Мрачно-солнечные будни

Кап… Кап… Кап… — Хоби-хен, ты чего? Я вздрогнул от неожиданности, когда на плечо легла широкая и теплая ладонь Чонгука. Постарался не сморщиться от разочарования, и в очередной раз приложился к почти полному бокалу пива. «Я в тебя влюблен!» — Кран капает, — указал свободной рукой на падающие капли и изо всех сил сконцентрировался на едва слышимом шелесте воды. Проще было полностью зациклиться на чем-то совершенно неважном, чем поддерживать иллюзию присутствия на очередном сабантуе в честь предстоящей недели отдыха. Черт, как же не вовремя-то! Предстоящий отпуск грозил только сбитыми до конца нервами — свободное время никогда не шло мне на пользу, я точно знал, что не перестану загонять себя в студии. И все потому что «Я в тебя влюблен!» Было бы легче, если бы я оставил все при себе. Не мучал ни себя, ни его ненужными словами, я даже говорить не хотел — само вырвалось. Плоды пожинали до сих пор. Я правда не знаю, чем руководствовался, когда в порыве эмоций вывалил на хена все то, что так давно копилось. И реакции никакой совсем не ждал, потому что к черту реакцию, к черту ответные слова, привык за столько времени. Как так вышло-то, блин? — Да чего ты, — Чонгук снова трепанул по плечу, — хен все сделает… — Он поджал губы и с усмешкой покосился в сторону стола, выискивая Юнги глазами. — Я думаю, завтра, да. Ты же знаешь, он уже справлялся с этим. — Намджун, да, помню, — на губы непроизвольно лезет улыбка, — только ему не говори, а то точно придется вызывать кого-то. Хен мастер, конечно, но нельзя так обнадеживать Намджуна. Я все же рад был находиться среди всех них, просто потому что это ощущалось действительно по-домашнему. Чонгук, к примеру, подсознательно чувствовал настрой почти каждого из нас, и как сейчас у меня — умел вызвать улыбку. Единственный, к кому не нашел подход пока что в этом плане — Ви, но там своя история. Юнги-хен махнул недопитой бутылкой, привлекая внимание. — Сделаю, Хоби, вернись к нам. А я при всем желании не смог бы. Но скрипя зубами плотнее обхватил бокал и пересел на диван. Поближе к мемберам, подальше от него. Сам Юнги тем временем почти стек с кресла на пол с расслабленной улыбкой, и зная хена — это был первый звоночек в стадиях его опьянения. Иногда я начинал его, не знаю, опасаться? Когда в компании он ухитрялся быть сразу со всеми и при этом сохранять свою зону комфорта, свой нейтралитет в общении. В самые редкие моменты он включал свою отстраненность, но при этом умудрялся поддержать каждого из нас, вставляя свои реплики и давая понять, что ты был услышан. Это пугало и одновременно показывало, что хен здесь, он рядом. Возможно, именно это в нем и цепляло в первую очередь. Он всегда был слишком рядом, в доску свой и при этом — предельно далекий. Все еще было слишком тяжело. Тяжело было смотреть на него такого умиротворенного, когда внутри словно раскаленными щипцами меняли местами все органы. Он же прекрасно знал все, что творилось в моей голове, но я не мог его винить в том, что пока я губы кусал, избегая взглядов окружающих, он ловил моменты отдыха и занимался предвкушением отпуска. Меня даже не удивило, что я снова начал отвечать на автомате, полностью погруженный в свои цикличные мысли. По сути весь этот вечер свелся к некому отстранению — слишком мало времени прошло с момента, когда Юнги-хен прочел меня, как открытую книгу, и фактически прижал к стене одним лишь взглядом, невольно вырвав из меня те долбаные четыре слова. «Я в тебя влюблен!» Жалел ли я об этом? Несомненно. Взял бы я их обратно? Ни за что. За испанский стыд принято считать чувство стыда за кого-то другого, но допивая уже выдохшееся пиво, немного, все еще тот самый бокал, я понял, что с легкостью могу так назвать то, что испытывал по отношению к тому злополучному вечеру. Со злополучным я все же погорячился, потому что дышать в какой-то мере стало немного легче. Эгоистично переложив на него свои чувства, я внезапно увидел, как тот словно потух от понимания, что не может ответить на них взаимностью. Вряд ли его это подкашивало так же, как и меня, но тут я уже — увы — был бессилен. — Возможно, это временно, — он только с каким-то сожалением покачал головой. — Ты уверен, что ни с чем это не путаешь? — он кусал губу, заглядывая в мои глаза и старательно подбирая слова. Я почти слышал его мысли, то, как он не хотел сделать мне больно, но поздно, хен, я привык к этой боли. Даже не уверен, что это можно было назвать болью, во влюбленности всегда была вторая сторона медали. Кроме страха невзаимности всегда есть некое окрыление, и уже сейчас, сидя почти напротив него, я даже хотел сказать ему спасибо, своеобразное, но спасибо: за вдохновение, за желание самосовершенствоваться, за принятие собственных страхов и за освобождение. Не уверен, что он разделил бы мои мысли даже в этом плане — этот аспект меня мало волновал. И все равно я не мог не быть ему благодарным. Вырвавшись из этого потока мыслей, с удивлением обнаружил спящего рядом Сокджин-хена, удобно, по всей видимости, примостившегося головой на моих коленях. Это объясняло затекшую ногу и внезапно стихший шум: Чимина и Намджуна в общей комнате уже не было, и Чонгук, зевая, пояснил, что все потихоньку разбрелись по комнатам. Остались только Юнги-хен, я и откровенно засыпающий Чонгук. — Шуга-хен почти заснул, — Чонгук с мягкой улыбкой откинул волосы с его лба, и тот лениво отмахнулся от него рукой. — Я тоже, наверное, пойду. Разберетесь тут, — он обвел рукой стол с остатками ужина и полупустыми бутылками. — Завтра, мелкий, все завтра, — пробормотал Юнги, потирая глаза. — А сейчас — брысь спать. — Уже валю, — кивнул он и послал поцелуйчик одними губами, скрываясь в дверном проеме. Юнги вздохнул, встав с кресла и неуверенно пошатнувшись. Улыбнулся и спрятал лицо за ладонями. — И ты спать, — он ткнул в меня указательным пальцем, и я едва успел подставить плечо — он аккуратно улегся на него щекой. — И я спать. Только мне, кажется, нужна помощь. — Да, я вижу, — что за нелепость? Надо было валить раньше, пока была возможность не оставаться с ним наедине. Мне хотелось этого, конечно, но при немного других обстоятельствах. Ладно, при совсем других обстоятельствах. — Сок-а, ты же мне поможешь? — Словно у меня выбор есть, — я осторожно приобнял его, укладывая ладонь на талию для удобства и потянул его в сторону комнаты. — Хен, — Юнги вытянул шею в сторону дивана и спящего на нем Джин-хена и отмахнулся, — пусть тут спит. — Он пьяно выдохнул и снова приложился головой к моему плечу, и, черт, это было лишним. Я, наверное, слишком сжал его бок, потому что он тут же зашипел, даже не подумав отвернуть лицо от моей шеи — жаркое дыхание прошлось по оголенной коже, когда под его весом футболка сползла ниже, и чтобы заглушить собственный стон отчаянья, мне пришлось больно закусить губу. Наверняка след останется — это было слишком сильно. — У меня лучшие донсэны, — довольно констатировал он, с силой хлопая меня по плечу. — Вы охуенные, Сок-а, знаешь? Ты охуенный. — Буду знать впредь, — я кивнул, хотя хотелось орать. Многое отдал бы, чтобы это прозвучало не здесь, не сейчас и не в таком состоянии. Если бы это было возможно… Выдерживать это было практически нереально — мне еще с Чимином в одной комнате спать, не мог же я разреветься, совсем не сдерживаясь? Я не мог себе позволить этого при… Первая мысль — при донсэне, но я осек ее. Ни при ком я не мог себе этого позволить. Сцепил зубы покрепче, перехватил талию Юнги-хена удобнее и аккуратно уложил на кровать. — Доброй ночи, хен, — я бесшумно скользнул в душевую и приложился головой к стене. Тут — можно. Наверное. Как всегда — в одиночестве, с растертыми холодной водой до красноты щеками, чтобы потом с улыбкой встретить темноту собственной комнаты и мирно посапывающего Чимина на соседней кровати. Привык уже.