Мрачно-солнечные будни

Стрелка часов на стене медленно, но уверенно подбиралась к семи утра. Невыносимо раннее время в выходной. Юнги лениво приоткрыл один глаз и со вздохом уткнулся в подушку носом, отчаянно дергая ногой и ударяя по кровати. Хосок рядом повел носом, зажевал что-то во сне и невнятно забормотал. Юнги замер и аккуратно перелез через него, стараясь не касаться, чтобы не разбудить. Холодильник предательски запищал, когда Юнги не слишком плотно прикрыл дверцу. — Да че тебе надо, сволочь, — замахнулся на него беззлобно и толкнул пластиковую ручку. Агрегат перестал орать, и Юнги довольно прищурился. — То-то же. Он выложил на стол несколько яиц, отвлекся на ровную и гладкую поверхность и провел пальцем по одному из них, надавливая и проверяя прочность. «Как отношения», — усмехнулся Юнги, — «смотрится крепко, но стоит кому-то перетянуть или слишком сильно надавить, и…» Мысли сбились, и он закусил щеку, внезапно вспоминая, как вообще докатился до такой жизни. В какой момент взбалмошный и чересчур активный приятель перешел в разряд близких друзей, а затем переквалифицировался в лучшего друга — он еще мог понять. Но совершенно не улавливал, как в одно утро проснулся и понял, что и уходить никуда не хотел, и внимания хотелось уже чуть больше, а потом и физического контакта. Так случились и первые, необычно долгие для друзей обнимашки, первое касание теплых губ на холодной шее — исключительно чтобы согреться на морозном воздухе — и первый поцелуй. Ну, да, пьяный, но только потому что на трезвую голову ни один из них просто не решился бы. Юнги долго пилил его взглядом, сильно выделяя из всей компании, и весь вечер думал о том, что, ну, не поймут, осудят, и, может, ну его к черту, все вот это вот. А потом Хосок попросил зажигалку и случайно промазал в темноте мимо разжатой ладони, цепляя пальцами в обрезанных перчатках не холодный металл зиппы, а оголенное запястье. Зажигалка ожидаемо выпала из ослабшей руки, и оба столкнулись лбами, когда одновременно бросились ее поднимать с засыпленного песком и мусором пола какой-то заброшенной стройки. Ну, а что, в двадцать с небольшим огромной компанией не собраться больше нигде. Что нашли, то нашли. Уютно, потому что все свои, тепло, потому что много — аж семеро — и пьяно, потому что, опять же, возраст. Мелкий шутил потом весь вечер, демонстрируя большой палец и складывая сердечки из пальцев, и Юнги отшучивался, показывая тому кулак и язык, пока никто не видел. Хосок с мягкой улыбкой палил и видел все, но вида не подавал. Юнги решил было уже, что все себе надумал, что все показалось, а он один такой впечатлительный, но когда Хосок обхватил его за талию и притянул к своей груди, распахивая джинсовку и укрывая его от ветра, пригрелся и деловито выглядывал из-за мешающейся ткани. Потому что кофты у Хосока безразмерные абсолютно, но пускал к себе он только его. Юнги подтолкнул яйцо пальцем, усмехаясь своим мыслям. Зажал в ладони, ловко выкрутил одной рукой крышку на бутылке с растительным маслом и снова погрузился в воспоминания. Саморефлексия в отношениях ему в принципе была чужда до одного-единственного момента. Он никогда не задумывался о своей ориентации, когда был как все: провожал девушек до дома, позволял называть себя бесящим словом «оппа» и выбирался иногда погулять. Так вроде бы надо, это вроде как правильно. Осознал, что устал от этого всего, и в один момент закрылся от отношений. Нашел друзей, влился — не без помощи — в коллектив и тоже вел себя нормально. Ну, как — нормально, как было принято. А потом понял, что нормальностью тут и не пахло, когда расслабленным и припитым взглядом выискивал из шестерых одного и следил-следил. Как тот прикладывался к горлышку пластиковой бутылки, вытягивая шею, как затягивался от только что подкуренной сигареты, опуская голову, и чувствовал от такого контраста, как сам дуреет без дури в табаке, а в голову ударяет совсем не по-пивному. Так и жил. Нормально-ненормально. Потому что контрасты, потому что норма и вся прочая херня, которая прочно обосновалась в его жизни. Зажигалку ту Хосок с боем поднял первый, вложил в распахнутую ладонь с оттопыренными пальцами и накрыл своей сверху. Юнги надулся, покачал головой в ответ, мол, спасибо, бро, а потом с содроганием обнаружил, что рука-то уже в плотном обхвате и снизу, и сверху. Хосок всегда таким был — проникал в него медленно, обвивал каждую клетку тела, как змея вокруг дерева обвивается, и успокоился, видимо, только прочно обосновавшись в его мозгах. Просто иначе Юнги никак не мог объяснить своих мыслей. Поцелуя в тот вечер, конечно же, не состоялось. До поцелуя оставалась ровно неделя. Юнги правда не думал, что так отреагирует на шумные выпады в свою сторону, когда в каком-то споре оказался неправ. Со смущенной улыбкой согласился с Намджуном, пожал плечами — ну, что уж, бывает, только вот гул и обсуждение не затихали. Попросил сменить тему один раз, но, видимо, был заглушен громкими возгласами, прочистил горло и повторил просьбу. Дернул Хосока за рукав, поймал широкую улыбку в какой-то нелепой шутливой фразе, закатил глаза и дернулся на него с шипением «да заткнись ты уже!», прижался к его губам и почти сразу же отстранился. Конечно, и обсуждение затихло, и темы сменились, и он с заломленными бровями ожидал, что Хосок напряженно выберет теперь самый дальний от него угол. Только вот Хосок снова удивил — как обычно разделил одну джинсовку на двоих и пробормотал, что кому-то нужно одеваться теплее. Юнги слил остатки масла, поняв, что переборщил. Ловко приправил едва не подгоревшую яичницу перцем, сыпанул соли и нахмурился — много. Хосок, конечно, ничего не скажет, съест и не поморщится, потому что… Потому что. Решив реабилитироваться хотя бы в чае, он даже достал кружку из какого-то особенного любимого чайного набора Хосока. Добавил заварку, наклонившись проследил за уровнем горячей воды и прикрыл чашку крышкой. Себе же по привычке сделал крепкий кофе и поежился зябко от прохладного воздуха. Юнги осмотрел кухню. Хосок любил оставлять кофты на спинке стула, и это было единственное, в чем он разрешал себе беспорядок. Объяснял это тем, что «ты по утрам всегда раздетый бродишь, смотреть на тебя холодного страшно, хоть это надень, а, ну не морозь своим видом». И Юнги натягивал растянутые кофты, кутаясь в них почти в полтора оборота и недовольно сопя в кружку с кипятком. Стрелка почти подобралась к половине восьмого, и из комнаты послышалось копошение и скрип кровати. — Проснулся, — констатировал Юнги, когда теплый и сощуренный ото сна Хосок положил голову на плечо, прижимая к себе со спины. — Не спать, — Юнги потрепал его по волосам, — я сделал чай. Хосок буркнул что-то в ответ сонным хриплым голосом, по-собачьи тряхнул головой, сбрасывая остатки сна, и Юнги воспользовался моментом, улизнув к плите. — Зачем ты-то так рано подхватился? Юнги замер с приоткрытым ртом, укладывая яичницу на тост на тарелке. Поджал губы и обернулся, подбирая слова. — Ну в смысле, — протянул он. Забегал глазами в поисках ответа, но нашелся, бросив взгляд на руку с протянутой тарелкой. — Завтрак тебе сделать. Хосок заулыбался и протянул вперед руки, только вместо того, чтобы забрать тарелку, притянул к себе Юнги и уткнулся острым подбородком ему в макушку. — Неудобно же на носочках, — проворчал Юнги, но руки освободил, и, как оказалось, вовремя — Хосок подхватил его за бедра и усадил прямо на стол. — Ну ой, я же тут готовлю. — Плевать, — промурчал Хосок на ухо. Юнги в очередной раз задумался о том, как докатился до такого и когда ему стало все это нравиться. Плюнул и обвил плечи Хосока руками, закутывая в его же кофту. Какая разница, когда?