Мерида пыталась достучаться до Бамблби, который сегодня был на посту. — Хотя бы базовые инструменты, — умоляла она. — Ему же больно. Бамблби отрезал жёстко: — Я сказал «нет». Тебе разрешили быть рядом с ним, но помогать… Мерида, нет. Он чудовище. Он обманывает тебя. Мерида сжала губы, в алых линзах промелькнула ярость. Мысль, что ее снова хотят отдалить от опекуна выводит из себя. Но не успела она и слово сказать, как в коридоре появился Нокаут. Непривычно кокетливый и улыбающийся. — Тебе нельзя сюда, — заметил Бамблби, движением корпуса перекрывая ему путь. — О, ну брось! — пропел медик, широко улыбаясь. — Я просто мимо проходил. Мерида посмотрела на него так, будто готова прожечь взглядом дыру в красном корпусе. Но Нокаут, не теряя своего фирменного шарма, встал ближе к Бамблби, загородил собой фемку, прогнулся в спине, льстил, крутясь всем корпусом и выразительно подмигивая, вынуждая разведчика отводить взгляд от смущения. И в тот же момент, стоя спиной к ней, медленно вытянул назад манипулятор. В руке — небольшой многофункциональный инструмент. Мерида застыла. Она даже не сразу поняла, что он действительно протягивает его ей. Незаметно. Бамблби, ничего не подозревая, продолжал читать ей мораль о протоколах безопасности. Нокаут в ответ поддакивал, флиртовал, хохотал — и всё это время незаметно подавал инструменты ближе к энергетическим прутьям. Мерида тронулась вперед — быстро, но бесшумно. Протянула длинные пальцы между прутьев и выхватила прибор. Спрятала за спину почти мгновенно. — Ты и сам окажешься за решёткой, если будешь нарушать устав, — предупредил Бамблби. — Хватит вести себя так! — Так — это как? — Вызывающе. — О-о-о, какой грозный! — мелодично протянул Нокаут, не прекращая улыбаться. — Разумеется, разумеется. Он грациозно удалился. Бамблби ещё немного поворчал — и ушёл тоже. Мерида выждала пару кликов — и помчалась обратно. Шоквейв сидел всё так же — неподвижный, окутанный паром, слегка наклонившийся вперёд. Его корпус был обездвижен усталостью, и он почти скользил на грани оффлайна, пока в моечную не ворвалась Мерида и не выпустила наружу накопившееся облако горячего тумана. Он поднял на неё взгляд разбитой алой линзы, покрывшая испариной от пара. — Смотри! — радостно произнесла она и протянула ему инструмент на тактильный осмотр. — Ой! Ты весь испарине… Мериде это кажется смешным — разбитая ала линза стала мутной от пара, и та поспешила его стереть. При этом чуть не сделав хуже, благо Шоквейв успел остановить, коснувшись ее плечевого сегмента. И Мерида послушно отошла, положив на его раскрытую ладонь прибор, которую ученый стал ощупывать. — Трёхгранный… и четырёхфункциональный стержень, — хрипло произнёс он. Голос едва пробивался сквозь повреждённые модули. — Ты просила инструменты у автоботов. — Да. Он замолчал. И пауза затянулась — глухая, тяжёлая, почти укоризненная. — Расставляю приоритеты, как ты учил, — буркнула фемка, немного устало. — Наша цель — выжить. Разве нет? Может, потом сбежим. Она повела плечами, рассматривая инструмент, словно бесценный артефакт. — Куда? — обреченно спросил Шоквейв, скорее не веря в положительный конец. Она посмотрела ему прямо в оптику — и впервые за долгое время её голос прозвучал чуть веселее, чем было: — Решим эту проблему, когда решим вот эту проблему. Что делать теперь? — Рука, — немного помедлив, говорит мех и слабо поднимает отсутствующую конечность. — Внутри локтевого ортеза, выше суставной ямки есть небольшой блок с двумя острыми концами. — … — Плоской стороной стержня найди выемку и сделай три оборота направо. Это временно утяжелит ее, чтобы я настроил вестибулярную систему и адаптировался. Мерида смотрела на все его указания пустым взглядом, полный ужаса, боясь, что не справится. Но деваться некуда. И под четким направлением и указанием, аккуратно, но очень медленно, она выполняла сказанное. Чудом, но получилось. Даже сам Шоквейв не верил в успех ее действии. — Ч-что теперь? — Спросила Мерида. — У тебя получилось. Шоквейв делает акцент на ее успехе, пусть и не говорит благодарности и не хвалит. Но само его замечание бесценно. Мерида слабо улыбается, немного приободрившись. Он знает, что важен для нее, как бы не понимал почему и зачем. К счастью, Шоквейв не идиот и понимает, что ее привязанность к нему патологична и болезненна. Разрушительна. И одно замечание ее успеха — малая цена тому, что он незаслуженно получал от нее. Шоквейв указал на свое колено, что было разобрано полностью. Просить — не может. Приказывать — не хочет. Мерида послушно опускается перед ним на мокрый, ещё тёплый от пара пол, и тянется к его вытянутому вперёд коленному суставу. Какая феноменальная покорность, — отмечает про себя мех. Шоквейв сидел неподвижно, но в этой задержке ощущалось напряжение, болезненное, почти невидимое, и фемка это улавливала. На мгновение её взгляд скользнул по открытому корпусу опекуна — и тут же поспешно ушёл вниз. Разумеется, это не укрылось от его внимания. Находиться без брони, оставаясь почти в одной протоформе, было неприятно и ему самому; он не стремился никого смущать подобным видом. И уж точно — не юную фемку, которая и без того старалась держаться уверенно. Возможно, сейчас это решение стоило признать не самым оптимальным. — Я… не думала, что ты такой большой внутри, — неожиданно произнесла Мерида, активируя крючковидный инструмент и осторожно поддевая край первичной пластины на колене. — В смысле… я считала, что это броня делает тебя большим. Он не ответил — как и всегда, когда реплика казалась ему лишённой практической ценности. Не потому, что стеснялся. Шоквейва было сложно застать врасплох подобными наблюдениями; он понимал, что она имела в виду. Вопрос её оценки был просто… нерелевантен. Кон с его стандартной военной сборкой действительно впечатлял габаритами. Даже без внешних модулей корпус у него был массивнее среднего. Лишь одна деталь была заменена — правая рука, превращённая в плазменную пушку, идеально уравновешенную альтформой танка. Так что да — крупнее большинства мехов его класса он был объективно. Такая нехарактерная кроткость, — продолжал он думать. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала оптику. Зато каждый жест — осторожный, уверенный — говорил больше любых слов. Протоформа напрягалась и расслаблялась под её пальцами, а сам Шоквейв, несмотря на дискомфорт, позволял этому происходить. Такая непривычная для искры Мегатрона робость, — посмеялся бы он, умей это делать. — Не будь я тем, кто видел твой код активации сам — лично, усомнился бы в твоём происхождении. Ученый оставался неподвижным, но пальцы слегка сжались на здоровом колене — знак того, что фемка могла продолжать. Она аккуратно сдвинула инструмент и провела им вдоль суставов, убирая грязь и ослабляя давление сгустка энергона. Каждое движение было медленным. Мерида ощущала, что тишина синхронизируются — не по механике, а по пониманию и молчаливому согласию. Мерида вновь нарушила тишину, словно хотела отвлечь от боли: — Это Нокаут дал. — Нелогично, — последовал короткий, ровный ответ. — Почти готово, — шепнула она сама себе, заметив, как сгусток энергона под первичной броней слегка сдвинулся. Когда Мерида аккуратно открыла плату, из щели вытекает часть сгустка, снижая давление внутри сустава. Протоформа наконец перестала дергаться от боли, сустав стал свободным. Шоквейв едва заметно вдохнул — так тихо, что любой другой не уловил бы. Но Мерида уловила. Для неё это был знак облегчения. Маленький успех — и огромная победа доверия. Она аккуратно сняла оставшийся фрагмент бронеплаты, полностью открыв коленный сустав. Протоформа выглядела почти целой; повреждений не было, и сустав наконец мог двигаться свободно, не вызывая судорожного отклика боли. Мерида поднялась с мокрого пола, ушла к стене и раскрыла небольшой отсек. Вытянула оттуда старый, грубый кусок матерчатой ткани — что-то вроде полотнища, давно потерявшего форму. Намочила его в проточной воде, готовясь аккуратно прочистить сустав. Но стоило ей приблизиться, как Шоквейв резко и немного больно ухватился за её кисть, останавливая. — Я сам. — Нет, — упрямо отозвалась она и положила свой второй манипулятор поверх его широкой кисти, почти прерывая сопротивление одним мягким, но уверенным движением. — Дай о тебе позаботиться. — Это лишнее. — Но… — Мерида. — Ну-ка, — у неё наконец лопнуло терпение. — Спиной ко мне. Выдернув свой манипулятор из его хватки, она без предупреждения, но аккуратно повернула его корпус на небольшом стуле. Движение вышло резким, и учёный чуть не потерял равновесие — и только это заставило его замолчать. — Чем быстрее тебе станет лучше, — продолжила она, уже за его спиной, — тем быстрее мы сможем придумать план по освобождению. И я не против за тобой поухаживать. Ты ведь ухаживал за мной всё время, когда я была маленькой. Это необходимо сейчас. И унизительно, — подумал Шоквейв, но вслух не сказал. Мерида аккуратно провела влажной тканью по первичной бронеплате на его спине, смывая грязь, ржавчину и мелкодисперсные частицы, что вгрызлись в металл. Средств для глубокой очистки не хватало — но хотя бы так она могла облегчить дискомфорт. Она поочерёдно находила трещины, прижимала их с обеих сторон, чтобы мягко «раскрыть» повреждённый участок. Из некоторых выдавливались тёмные, плотные сгустки энергона. Их нужно было удалить — дать свежему топливу заполнить раневой канал. Иногда ей приходилось использовать встроенный маленький сварочный инструмент — едва теплый, с почти пустым зарядом. Он не годился для серьёзных повреждений, но позволял снять разогнувшиеся латы на спине — тяжёлые, деформированные, с явными следами старых ударов и пережатых швов. На глубокие нарушения структуры он, конечно, не влиял. Приходилось полагаться на природную регенерацию Шоквейва. Сам учёный сидел молча. Голова опущена, взгляд — в пол, будто тот представлял собой более интересный объект исследования, чем происходящее за спиной. Он чувствовал движение фемки — близкое, уверенное, слишком близкое. Его сенсоры, сбитые и вышедшие из строя, с трудом фиксировали расстояние, но факт сближения ощущался отчётливо. Неловко. Странно. Чуждо для его природы. Его никто и никогда не мыл. Тем более так — вручную. Теплая ткань. Её внимательные, осторожные манипуляции. Её присутствие, заполняющее пространство за его спиной. Он не хотел знать и не хотел думать о том, что кто-то видит его настолько… так. Это было странно. Странно и по-своему щекотливо дискомфортно, не смотря на приятность. Будто кто-то подхватывал то место в его структуре, которое всегда оставалось пустым — слишком холодным, чтобы к нему прикасались. Когда Мерида уходит с его спины и подходит спереди, готовясь вычистить его грудной отсек, Шоквейв вздрогнул, словно его вынуждали делать что-то крайне ужасное против его собственной воли. — Я сам, — словно защищаясь, вытянул он вперед единственный манипулятор. — Опять? — устало спрашивает Мерида. — Мерида, нет. — Что? — Это неприлично. И это нарушение личных границ. Моих. — Но ты ведь меня купал. — Тогда ты была бэтой и это естественно для меня, как для опекуна — помогать. Но никак не наоборот. — По сравнению с тобой я еще маленькая. Тебе сколько лет вообще?.. И еще я не достигла статуса взрослых, — искренне не понимала отказа от помощи Мерида. — И без моей помощи ты сейчас тоже не справишься. Ты действуешь нелогично. — Есть понятия морально недопустимых моментов, границы которых ты уже нарушила. — Не понимаю. — Если бы к тебе в моечную кто-то пробрался? — Было бы неприятно. Но ты ведь не кто-то. Шоквейв молчит. И он уже готов был неловко прикрываться, так как процессор его не сильно соображал, поэтому как полноценно и кратко ответить не придумал. Но её настойчивость раздражала — раздражала из-за собственной слабости и понимания, что она права. — Ну не упрямься! — Вспылила фемка. — Я тебе не враг. И я хочу тебе помочь! Ты ведь сейчас!.. — Мерида, — низко произнёс он, перебивая ее, ощутив гнев от того, что она хотела сказать. — Не дерзи. Не сейчас. Мерида слабо дрогнула и медленно отстранилась. Она не хотела видеть его таким: закрытым, холодным, чужим, будто специально создающим дистанцию. Но он был таким, и ей оставалось лишь принимать это — и ждать, пока он вновь станет ближе, хоть немного. И выходит из моечной, оставляя его на старом сломанном стуле. А Шоквейв раздражённо выпускает накопившийся токсичный воздух. Беспомощность сводила его с ума. Каждый шаг, каждый сдвиг корпуса — напоминание о том, насколько он сейчас уязвим. Базовые гигиенические действия, которые раньше выполнял автоматически, теперь лежали на нём посильным грузом. Калека калекой, но для Шоквейва это было невыносимо. Гордыня жгла сильнее боли — необходимость делать что-то столь банальное, тратя на это все свои силы, казалась унизительной и непростительной слабостью. Он сжал манипуляторы на коленях, будто пытаясь спрятать своё раздражение и найти оправдание своим действиям. Но внутренний протест не утихал. Усугубляло ситуацию и ухудшенное зрение. Шоквейв на ощупь включал воду и стоял неподвижно, позволяя себе расслабиться. Медленно начал чиститься. Умирать всё равно лучше в чистоте, чем с грязью на корпусе. Мерида сидела на платформе и прислушивалась к стоку воды. Всё казалось в порядке. Она осмотрелась: отсек не напоминал тюремный. Скорее, это место было предназначено для живого существа. С каких пор заключённым ставили полноценную моечную? Её взгляд наткнулся на стеллажи со старыми записями на выключенных голограммах. Любопытство взяло верх: она подошла ближе и начала изучать. Не разбираясь в приборах и инструментах, стала наугад нажимать кнопки на неизвестной ей панели. Вскоре загорелась голубая вывеска — информация о кибернетическом животном, которое когда-то содержали здесь. Видимо, это место когда-то было вольером.

Что для тебя важно, создание Мегатрона?

Обратятся ли к тебе, как к отдельной личности — как к Мериде? Увидят ли в тебе тебя? Или всегда будут видеть в твоей тени егоМегатрона влияние? И даже, если да, то почему? Из-за верности той силе Мегатрона? Из-за страха перед ним? Из-за непризнания такой, как ты?

Мерида смотрит на темный потолок, чувствуя облегчение и спокойствие в незримой бархатистой пустоте. Эта чернота затягивала и она не хотела ей противиться. Словно всегда была частью этой темноты. И никакой свет — ни белый, ни красный и никакой в целом, не заменят ту темноту, в которой она выросла. В светлом стерильно чистом медицинском отсеке было неуютно — не скрыться, не отвернуться. Невольно ищешь тень, чтобы прекратили смотреть. И не важно кто даст эту темноту — крыло Короля или собственная слепота. Лишь бы не видеть эту прожигающий линзу белизну. Услышав шарканье по полу, Мерида дрогнула и перевела взгляд алой оптики с белым кольцом света внутри к выдвижной двери моечного отсека. Когда Шоквейв медленно вышел, Мерида быстро подходит к его боку и встает под его манипулятором, помогая удержать баланс. К удивлению, он двигался плавнее, чем раньше, когда заходил в моечную. — Шоквейв, — зовет она тихим голосом и мех переводит взор разбитого моноокуляра на нее. — Ты… только не умирай. Ладно? — … Осознавал ли Шоквейв ее страх остаться без него? Вероятно всего, что нет. Думал ли он о том, что произошло за эти циклы, пока она была вне его власти? Может ли представить ужас, пережитый под взором голубых линз Каракса? Он не мог пока думать об этом. Процессор направил всю деятельность на собственное благосостояние, чем на ее пережитое. И, возможно, это даже хорошо. Потому что и она не готова была говорить об этом. — Нужно что-то делать с твоей оптикой, — сказала вдруг Мерида, продолжая вести его к платформе. — Я поговорю с Нокаутом. Может, он поможет как-то незаметно сделать тебе линзу по диоптриям. Шоквейв резко остановился и перевел взгляд разбитой линзы на фемку, наблюдая за ней с холодным вниманием. — Что? — «По диоптриям», — повторил он её слова. — Ты же близорук. Разве нет? — Как ни в чём не бывало продолжила она. — Ты каждый раз снимал дополнительную линзу перед оффлайном, а потом снова надевал. Шоквейв молчал. Его взгляд оставался холодным, но сквозь него проскальзывало то редкое чувство уязвимости, которое он редко позволял кому-либо видеть. Он считал, что хорошо скрывает то, с чем остался после насильственной модификации — слепота в близи. Когда его укладывают на платформу, Мерида садится рядом, на место, где должен был быть манипулятор. Шоквейв не собирался уходить в оффлайн, но как только спина перестала чувствовать наличие кого-то рядом, сознание самостоятельно выключается. И Мерида почувствовала тянущую и болезненную тоску о прошлом беззаботном отрезке жизни. Воспоминания приобретают фантомный красный цвет, словно успокаивающая ее темнота вдруг поглотилась этим безумием. В сознании всплывают потухшие линзы мертвых ботов, смотрящие в никуда. На чувствительной поверхности глоссы появляется неприятный вкус переработанного энергона, что пришлось принять из сосуда мертвеца. Корпус словно снова ощутил этот тяжелый вес, что теснил к стене. И губы — омерзительные. Касания — отвратительные. Взгляды — насмешливые. Обращение — унизительное. И боль, что все еще саднило правое крыло — следы острых когтей, порвавший металл в четыре ровные вертикальные полосы, в той ужасной гонке на выживание. Мерида собиралась лечь рядом с опекуном боком, хоть и маловато было место. Она хотела ощутить то чувство безопасности, что она потеряла и обрести покой внутри. Снова побыть беззаботной и непослушной, будучи уверенной в своей безнаказанности и вседозволенности. Но из решетчатого замка, откуда обычно падал свет с коридора, упала огромная тень, накрывшая весь отсек. Мерида успевает быстро обернуться, как тут же протестующе гневно шипит: — Не пойду! Отпусти!

Что для тебя верность, Король?

Это честность перед самим собой и перед тем, кто ожидает от тебя иного ответа. Она невозможна там, где есть ложь: ведь она не столько про обещание своим принципам, сколько про способность принять чужую правду. Даже если она ломает твою собственную.

Предакинг хотел ее забрать отсюда. Пытался говорить с ней спокойно, проявлял терпение, но тяга Мериды быть рядом с заключенным — ее опекуном, было выше любого здравого смысла. И когда он потянул ее за манипулятор к выходу, та стала отпираться, усевшись на пол. Она бы позвала Шоквейва, чтобы он сказал ему отпустить и чтобы он заступился за нее. Но не хотела тревожить, когда он только-только почувствовал облегчение. Но терпение — не сильная его сторона, отчего Предакинг одним махом поднимает фемку за пояс и, силком удерживая брыкающееся недоразумение, понес обратно в медицинский отсек. То небольшое количество автоботов смотрели на них с привычным удивлением чужой сдержанности, но ничего не говорили. Это не их дело. И вмешиваться они не желают. Иметь дело с зверем, который вот-вот выйдет из себя тем более. — Да отпусти! Когда Мерида наконец вырвалась из хватки предакона, она резко рванула обратно к тюремному отсеку — но не успела сделать и двух шагов. Предакинг перехватил её за плечевой сегмент, развернул и почти силком усадил на платформу. Его взгляд — строгий, гневный — впился в неё, а массивные манипуляторы скрестились перед честплейтом, словно ставя границу. — Я пытаюсь тебе помочь, — произнёс он, едва удерживая остатки самообладания. — А ты!.. Мерида, если хочешь жить — ты должна меня слушаться. — Не буду, — спокойно, уверенно бросила она, не отводя взгляда от его жёлтых линз. — Ты мне никто. Если ты не хочешь помочь мне и моему опекуну… Если ты не хочешь помочь своему создателю зачем ты вообще здесь? — Мерида, не бросайся такими словами, — предупреждающе пророкотал он. — Или что? — отрезала она. Тишина между ними натянулась, как кабель под током. Предакинг выдержал паузу — будто давая ей шанс понять, что она только что сказала. Но сегодня понимание явно не планировало приходить. Он мог бы ответить её вызову множеством способов. Если бы она не была ему близка и не будь она еще столь юна. — А он бы так поступил? — наконец спросил он, лишённый даже намёка на тепло. — Ты думаешь, Шоквейв рисковал бы собой ради тебя? Он — безжалостное чудовище. Все это знают. Все это видят. Почему только ты продолжаешь этого не понимать?! — Если забота проявляется ради выгоды — это не забота, — уверенно парировала Мерида. — Это попытка купить внимание. Или продать. Если и ты сейчас ждёшь от меня чего-то… тогда не нужно проявлять ко мне заботу. Я не хочу платить за неё потом. Он молчал. Но каждый её ответ ложился на него болезненно, почти физически поражая до боли. — Я не брошу его. Он — мой, и я никому его не отдам, — добавила она тише, но без тени сомнения. — И не променяю на другого. Пауза стала тяжёлой, почти осязаемой. Его сбивала с толку её непоколебимая уверенность — вера в того, кого другие считали ужасным. Но в её взгляде не дрогнуло ни одна искра сомнения. — Тогда ты сделала свой выбор, — почти шёпотом произнёс Предакинг. — Отлично, — резко и дерзко отрезала Мерида, будто ставя финальную точку. — Можешь уходить. Мех скользнул по ней взглядом сверху вниз — спокойно, оценивающе — и не произнёс ни слова. В нём не было ни осуждения, ни раздражения; лишь тихая уверенность того, кто искренне желает помочь и показать верный путь. Но спасение — удел того, кто сам его ищет. Если она не протянет руку, никто не вытянет её из собственной трещины. Предакинг не стал задерживаться. Развернулся и ушёл. Мерида знала: да, перегнула. Да, задела. Но иного выбора — своего — она не видела, и отступать не собиралась. Строптивость была вшита в её код, слишком прочно, чтобы менять её по чьей-то просьбе. Огромная фигура предакона величественно скользнула по узкому, тесному для его габаритов коридору. Он не обернулся. И она не позвала. Слова, сказанные ею, не были жестокими по намерению, но горели на выходе, как искры сварки, — и, похоже, обожгли того, кто пытался быть ей опорой. Мерида злилась — не на него, на сам факт выбора… точнее, его отсутствия. Только сейчас, в этой тишине, она ясно чувствовала разницу между присутствием и отсутствием Шоквейва. Он никогда не ставил её перед развилкой. Никогда не давил. Любое её решение — странное, неуклюжее, рискованное — оставлял на её совести, не комментируя. В его понимании воспитание не было дрессировкой или формированием идеального образца. Он считал, что создание должно учиться самому: спотыкаться, ошибаться, снова идти. Свобода, которую он ей позволил, сделала Мериду одновременно сильной — и невыносимо независимой для других. Слишком свободной. Слишком прямой в отказах. Слишком уверенной в том, что вправе выбирать. Было бы наивно думать, что одно участие Предакинга смогло бы заменить ей Шоквейва — или поколебать её привязанность. Она и сама не знала, почему тянется к нему так сильно. Сильнее, чем к своему создателю, приказы которого она обязана выполнять по праву происхождения, хочет того или нет. Но слова Шоквейва — никогда не приказы. Даже не просьбы. Скорее: варианты. Предложения. Возможности. Он был её опекуном не по факту, а по выбору — её собственному. И этот выбор стоял в её внутренней иерархии рядом с Мегатроном, порой даже соперничая по значимости. Собравшись, юная фемка покинула медотсек и уже шагнула было в коридор, собираясь вернуться к опекуну, как рядом с прозрачной оградой возник Нокаут. Он держал в изящных когтистых пальцах куб чистого энергона — и улыбка на его лице была слишком красноречивой, чтобы ошибиться в намерениях. — Жарковато тут стало, — заметил медик, уловив изменение температуры в отсеке. — Где Предакинг? — Ушёл, — буркнула Мерида и тут же отвела взгляд. — Держи свою порцию, — Нокаут поставил на платформу куб энергона и, почти машинально, коснулся поверхности. Металл был прохладным. — Странно. Думал, ты включила подогрев платформы. Мерида промолчала, полностью игнорируя его наблюдение. Но Нокаут был не из тех, кто пропустит подозрительное. Сканер на его предплечье тихо щёлкнул, и он провёл им вдоль её корпуса. Датчики показали: жар идёт вовсе не от платформы. Он быстро коснулся шейной области фемки — и тут же получил резкое отталкивание. — Да не трогай ты! — рявкнула Мерида, которой окончательно надоело, что её хватают, переносят и теперь ещё трогают без предупреждения. — Помолчи, — отрезал Нокаут неожиданно жёстким тоном и снова сканировал её. — У тебя жар. Мерида нахмурилась, провела ладонью по корпусу и открыла внутренние сканы, на которые действительно не обращала внимания. Температура поднялась. Внутри — жарче обычного, ближе к искре. Системы, которые должны держаться около шестидесяти, поднимались выше нормы. Наружная температура тоже ползла вверх. Перегрев — самый первый и самый упрямый сигнал тела о том, что что-то не так. — Обычная адаптация к новой среде, — фыркнула она, словно отмахиваясь от лишней заботы. — Может быть, — Нокаут не стал спорить, но голос у него был слишком осторожным, чтобы кормить надеждой. — Но анализы я всё равно возьму. На случай, если ты что-то подцепила. — Откуда? — раздражённо выплюнула Мерида. — Я из этой комнаты даже не выходила! Только Шоквейву доступ получила! Думаешь, я от него заразилась? — Хватит вредничать, — строго ответил медик, и тон его стал почти командным. — Ты здесь уже три цикла — это почти один инкубационный период. Где ты была до этого, один шлак знает. Заразиться могла где угодно, а симптомы проявились только сейчас. Мерида замолчала, будто её резко выключили. Перед внутренним взором тут же всплыл тот адский корабль — влажные тёмные углы, где на металле росли живые одноклеточные, похожие на стальные полипы, цепляющиеся когтистыми «веточками» за стены. На территории Каракса любая зараза могла родиться, вырасти и сожрать всё вокруг — отрицать это было бы глупостью. А если учесть, что она пила, чем её накачивали, и с чьей кровью столкнулась в конце… Вероятность подцепить что-то была куда выше, чем хотелось бы признавать. — Останешься здесь на карантин, — подытожил Нокаут и, заметив, что она не спорит, а словно ушла в себя, нахмурился. — Странно. Что, даже спорить не будешь? Мерида лишь слегка дрогнула, но молчала. — Ты понимаешь, что можешь быть заражена, — продолжил медик уже тише, начиная догадываться. — Скажи-ка где тебя носило? И как ты вообще добралась до Кибертрона? Если мы будем знать маршрут, я смогу сузить спектр возможных болезней. Она не подняла взгляда. Даже не попыталась. Вопросы потянули за собой другие вопросы — неприятные, опасные, обжигающие. Слова застряли у неё в горловых шлангах плотным мерзким комом. Они давили изнутри, но не проходили дальше. Все пережитое — ужас, грязь, гнев, страх — сплавилось в одно короткое, неприятно-зримое чувство: стыд. Что, если осудят? Что, если засмеют? Что, если не поверят? Нокаут вдруг поймал себя на мысли, что Мерида… уменьшилась. Не физически — совсем иначе. Ещё минуту назад она горела, спорила, могла испепелить взглядом. А сейчас — стояла с опущенной головой, крылья слегка подсжаты, корпус будто скукожился. Не ребёнок — но демаскировавшаяся уязвимость ребёнка была налицо. — Ладно, — мягко отступил медик, не желая давить. Он снял с полки контейнер с иглой и протянул ей ладонь. — Дай руку. Возьму анализы. -… — Мерида, — спокойно, почти осторожно позвал он, подбирая тон. — У тебя нет иммунитета, как у нас. Мы вакцинированы еще с времён, когда Кибертрон был жив, а многие в целом перенесли все естественным путем. Большую часть базовой защиты прописали в коде с момента активации, поэтому ты не сравнивай себя с нами. Я не помню, чтобы Шоквейв делал тебе хотя бы стандартные формы защиты. Она снова молчала. Это молчание и было ответом. — Так и думал, — хмыкнул Нокаут, без осуждения, чисто констатируя факт. — Любое воспаление может быть для тебя критичным. Поэтому ты останешься здесь. Под наблюдением. — Но Предакинг тоже…! — вскинулась Мерида, наконец заговорив. — У Предакинга другая структура КНК, — перебил он спокойно. — У вас одно начало, но разные виды. То, что опасно для тебя, может быть абсолютно безвредно для него. Или наоборот. И так — со всеми. — Он протянул ладонь ближе. — Дай руку. Мне нужен твой энергон. Слышать от Нокаута научные формулировки и спокойные, чёткие объяснения было непривычно. Но раз даже Шоквейв, при всём своём высокомерии, иногда обращался к нему за мнением… значит, Нокаут всё же действительно хороший медик. Не гениальный — но хоть такой. Она протянула руку и осталась в медицинском боксе, который теперь официально стал карантинным. На этот раз — всерьёз. Чувствовала себя Мерида, как обычно, — на удивление нормально. Но, как выяснилось, «нормально» мало что говорило о её реальном состоянии. Нокаут, едва взглянув на предварительные данные, без лишних объяснений запер её в изоляторе и объявил всем — и автоботам, и себе самому — внеплановую обработку. Слишком уж подозрительным ему показалось то, что видел он в анализах. Первые ухудшения пришли значительно позже, чем он рассчитывал. Но без результатов анализа Нокаут не мог вмешиваться. Время тянулись медленно, словно растягивая каждую секунду. Сначала Мерида терпела. Корпус подрагивал от внутреннего жара, вынуждая вентилировать системы, чтобы охладиться. Стоящий рядом куб энергона кажется ей спасением, но стоило поднеси к энергоприемнику, тут же сама отвернулась. Не то, не этого хочет она. И легла на платформу. Лёгкий пар исходил от её корпуса, а тусклый свет темного металла слабо мерцал, раскаляясь, словно сигнализировал о тревоге. Через некоторое время дрожь усилилась. Её движения стали беспорядочными на платформе, но замедленными. Она приняла сидячее положение. Но не могла выпрямиться — словно силы покидали. Манипуляторы опустились, корпус слегка наклонялся вперёд, как будто сама тяжесть жара тянула её вниз. Внутри неё что-то бурлило, словно расплавленное железо, и она не могла удержать себя в сознании. Слабые попытки встать или сделать пару шагов вызывали боль в суставах, и каждый вынужденный корпусом вдох, чтобы охладиться, давался с трудом, лишая ее естественного процесса борьбы от жара. Нокаут стоял за стеклянной оградой, наблюдая с нарастающим интересом. Его линзы отражали красный свет сигналов её перегрева. Каждое движение Мериды становилось всё более хаотичным: её рот приоткрывался, выпуская прерывистые стоны, оптика бегала по отсеку, словно пытаясь зацепиться за что-то знакомое, а потом снова уходила в оффлайн. — Наконец-то, — фыркнул Нокаут, когда получил результаты, — Ваше оборудование — это кошмар наяву. Как вы все не передохли еще ворны назад?.. — И осекся, замер. — Вот же болт. Энергон Мериды буквально светился воспалением, а её почти отсутствующая иммунная система тщетно пыталась собрать хоть подобие защиты. Болезнь не должна была к ней прилипнуть — так считалось. Её создатель уже перенёс это ещё до её активации, а значит, защита должна была передаться ей вместе с кодом. — Что там? — спросила Арси, заметив, что Нокаут странно притих, уткнувшись в сканер. Он поднял взгляд, пытаясь сказать, как можно сдержанно, ответил: — «К.Л.А». Арси только кивнула — болезнь знакомая. А вот сам Нокаут выглядел так, будто кто-то выдернул у него опору из-под ног. И причина была весомая: иммунитета нет. А его не должно быть только в одном случае — если создатель не десептикон. — «Каонская Лихорадочная Агония». Неприятная штука, — пробормотал Смоукскрин, вспоминая свой период заболевания. — Помню, как нас заражали всех разом, чтобы иммунитет был. Давно в академии. — Пару циклов отлежится, — равнодушно заключила Арси. — Мы все этим переболели, так что карантин бессмысленен. — Как интересно, — гулко разнёсся голос Ультра Магнуса, и Нокаут едва заметно вздрогнул. — С каких это пор десептикон не имеет иммунитета от Каонской лихорадки? Или её создатель был не десептиконом? Арси и Смоукскрин одновременно замерли, осознав, куда ведёт эта мысль. Нокаут же уставился на командующего исподлобья, линзы алым светом прорезали полумрак — словно он пытался прожечь в Ультра Магнусе отверстие одной лишь яростью. И наверняка продолжил бы сверлить его взглядом, если бы не резкий сигнал — температура больной в боксе перевалила за допустимую норму. Слишком резко и возможно даже агрессивно схватив охлаждающий препарат, Нокаут направился к отсеку. Кварцевый луч у входа вспыхнул, стерильный холод пробежал по обшивке, и он шагнул внутрь. Мерида лежала на платформе, обессиленная, почти безвольная — и в этот момент Нокаут впервые по-настоящему усомнился в её происхождении. Слишком многое в ней не совпадало с тем, что он знал о её предполагаемом создателе. • Крылья истребителя складывались у неё на спине снаружи, а не уходили внутрь корпуса — конструкция, нехарактерная для Мегатрона. • Антенны на висках, тянущиеся назад с наростами датчиков на концах. • Рост — выдающийся, куда более внушительный в свои еще юные годы. • И главное — мягкость нрава, эта необъяснимая теплая привязанность. Сколько ни сравнивай — ничего от Мегатрона. И вдруг мысль, резкая, почти оскорбительная: а если они — мы все и даже Мегатрон, ошиблись? Если она вовсе не его создание? И даже… не десептикон по происхождению? Мерида простонала, прижавшись к платформе, будто пытаясь уйти от жара, что плыл по её внутренним системам, плавя их изнутри. Перегрев разрывал её протоформу судорожными спазмами, выгибал корпус так, что она невольно складывалась вдвое. И сквозь лихорадочный бред посмотрела на него теми самым пронзительными алыми линзами, внутри которых светило белое кольцо. Нокаут снова засомневался в себе, потому что оптика точно — ставит он свою руку на отсечение, схожий с Мегатроновским. Стоит посмотреть внимательно и даже полосы на лицевой между линз — тоже от него. — Нокаут… — Позвала Мерида его слишком ослабленным голосом и протянула манипулятор в его сторону. Нокаут резко мотнул шлемом, сбрасывая лишние мысли, и взял за протянутую руку. Горит. И без раздумий вёл охлаждающий препарат в кубитальный сосуд на сгибе локтевого сустава. Фемка укладывалась боком, ожидая облегчения. Температура должна была скоро пойти вниз. Она — уйти в оффлайн. Несколько циклов мучений, и всё вернётся в норму. Должно было. Будь его пациент ему подобный. — Что опять не так?! Судороги начались внезапно, резко. Нокаут сорвался с места, почти прыгнул к платформе, чтобы удержать более крупный корпус от падения. Холодок ужаса пробрал его до самой искры от внезапности. Её линзы закатились, корпус крупно трясся, теряя контроль. И единственная мысль, колющая, беспомощная, прожигала эгоистичную натуру: Я не мог ошибиться! Что не так? • Реакция на препарат? • Реакция на болезнь? •Реакция на высокую температуру?

Что для тебя верность, Предатель?

Это ответственность перед долгом. Если бы его способностям бросили вызов. Интересно, тяжело, а иногда смешно, но всё равно требует внутренней дисциплины, которой у него нет по умолчанию. Но чего только эгоист не сделает, чтобы доказать себе свою же важность — что он не предатель. Он просто хочет жить.

Пока Нокаут пытался дотянуться до ящика с препаратами, судороги усилились. Он стал звать всех, кто сейчас был свободен. К его ужасу, свободным оказался только Ультра Магнус. Командующий, не теряя ни секунды, разгерметизировал карантинный отсек и помог Нокауту достать противосудорожный препарат. Удерживать судорожно дергающийся корпус фемки было непросто: её рост и масса делали это едва ли не невыполнимой задачей даже для Ультра Магнуса. Тем не менее, совместными усилиями они смогли стабилизировать её. Нокаут быстро ввёл препарат и выжидал. Секунды тянулись, казалось, бесконечно. И вдруг судороги прекратились. Мерида, словно наконец расслабившись, почти мгновенно погрузилась в стазис. Ультра Магнус на мгновение замер, оценивая состояние. Привыкший реагировать на любые действия мгновенно по делу чести, он не сразу понял, куда влез. Несколько секунд он просто смотрел на фемку, переведённую в стазис, затем, наконец, перевел взгляд на Нокаута — и увидел его полное замешательство. — Что это, чтоб оно заржавело, было? — пробормотал Нокаут, почти сам себе. — Я делал всё, как положено… Как по протоколу. — И озарение. — Нет, я ошибся? Это неправильная тактика. Она не мы, — сказал он, переводя взгляд на Ультра Магнуса. — Нужен Шоквейв. Он должен знать в чем дело. — Сам разберёшься, — хмыкнул командующий, намереваясь уйти из отсека. — Сам не разберусь, — решительно возразил Нокаут. — Таких, как она, нельзя лечить, как лечат нас. Я должен понять, что не так. Шоквейв вел записи и точно знает причину. Он должен осмотреть её. — Никакого осмотра не будет! — прогремел голос Ультра Магнуса. — Лечи, как умеешь. Не справишься — пусть Предакинг забирает её. Мне лишние энергоприёмники ни к чему! Нокаут не сдавался. Он шагнул ближе, вынуждая командующего остановиться. — Я должен знать причину такой реакции! — Свои эксперименты будешь проводить на дронах. Ультра Магнус уходил. Но медик знал, что ответ важен — это не даст ему покоя. — Велика вероятность, что она — одна из вас, — спокойно, но твёрдо сказал Нокаут. — Ты ведь сам об этом думаешь. Будь она десептиконом… Будь её создатель десептиконом КНК сохранил бы иммунитет на Каонскую лихорадку. Ты понимаешь это. Ультра Магнус остановился. Мысли его метались, а взгляд снова перевелся на фемку, лежавшую без сознания в глубоком медикаментозном стазисе. — Ты дашь умереть одному из своих? — прямо спросил Нокаут. — Лишь из-за того, что ненавидишь нас? — А тебе какое дело? — рявкнул Ультра Магнус, ярость сквозила в каждом движении. — Ты предал своих, не моргнув оптикой. Думаешь, я поверю, что тебе небезразличен кто-то другой, кроме тебя? Тебе нужен лишь живой организм, чтобы на нём паразитировать. Ты желаешь удовлетворить свой эгоизм путем получения информации. Вот — твоя выгода. — Я верен своей работе. Я хочу знать причину такой реакции, — спокойно и уверенно ответил Нокаут. — Я — врач, а не палач, как ты. — Следи за своими… — Да. Я не брезгую пользоваться своим положением, чтобы вскрывать некоторых плохих пациентов, — ухмыльнулся медик и взгляд алой оптики потемнел на несколько тонов. — Разве я виноват, что хочу знать? И я могу далеко зайти ради этих знании. Не проще ли тебе, командующий найти ко мне подход, и управлять моими способностями, чем подавлять? У меня большой опыт в своей сфере. Раз доктор Ретчет сейчас немного занят иными делами, будет не очень приятно, если вдруг вы все разом сляжете какой-то заразой. Ультра Магнус молчал, оптика тяжело пробежала по лицу Нокаута, мысли взвешивали всё. Он размышлял. — И к тому же, из-за гордости ты позволишь умереть тому, кто может оказаться созданием одного из вас? — растянулся в грязной улыбке Нокаут, продолжая вести свою игру. — Даже Мегатрон нашёл в себе жалость и сохранил ей жизнь — дал защиту, энергон и хоть каплю спокойствия. А ты готов оставить её умирать в судорожных конвульсиях? Сравнивать себя с худшим из худших и оказаться хуже — ужасное чувство. Ультра Магнус не знал, как поступить. Что правильно? Какой выбор будет верным? — Оптимус Прайм не позволил бы ей умереть, — пропел Нокаут, голосом полным осуждения. — Что же это выходит? Кодекс десептиконов стоит выше кодекса автоботов? Я раньше удивлялся, почему такой, как Каракс в ваших рядах. Кто же мог подумать, что он как раз, где надо. Эти слова, как приговор и одновременно указатель, окончательно расставили точки. Ультра Магнус вспыхнул гневным пламенем. Его взгляд потяжелел — видел, что им пытаются манипулировать. Но… Возможно, Нокаут прав. Им всем недоставало тепла, доверия и заботы, что нес в себе Оптимус. — Б-больно… — сквозь кошмарный бред прошептала Мерида, пытаясь выйти из стазиса. — Горю… Нокаут перевёл взгляд на неё, потом на Ультра Магнуса, который оценивающе наблюдал со стороны, взвешивая ситуацию. — Нокаут… помоги… — слабый голос, полный боли, почти неразличимый, но отчаянный. Медик нахмурился. Мерида словно уменьшилась. Словно снова сидит в его медбее на «Немезиде» выпрашивая крии и задавала вопросы «а что это?» и «а как это?» — Ну?! — с усилием прорвалось раздражение из Нокаута. — Будь ты неладен, двуличный моралист! Дашь ты ей умереть или нет?! — …

Что для тебя верность, ученик Прайма?

Верность — это строгое следование приказам, уставу, идеалам и тому, что считаешь правильным. Это вера, что если каждый будет оставаться верным своему предназначению, порядок будет сохранён, а хаос — сдержан. Не предавать свои принципы, даже если легче поступить иначе. Не изменять убеждениям, даже если это приносит боль. Не бросать свои убеждения, даже если все против тебя. Но если эти принципы начнут противостоять друг другу уже внутри? Как поступить — по чести долга или по зову совести?

Командующий неуверенно, молча протянул медику магнитный ключ. Нокаут, едва сдерживая удивление от того, что его провокация сработала, осторожно взял маленький предмет и быстрым темпом направился к тюремному отсеку. Нокаут и Шоквейв никогда не были друзьями — да что там, едва могли назвать друг друга коллегами. Но, к счастью, хотя бы не врагами. В любой другой ситуации медик не подошёл бы к одноглазому меху и на два шага, но сейчас обстоятельства сжимали его сильнее любого тиска. Он хотел знать. Хотел понять — откуда лихорадка? Почему она вообще болеет, если Мегатрон — стопроцентный выходец из Каона? Почему внешне идентичная система вдруг дала сбой, как у хрупкого протозой? Шоквейв выглядел чуть лучше, чем прежде, — если это вообще можно было назвать улучшением. Следы поспешной починки, асимметричные пластины, кое-где торчащие соединения… Возможно, Мерида действительно помогла ему, криво, неловко, как умела. Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Нокауту были нужны ответы. Срочно. — Да приди ты в себя! — рявкнул он и со всей силы ударил Шоквейва по боку. Только после этого учёный активировал оптику — медленно, как будто его системы возвращались из небытия. Нокаут почти слышал, как в нём просыпается раздражение. — Слушай, я задам один вопрос, — медик подался ближе, сжимая магнитный ключ так, будто тот мог дать ответы вместо Шоквейва. — Ты скажешь только «да» или «нет». Понял? Шоквейв не сразу понял даже, что Нокаут делает рядом с ним. Но всё же молча кивнул. — Ты уверен… что сам знаешь кто действительно её создатель? В ответ Шоквейв смотрел так, как умеет только он — абсолютно спокойно, но так, что любой другой мех прочёл бы этот взгляд как: «Какой же ты отсталый и ущербный.» И всё это — несмотря на своё плачевное состояние, что скорее физически ущербный тут только он сам. — Она вообще кто? Что она, шлак всех дери, такое?! — голос Нокаута надломился, и это звучало куда страшнее ярости. — Почему протоколы, прописанные нам, на ней не работают?! — Нокаут… — У неё Каонская Лихорадка! Температура свыше девяноста внутри корпуса! — почти выкрикнул он, хватая Шоквейва за манипуляторы и встряхивая, будто пытаясь выбить из него логику. — Я ввёл жаропонижающее — и её начало корёжить! Судороги! Ты понимаешь?! Почему?! Что мне с ней делать?! Шоквейв смотрел на него через мутную, потрескавшуюся линзу, словно через слой пепла. — Нокаут, прекрати меня дёргать, — прогремел он наконец, собираясь оттолкнуть медика. Красный мех, однако, замер, вслушиваясь. — Мерида — десептикон. Это не обсуждается и не подвергается сомнению. — Но… — Только Искра делает тем, кем она является. А КНК могут отличаться. Их может быть два, три… один или все десять, если совместимы. Это не имеет значения, когда речь идет о наследии и о праве носить имя. Нокаут выдохнул — резко, шумно, почти болезненно — как будто из него вышел избыток напряжения. Шоквейв продолжил, уже более собранно: — Судороги — это реакция не на препарат. Это обезвоживание. — Его голос звучал так, будто говорит не мех, а учебник. — У Мериды развиты собственные фильтры и ей не нужно влияние извне, потому что конструкция направлена на ее взрослее, то есть — на защиту от любых видов повреждения за счёт диффузного преобразования энергона в капсулярную жидкость — плазму. Такой функции у нас нет, потому что у неё — два насосных выброса в камере Искры, у нас один. Нокаут задумчиво прищурился, но ничего не сказал. — Она ещё бэта по сравнению с нами, — продолжал Шоквейв, — и эта способность, вероятно, временная. Первый выброс — энергоновый, как у нас. И она им пользуется в обиходе. Второй — капсулярный, тот, что выделяет её корпус, чтобы поддерживать баланс, когда он нарушен, восполняя потерянный или недостающийся энергон, фильтровать токсины, бороться с чужеродными организмами. Возможно, она находилась в стрессовой, токсичной среде, пока пыталась добраться до Кибертрона. Её запасы плазмы опустились до критической отметки. Из-за жара они исчезли полностью. И когда ты ввёл препарат, её системы восприняли его, как угрозу и пытались вывести его из себя. У Нокаута дрогнули манипуляторы. — Где я возьму капсулярную жидкость? — Нигде, — спокойно отвечает ученый. — Её нет. Последние запасы я потратил на Даркстила и Скайлинкса. — Тогда… как сделать новую? — На её синтез уйдут десятки декациклов. Но к тому времени её системы сами начнут восполнять утраченные запасы. — Он говорил ровно, почти нежно, как будто не хотел усиливать страх медика. — Теперь остаётся только ждать. Ждать, пока болезнь отступит и сформирует иммунитет… Или пока плазма не восстановится. Нокаут тщательно прокрутил в голове каждое слово Шоквейва. Как бы банально это ни звучало, но оставалось лишь — ничего не делать. Ждать. Полагаясь на её тело, на её собственные, странные, чуждые им системы. Это раздражало. Он рассчитывал на хоть какой-то план, на действие, на возможность вмешаться. Но, получив ответы — те самые, которые так отчаянно пытался вытянуть из умирающего учёного, — медик развернулся, собираясь покинуть тусклый отсек. Он почти перешагнул порог, когда голос Шоквейва, хриплый и в то же время удивительно твёрдый, остановил его. — Нокаут. Красный мех раздражённо дернул плечами и обернулся. Остановился, встретив одноглазый, почти ледяной взгляд. — Твоя верность первому приказу достойна уважения. …В каком мире он вообще оказался, если Шоквейв, ШОКВЕЙВ, благодарит его? От этого становилось не по себе. Так же странно, как и всё остальное, во что он зачем-то ввязался. Он передавал ему инструменты. Помогал чиниться. Старался ненавязчиво влиять на Мериду, чтобы она наконец перестала шарахаться от Арси… И вот теперь снова лез в чужие дела, не понимая, зачем ему это всё. — Если Мегатрон вернётся за ней, — буркнул он, — я бы не хотел погибнуть в первые же секунды. Так что надеюсь, всё это… — он обвел рукой воздух, обозначая весь хаос последних циклов, — хоть как-то окупится моей собственной жизнью. Иначе оно того точно не стоит. Шоквейв промолчал. И тишина от этого стала только тяжелее. Нокаут поспешил в разгерметированный бокс: даже лёгкое потенциальное изменение в её состоянии вгоняло в щекочущий интерес. Но когда он дошел до середины главного зала, медик резко остановился и встал на месте. Помимо Мериды, в отсеке находились ещё два предакона — Даркстил и Скайлинкc. …Это уже было слишком. Два массивных и неуклюжих предакона по-хищному внимательно и медленно обнюхивали Мериду. Их морды, огромные, с грубыми пластинами брони, двигались над её неподвижным корпусом. Они словно пытались высмотреть в ней что-то… знакомое? Родственное? Нокаут оцепенел. Любопытство этих двоих было далеко не безобидным. В отличие от Предакинга, Даркстил и Скайлинкс обладали умом, но не интеллектом. Не тем, что удерживает грань между анализом и инстинктом. А инстинкт мог подсказать им худшее: что фемка — мёртвая добыча. Он только успел осознать эту мысль, как Даркстил резко протянул лапу, сцепил когти вокруг корпуса Мериды и одним рывком стянул её с платформы. — Вы с ума?!.. — Нокаут начал было возмущаться, но внезапно ощутил тяжесть за плечевым сегментом: командующий автоботов был рядом. — Не спеши, — произнёс Ультра Магнус ровно, но твёрдо. — Смотри. Но она не ударилась о пол — Скайлинкс уже разложил крылья, подставив их под её падение, превращая их в мягкую, гибкую подушку, аккуратно принимающую её на спину. Красный медик замер, не веря глазам — и не зная, что именно страшнее: то, что они её утаскивают… или то, что делают это так бережно. Нокаут стоял, вытаращив линзы, словно его корпус внезапно залили металлом. Он не мог ни двинуться, ни выдохнуть, наблюдая, как Мерида оказывается на полу — в центре двух предаконов, чья «разумность» всегда оставалась под большим вопросом. Даркстил и Скайлинкс обнюхивали её, едва касаясь мордами, тихо урча на своём зверином, низком, почти вибрирующем языке. Он ощущал на себе холодное, колкое смешение ужаса и недоумения: два хищных существа не разрывали её — наоборот. Укладывали. Осторожно. Бережно. Их заострённые морды аккуратно прижимали её затылок к широкой лапе, запрокидывали голову так, чтобы рот Мериды открылся, будто для приёма энергона. Скайлинкс поднялся над братом, легко встав тому на спину. Его жёлтые линзы вспыхивали отражённым светом, как два крошечных солнца, внимательно изучая голову Даркстила. А затем — резкий, быстрый рывок: острый клюв стремительно вонзился в макушку сородича. Нокаут резко втянул воздух, едва удержавшись от того, чтобы отшатнуться. Инстинкты медика вопили о травме, о риске, о неуместном насилии. Но Даркстил не дернулся. Не зарычал. Не стал сопротивляться. Он замер смирно, позволив брату калечить себя. — Что… они делают?.. — прошептал Нокаут, пытаясь сдержать нарастающую панику, которая требовала бросить всё и убежать прочь. И тогда он увидел. Из свежей, глубокой, но странно чистой раны на голове Даркстила медленно вытекала густая жёлтая жидкость. Нокаут моргнул. — Капсулярная жидкость… — осознание вспыхнуло в нём ярко. — Они её лечат… Жёлтая плазма стекала по шероховатой броне Даркстила, огибала линзы, аккуратно собираясь на клюве Скайлинкса. Затем по его острому краю тонкой струйкой капала прямо в раскрытый энергоприёмник Мериды. Нокаут и Ультра Магнус замерли, не в силах скрыть изумления. Они стали свидетелями чего-то древнего, почти ритуального — чего-то, что не принадлежало ни автоботам, ни десептиконам. Они делили мир на фракции. Они лишь видели бэту, нуждающегося в помощи. И делали это с такой естественной трепетной заботой, что взрослые, высокоразвитые и рассудительные мехи казались рядом с ними холодными и эгоистичными. Предаконы, считавшиеся бездумными зверями, впервые увидев фемку, кормили её своей собственной жизненной субстанцией. Удивительная штука — верность. К своему делу. К своему выбору. К своему виду. Погружённые в собственные мысли, Нокаут и Ультра Магнус не заметили, как незаметно появился Предакинг. Он нес кристалл энергона и в непонимании уверенно подошел к стеклянной ограде. Взгляд его скользнул поверх двоих в отсек, где Даркстил и Скайлинкс плотно окружали фемку, снизив температуру своего корпуса, буквально поглощая исходящее от фемки тепло, охлаждая. Это было одновременно тревожно неловко и потрясающе неописуемо — видеть социальность в столь агрессивных существах. И наблюдать, как Предакинг проходит внутрь и ложится рядом в форме зверя, еле умещаясь в узком для его габаритов пространстве, было крайне впечатляюще. Раскрыв огромные крылья, предакон укрывает всех троих разом — пускай и невыносимых и порой туповатых, но все еще членов его прайда. Ультра Магнус невольно вспомнил Оптимуса, назвавший своих солдат семьей. Термин, взятый у землян. И командующий был уверен, что это не естественно им и им подобным. Он думал, что возможно поймёт их значение, когда увидит близость среди своих. Но настоящее понимание слов Прайма пришло от совершенно неожиданных личностей. Им не хватало Оптимуса. Ему, как его ученику, особенно. Ведь любая ошибка может стать необратимой. После той жертвы, что они позволили, Ультра Магнус не имел права ошибаться. Он был верен слову Прайма. Но так же хотел верить в свои убеждения, что трещали по швам его протоколов. И Магнус был верен слову Прайма… но его собственные убеждения трещали по швам — так же громко, как перегруженные протоколы. Откуда же возникает эта сила удержания, когда рационально было бы отступить или уничтожить? Из уважения или привязанности, которые не нуждаются в озвучивании? Из ценностей, закреплённых опытом? Из доверия, к которому прикасаются осторожно, понимая его хрупкость? Из нежелания потерять значимое и оставаться при своих убеждениях? Эта мотивация не идеальна, но она реальна. А, может, из зрелости: способности оценивать последствия собственных действий? Это и есть верность — вера в свои убеждения, что никакой страх, соблазн и опасность не заставят отступить от своих принципов? Или… порой стоит отступить? Верность не появляется мгновенно, не программируется одним параметром и не падает случайно в один миг в раскрытые руки. Она формируется постепенно — из опыта, решений и внутреннего света, который однажды был выбран как ориентир и больше не был отвергнут. Ответ не точен, но он очень гибок и сложен, чтобы разобрать за один момент размышления. Может, верность это опыт ошибок? Тех самых упущении, что со временем становятся опорой для собственного убеждения, став той самой верой в непоколебимость и уверенность в себе и в своем выборе?

Что для тебя верность?