Мрачно-солнечные будни

Уснуть в этот раз было тяжелее обычного. Луна светила слишком ярко, одеяло сбивалось к ногам и было чертовски неудобно, когда волосы, чужие, обычно такие гладкие и длинные волосы с приятным цветочным ароматом шампуня словно начали душить, попадая на шею и грудь. Хосок вздохнул, в очередной раз перевернулся и с тихим стоном спустил с кровати ноги, пряча лицо в ладонях. Тяжелый день по идее должен был сказаться на состоянии, и он очень надеялся, что его срубит, когда с прикрытыми от усталости глазами взглянул на себя в запотевшее зеркало в душе. От солнечной улыбки не осталось и следа, и он кулаками оперся на раковину. Дернул шеей, разминая мышцы, и бросил взгляд исподлобья на собственное отражение. Отражение нахмурилось и недобро блеснуло темным взглядом. Хосок усмехнулся и громко хлопнул дверью напоследок. Он с трудом удержался от того, чтобы вывалить унылый поток жалости к себе на контакт аж с другого континента. Хотелось, он давно признался себе в том, что его к чату тянуло словно магнитом. Это была слишком нездоровая привязанность, и он по первости пытался бороться со своей привычкой слишком быстро привязываться к людям, настолько, что даже имя свое ему назвал только спустя несколько недель общения. Перед мрачным и немного грубым обаянием Шуги Хосок был слаб. Когда Шуга внезапно оказался Юнги, Хосок долго повторял вслух его имя, понимая, что снова провалился в собственных глазах. Он с горечью принимал свои перепады в отношении к этому парню: просто не мог в некоторые моменты сдержать эмоциональный поток, когда почему-то казалось таким важным — рассказать о значимых для себя вещах типа сданного экзамена или успешно проведенной тренировки. Это было важно для самого Хосока, и этим хотелось поделиться. Поделиться с кем-то… важным? Когда разум брал верх над эмоциями, Хосок понимал, что передружба с его стороны, пусть неведомая для Юнги, не приведет ни к чему хорошему. Эмоции он начинал контролировать, натужно, с трудом, но сохраняя остатки собственной гордости. До первого раздраженного сообщения своего хена-на-расстоянии. И по новой… Как так вышло, что обычно такая близкая и важная Бекки, теплая, мягкая и уютная девушка, от которой его так вело, перестала давать ту самую энергию, необходимую ему 24/7, он так и не понял. Думал об этом так часто, как мог. Откровенно говоря — так часто, как вспоминал. Проблема в том, что вспоминал теперь намного реже, отвлекаясь на совершенно другие темы, и энергию свою черпал от совершенно другого источника. Как так вышло, что источником стал человек, которого он ни разу не видел, кроме как на паре размытых селфи, стало для него еще большей загадкой. Откинув на Бекки удушливое одеяло, Хосок тихо встал с края кровати и накинул на плечи рубашку. Не утруждаясь даже ее застегнуть, на цыпочках вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь на балкон, хватая ртом жаркий даже ночью воздух и продолжая почти задыхаться от накативших эмоций. Если бы хен знал, что вызывает у него ночные панические атаки — было бы лучше, он уверен в этом на все сто. Но он продолжал сдерживать свое «пере» во всем, что касалось Юнги, и, возможно, так и надо, потому что это, по крайней мере, не рушило его жизнь. Привычный уклад мог рухнуть в одно мгновение, это обошлось бы в пару печатных слов и несколько слов, произнесенных твердым тихим голосом — Бекки всегда относилась всерьез ко всем его заморочкам. Он знал, что она не поняла бы, знал, что она помнила его предыдущие отношения и немного горделиво считала себя той, кто вернул его на ровную дорожку, когда фактически помогла ему восстановиться от неудачных отношений с парнем. Но мысль о том, что это «пере» не нужно никому, кроме него самого, засыпала только когда он сам отключался от усталости и просыпалась первой вместе с ним. Хосок заебался корить себя за свою привязанность. Привязанность тем временем предпочитала сухо реагировать на смайлы, но заставляла улыбаться от каждой вибрации телефона. Он ловил задумчивые глубокие взгляды Бекки и давил в себе порывы оправдаться словами «Это всего лишь Юнги-хен, не смотри на меня так». Давил успешно, но от прожигающих спину глаз его это не избавляло. Хосок так и продолжал кататься на импровизированных эмоциональных качелях, мечтая о том, чтобы они уже остановились. Но понимал в то же время, что он сам толкал их, подпитывал общением и тем, что сохранял в отдельном уголочке памяти мимолетные флиртующие фразы. Дверь за спиной скрипнула, Хосок дернулся от неожиданности и заметил помятую и очаровательно растрепанную Бекки, укутанную в одеяло. С прикушенной губой она протянула ему телефон, и Хосок едва не выронил его, припадая к стене, читая имя на входящем вызове. Сердце пропустило удар. Горло пересохло, и он уверен был, что скакнула температура от того, с какой скоростью прилила к щекам кровь. Он не мог даже сглотнуть — казалось, ком в горле был размером с машину, но все же нашел в себе силы дрожащей рукой приложить телефон к уху. — Хен? — он очень надеялся, что это прозвучало не так жалобно, как слышал и представлял он сам. Хриплый голос от долгого молчания и отсутствия влаги во рту мог бы показаться сонным — Хосок скрестил по детской привычке пальцы на ногах, чтобы так оно и оказалось. — Привет, — Юнги помолчал пару секунд, шумно выдыхая в трубку, Хосок прикрыл глаза и представил, как на другом континенте его хен обхватывает губами сигаретный фильтр и затягивается, мешая воздух с дымом. — Я должен тебе кое-что сказать. На мгновенье забыв, что Юнги не мог его видеть, Хосок пожал плечами. — Внимательно тебя слушаю. — Прости, — Хосок прижался губами к влажной щеке Бекки. — Прости, ладно? — Я даже не могу на тебя злиться, — Бекки смахнула с его лба упавшую прядь волос и коротко прижалась к груди. Отстранилась почти мгновенно, и Хосока почти обожгло потоком воздуха от взметнувшихся в развороте длинных волос. Она отступила от него на шаг и развернулась, кусая губы. — Он тебя встретит? — Да. Хосок не был в Корее несколько лет, и приняв решение в очередной раз кардинально поменять всю свою жизнь, он вслушивался в монотонный голос, оповещающий начало регистрации на рейс. Ему стоило огромных усилий получить билет на прямой, чтобы не тратить почти двое суток на дорогу — казалось, даже желудок крутит со страшной силой от предвкушения и какого-то непонятного страха. Он поставил на кон почти все, отказываясь от карьеры в Лос-Анджелесе, и Юнги бесконечное количество раз просил его подумать, прежде чем совершать что-то необдуманное. Дело в том, что эта карьера не значила для него ровным счетом ничего, пока он стабильно продолжал просыпаться ночами и чахнуть в своей долгожданной «лучшей» жизни. Все было просто — лучшая жизнь была не здесь, и обманывать себя он больше не мог. На нервно брошенное Юнги «влюблен» Хосок с придыханием ответил «Я тоже». На робкое «Я не знаю, что делать» Хосок уверенно предложил обговорить все утром, заверил, что не станет открещиваться от этих слов с началом завтрашнего дня, и еще долго стоял на балконе, держа у лица телефон и просто слушая дыхание. Лучшая жизнь ждала его с натянутой на лицо маской и в неброской кепке с кольцами на козырьке. Хосок несколько раз наехал на собственные пятки колесиками чемодана и остановился в нескольких метрах от него, неверящим взглядом сканируя, запоминая каждую черточку едва видимых глаз. — Долго ждешь? — Хосок выпустил ручку чемодана и медленно шагнул ему навстречу. — Честно? — Юнги стащил маску на подбородок. — С утра. — Сейчас почти шесть вечера, — нахмурился Хосок. — Это того стоило. И Хосок не смог не согласиться с ним, когда рукопожатие сменилось осторожными объятиями, а в нос ударил тонкий аромат парфюма Юнги.