Мрачно-солнечные будни

Запястье горит огнем, как, впрочем, всегда рядом с Юнги. Кожу стягивает, безумно хочется опустить руку в ведро со льдом, и плевать, что пальцы отморозит. Ощущение пульсирующей и ноющей раны, гадюкой поднимающееся до плеча и прямо в глубину подсознания, до сердца, легких, мешает дышать и вызывает острый приступ жалости к себе. К Юнги. И еще к куче каких-то незнакомых ему людей, которые по случайной ошибке природы теперь будут страдать. И все из-за того, что истинные, соулмейты, предназначенные друг другу, оказались одного пола. И оба — самые гетеросексуальные гетеросексуалы до мозга костей. — Держи, — Юнги протягивает Хосоку мокрое холодное полотенце, в которое предварительно обмотал замороженный пакет с водой. По своему запястью ведет кубиком льда и иногда обхватывает его губами, чтобы слизать влагу. Хосок смотрит на мягкие, чуть потрескавшиеся губы, раскрасневшиеся от ледяного кусочка, и думает, что, наверное, умирал бы от его красоты, если бы был хоть чуть в нем заинтересован. Хосок заинтересован! Правда! Сильно! Настолько, что не представляет без него и дня. Тот самый тип дружбы, в котором еще немного — и слова будут не нужны, простыми жестами и мимикой можно передать что угодно. И шуточки гейские никто не отменял, Хосок разочарованно смотрит на свою руку, сжимает ладонь и сдержанно стучит костяшками по лбу, кусая губы. — Так болит? — понимающе хмыкает Юнги и качает головой. — Прости. — Что? — Хосок подрывается на месте и отмахивается тут же, когда Юнги повторяет каким-то виноватым тоном тихое извинение. — О чем ты, — он фыркает, — твоей вины тут никакой. — Этого могло и не быть, если бы не я, — упрямо твердит Юнги, и это единственная тема, при затрагивании которой Хосок разве что с досадой не трет кулаки — так те чешутся от желания хорошенько пройтись по красивому скульптурному лицу. Юнги морщится, когда слышит это. — Если тебе станет легче, — усмехается он и шутливо подставляет щеку. Хосок снова терзает губу, с силой вдавливая полотенце в запястье, и на секунду — всего одну — думает: а может, к черту это все, если с ним так хуево? И тянется через стол. Пальцы вместо того, чтобы прицелиться, мягко разжимаются и едва ощутимо для самого Хосока проводят по теплой коже, и Юнги шумно выдыхает. — Ты ничего не смог бы сделать, — с досадой шепчет Хосок. Из груди рвется тихий хриплый смех, и он прячет глаза, качая головой. — Ну, разве что ты не прячешь от меня свою вагину все эти годы. — Поверь, я бы сообщил, — Юнги смеется, и Хосок чувствует, что искренности в этом больше, чем во всех клятвах, сказанных им и его девушкой у алтаря пару месяцев назад. Кольцо на пальце ощутимо сдавливает — так привычно рядом с Юнги. Природа берет свое, так бывает, они оба читали на форумах таких же «счастливчиков»—натуралов, которым в соулмейты достался кто-то того же пола. К счастью, Чонха слишком понимающая: видит, как страдает муж, но в нем так уверена и никогда за все годы, проведенные вместе, не противилась общению с Юнги. Ее доброта и то, как она принимает лучшего друга, его соулмейта и почти уже члена семьи, разбивает ему сердце каждый раз, когда он думает, что на ее месте должен быть он. Юнги. Должен быть, но не будет никогда. Он не гомофоб. Не отказывает тихому тактильному Юнги в объятиях и только с нежным трепетом в груди каждый раз поражается тому, что тактильным он становится только с ним. Сам тянется, норовя провести по плечу лишний раз или прижаться грудью со спины, находясь рядом, и это все еще чертовски непривычно-больно даже спустя столько лет бок о бок. Как так выходит, что в этом почти идеальном мире, в котором у каждого есть свой соулмейт, Хосок не может разделить общего удовольствия от нахождения своего — он не понимает, и на самом деле его самой большой тайной печалью становится то, что он никогда не сможет познать полного единения со своей родственной душой. Каждый раз, когда в голове мелькает эта до жути заезженная мысль, Хосок мрачнеет на глазах. Улыбка тает и между бровей залегает глубокая морщина. Юнги виновато прячет глаза, читая его мысли безошибочно, сжимает ладонь своей и безмолвно дает переплести пальцы. — Я, — Хосок сглатывает шумно, подбирает слова, — я помню, что мы пытались, — он откидывается на стуле с высокой спинкой, хмурится и внутренне ругает себя на все лады уже только из-за того, что не может избавиться от глупой навязчивой мысли, такой эгоистичной — он же знает, видит, как Юнги так же переживает и на самом деле страдает от его близости. Весь ужас в том, что им друг с другом слишком хуево от невозможности быть вместе. Еще ужаснее — что друг без друга не смогут в принципе. Вообще. — Мы пробовали, да, но… Вдруг? — Ты хочешь меня поцеловать, — Юнги не спрашивает, утверждает. Хосок с облегчением выдыхает — не произнес бы этого вслух, и в очередной раз мысленно радуется тому, что Юнги у него такой понятливый, но он не может удержаться от небольшого уточнения. — Я хочу попробовать тебя поцеловать. Юнги жмет плечами, играет желваками, когда Хосок встает со своего стула и медленно приближается к его краю стола. Не сводит взгляда со стола, когда Хосок наклоняется, и только поворачивает голову едва заметно, все так же пялясь в столешницу. Хосок замирает в паре сантиметров от его губ и быстро облизывает свои, пересохшие от напряжения и постоянного закусывания, и прикрывает глаза, прижимаясь к его рту почти вслепую. Отстраняется и тяжело вздыхает. Юнги вскидывает брови вопросительно, и Хосок почти уже готов взвыть от бессилия. — Ничего, — шепчет, тут же отворачиваясь, и слышит за спиной такой же тихий вздох. — Почти ничего не чувствую. Ноги гудят от сильного желания уйти с его кухни. Если бы от него можно было спрятаться — он бы тут же нашел способ, если бы это хоть на грамм облегчило их существование. Дает себе мысленно пощечину и натягивает улыбку, возвращаясь на прежнее место: у Хосока есть Чонха. У Юнги — только он. Прощается в этот раз слишком скомканно и немного рассеянно, не вылезая из тяжелых размышлений, и Юнги тянет его за локоть обратно, когда тот отстраняется после объятий. — Мы все еще можем быть вместе, — уверенно говорит Юнги, глядя чуть выше его плеча. — Просто не в том смысле, как… — Как все остальные соулмейты, да, — Хосок трет глаза устало и почти смеется, когда у него вырывается: — Почему ты такой, а? Тот в ответ разводит руками и с улыбкой прикрывает за ним дверь. Квартира без него тут же становится пустой, и улыбка сползает с его лица, стоит Юнги щелкнуть замком. Он почти сползает по стене, прикладывая кончики пальцев к саднящим губам, и кусает-кусает, желая изо всех сил перестать чувствовать на них дыхание Хосока. Если бы был какой-то способ избавиться от этой связи — Юнги бы не раздумывая воспользовался им. Потому что он, в отличие от Хосока, натуралом вовсе не был. С каждым шагом по ступеньке вниз в груди у Хосока что-то умирает. Отмирает, рассыпается в прах, и кольцо на пальце уже перестает казаться настолько ярким и блестящим. Оно душит его, и Хосок пытается перестать чувствовать себя отчаянно виноватым, прижимаясь к нему губами. Запястье пульсирует, имя на коже горит огнем и Хосок почти стонет от беспомощности. Он останавливается у лифта на короткие секунды, прежде чем нажать на кнопку вызова. Переминается с ноги на ногу, жмурясь и трогая губы пальцами. Вспоминает глаза Юнги после мимолетного прикосновения, разочарованный выдох и то, как отчаянно цеплялся тот в его воротник, прежде чем отстраниться и дать ему уйти. В голове внезапно что-то щелкает, и Хосок пытается ухватиться за эту мысль. Шагает в распахнутые двери, невнимательно тычет пальцем на панели и поднимает к потолку глаза, не давая вытечь скопившимся слезам. Лифт медленно закрывает двери перед его лицом, и Хосок кусает губы, потому что он не хочет и не может уехать, в последний момент подставляет руку между ними и расталкивает их в сторону, за несколько секунд поднимаясь вверх на два пролета до такой знакомой двери. Он понимает. В одну секунду он все понимает и почти задыхается от осознания. Заносит руку над плечом, чтобы постучать, и… Дверь распахивается, он почти валится вперед от неожиданности, но оказывается в крепких руках соулмейта. Тот жмется к нему, носом утыкается в чувствительное место на сгибе шеи, переходящей в плечо, и Хосок вдыхает полной грудью, прижимаясь к макушке Юнги губами. — Почти, — шепчет Юнги. — Ты сказал «почти» ничего. — Я так сказал, — согласился Хосок. — Нам нужно время, верно? — У нас есть оно, — Юнги хмурится, и Хосок натянуто улыбается в ответ. — Все время этого мира.