Мрачно-солнечные будни

«Это не проверка.» — Ну-ну, детка, не так громко. Руки даже не трясет. Его колошматило всего еще несколько минут назад, но не теперь, когда он замечает засохшую кровь под ногтями: короткими, аккуратно подпиленными буквально накануне. Хосок так старался перед сном, прикусив язык и сжимая поочередно каждый его палец — так удобнее орудовать пилкой для ногтей. Но в тот момент, когда его кулак впервые касается чужих ребер, из головы вылетает все остальное, включая собственные сбитые кулаки и то, что ему придется каким-то образом объяснять это Хосоку. За окном слышна громкая сирена, звук настолько стремный, что ноги леденеют. Юнги быстро сбрасывает с себя оцепенение и хмурится, пережидая ее завершение. «Ваши экстренные оповещательные системы объявляют о начале ежегодной Судной ночи, санкционированной правительством.» — Ты не посмеешь, — хриплый голос едва доносится до Юнги через шум и крики на улице, но ему плевать: глаза словно застилает пелена, и ему достаточно только вспомнить, через что прошел Хосок из-за этого ублюдка, и безумно хочется сжать биту еще раз. Долбануть по и без того сломанной коленной чашечке повторно, сжать зубы от полного боли крика и тихого скулежа. Юнги не был злодеем, предпочитая решать все вопросы словами, но не в этот раз. «Оружие класса четыре и ниже допускается к использованию во время Судной ночи, остальное оружие запрещено. Правительственным чиновникам без всякого ранга предоставляется иммунитет на время Судной ночи, им нельзя причинять вред.» Мужчина скулит сквозь зубы, пытаясь отползти от Юнги дальше, но тому плевать: он морщится, стараясь очистить ногти, и встряхивает рукой, когда не особо-то и получается. Чон Сухан — явно не правительственный чиновник, а бита в руке самого Юнги и на всякий случай спрятанный в рукаве джинсовки травмат явно не тянут даже на третий класс. Что ж, — хмыкает Юнги. — Ну и сука же ты, — вновь слышит он, и внезапно даже для себя тихо смеется от накативших эмоций. Он делает вперед несколько шагов, безмолвно глядя в одну точку — небольшую рану над ухом Сухана, из которой непрерывной мелкой струйкой течет кровь — так, кажется, и до необратимых последствий недалеко. Юнги надеется, что ублюдок не сдохнет. По крайней мере, до семи утра. Он грузно садится на корточки перед дрожащим от слабости Суханом. Тот кажется напуганным — глаза бегают, и для корейца выглядят комично огромными. Юнги хмурится, заметив еще одну тонкую струйку крови — уже изо рта. Сухан пытается отползти — но безуспешно с явными переломами. Или всего одним — Юнги не уверен, но, кажется, он дважды различил хруст кости. Или это был хруст деревянной ступеньки со второго этажа? — Сука, — кивает Юнги, соглашаясь с кривой усмешкой. — Ты закончил? Сухан двигает челюстью. Медленно, словно подбирая слова. Вздыхает пару раз и поднимает глаза, глядя с такой ненавистью, которая могла бы пробрать до мурашек. И Юнги правда недовольно морщится — настолько неприятен этот тип, но и уходить пока не хочется. Сухан внезапно задирает голову и резко плюет в направлении Юнги. Капля слюны задевает его джинсовку, и Юнги устало вздыхает. — Блядство, — ругается он вслух и качает головой. — Она только из химчистки. И словно нехотя пинает объемным кроссовком локоть Сухана, на который он опирается. Руку едва ли не выворачивает в другую сторону, и Сухан хнычет от боли, падая спиной на пол. «По сигналу сирены любые преступления, включая убийства, станут законными в течение двенадцати часов. Услуги полиции, пожарных и экстренной медицинской помощи будут недоступны до семи часов завтрашнего утра, когда Судная ночь завершится.» — А ты ждал, верно? — вдруг шипит Сухан, сверкая глазами. В темноте они словно светятся, и Юнги невольно вспомнил своего пса, которого по-первости шугался по ночам из-за такого же света. — Как крыса, — Сухан сплевывает кровь на светлый ворс ковра, и это со стороны выглядит так мерзко и жалко — Юнги закатывает глаза и презрительно кривится, не в силах сдержать эмоций. А потом ему становится смешно. Потому что… — Крыса? — он почти хохочет, присев на корточки рядом. — Да похуй, назови как угодно. Не знаю, зачем я вообще с тобой разговариваю — нужно было просто тебя вырубить и все, — на этих словах — он может поклясться — он словно чувствует, как бита в руке немного нагревается и словно… пульсирует, когда он сжимает ее, — но я даже поясню, хочешь? Ответа он не дожидается, но продолжает терпеливо молчать: тянется пальцами к чужому взмокшему лбу и аккуратно смахивает прилипшие пряди волос в наигранной заботе. — Так вот, — поясняет он, словно учитель недалекому ученику. — Раз уж мы с тобой тут застряли… Жил-был на свете один маленький мальчик, назовем его Хосок, — глаза Сухана сверкают, и Юнги щурится недовольно, давая понять, что не потерпит никаких вставок в свой рассказ. Сухан понятливо закрывает рот. — Хосок был очень добрым мальчиком, но вот брат у него — сплошное наказание, — Юнги вздыхает все так же театрально. — Когда Хосок пошел в школу, мир сошел с ума, и правительство страны раз в год начало разрешать все преступления на двенадцать часов. Сухан на этих словах громко болезненно всхлипывает, и Юнги кивает несколько раз — мол, и правда — кошмар же. — У Хосока и его брата были очень хорошие родители: они так усердно работали над собственным делом, что оказались убитыми в первую же Судную ночь в своем же магазинчике, конкуренция — дело такое. И остался у Хосока только старший брат, которому по странному стечению обстоятельств даже опеку над ним взять удалось. Как тебе начало моей охуенной истории? — Ублюдок… — плюет Сухан. Юнги, даже не глядя на него, грозит пальцем. — Нехорошо забегать вперед, но ты угадал — брат у Хосока оказался тем еще уродом. Мелкому было всего двенадцать, когда брат впервые оставил его одного в Судную ночь: собрался с друзьями и пошел громить все подряд, совершенно наплевав на него. — Все было не так! — орет тот, когда Юнги делает паузу. — Мне нужны были деньги, чтобы прокормить его! — Ему было двенадцать! — почти рычит Юнги. — Двенадцать лет, мать твою! Ему было страшно! — он рвано дышит, пытаясь превозмочь собственную злость, и закуривает прямо в квартире, не заботясь о пепельнице. — Что ты сделал, когда ему было шестнадцать? Сухан закусывает губу и пересаживается — перекатывается — немного боком, рука в локте заметно опухла, и это причиняет заметные неудобства. Но он продолжает молчать, вынуждая Юнги повторить вопрос. — Парень, не вынуждай меня устраивать монологи, — бесцветно бормочет он себе под нос и вздыхает, поднимая глаза к потолку. — Взял его с собой. — Прости, не расслышал, — Юнги прикладывает ладошку к уху, словно пытаясь разобрать лепет Сухана. — Взял его с собой! — Умница, — хвалит его Юнги, с размаху садясь на пол напротив и поправляя кепку. Мотает головой — ну же, продолжай! — и строит крайне внимательное выражение лица. — Я не хотел, чтобы так вышло, — рвано дышит Сухан. С каждой минутой ему все сложнее дышать, а кровь по виску течет все интенсивнее: Юнги где-то в глубине души совсем немного волнуется, что тот может отключиться, но тот продолжает, вызывая новый виток ярости — волнение утихает. — Я не думал, что он убежит. Трусишка, он не выдержал и пяти минут. Спрятался в каком-то сарае, что я должен был сделать? Мы бы оба сдохли в ту ночь, я спас ему жизнь! Под конец его вспыльчивой речи Сухан повышает голос. Он давится эмоциями, захлебываясь уверенностью в собственной правоте, и только этот факт бурлит внутри Юнги пылкой яростью. Замечая то, как вытянулось лицо Юнги, Сухан затихает. — Ты запер его. — Юнги снова косится на собственные ногти. — Подпер дверь, лишая его возможности спастись, и оставил на растерзание каким-то кровожадным ублюдкам. — Я вернулся за ним, как только стало спокойнее! — Ты хотел сказать, как только опасность миновала для тебя самого? — Я не думал, что все так сложится, — голос Сухана срывается на шепот. — И я отнес его в больницу сразу же, как только все закончилось. Юнги глубоко вздыхает. Наверное, ему никогда не удастся понять брата Хосока, не получится влезть в голову, чтобы хотя бы на секундочку представить его отношения к нему. С того момента прошло почти пять лет. «Целых пять лет, Юнги, представь, мы знакомы так долго!» Юнги отсчет ведет совсем иначе: «Уже пять лет я вижу кошмары, в которых мне снится та ночь». Он раз за разом просыпается под утро в ледяном поту, не сразу понимая, что его разбудило, и стоит взгляду упасть на съежившегося рядом Хосока, на сложенное инвалидное кресло, заброшенное на высокий шкаф после того, как в нем отпала необходимость, как внутри сковывает все смесью эмоций. Юнги больно и сложно вспоминать, как тяжело Хосоку дается реабилитация — они правда много спорят. Ему банально не хватает денег, чтобы поставить на ноги младшего, и Хосок, видя это, теряет всякое желание, лишь бы не напрягать хена. — Зачем тебе это? — устало спрашивает Хосок. — Я никто тебе, пожалуйста, перестань. Юнги нелегко приходится, но то, что переживает Хосок, раз за разом выбивает из головы все раздражение: Юнги лишь кусает губы и терпит на собственных предплечьях сжатые от боли пальцы Хосока, пока тот пытается снова встать на ноги. Сухан давится кашлем, возвращая Юнги из воспоминаний. — На нем не было живого места, — бросает он, откинув голову на стену. Все так же сидя напротив, он пытается оценить, насколько Сухан понимает его речь, слушает ли. Но почему-то считает необходимым продолжить. — Мы в больнице встретились, знаешь? я сильно порезался, и мне пришлось обратиться к хирургу, и пока ждал, меня запихнули в палату к твоему брату. Уже не в реанимацию, — он усмехается, — но туда, куда совсем не хотелось бы попасть. — Сухан приоткрывает глаза, смотрит исподлобья. Юнги разводит руки наигранно: — Мест не было, я был рад хотя бы этому. Ему было больно, хоть он и не мог мне этого сказать из-за сжатой челюсти, ему же даже таблетки дать не могли. Я никогда еще так быстро ни к кому не привязывался. — Нахрена ты мне это рассказываешь? — рычит Сухан. — Нахера ты вообще меня нашел? — Рассказать историю про маленького брошенного мальчика, — Юнги жмет плечами и тянется к бите, ручка которой теперь лежит на его колене. И встает с хрустом в затекших ногах. — Можешь поведать ее моему братцу, — Сухан сплевывает куда-то на пол кровавую слюну. — О, поверь, история, которую я расскажу ему, будет намного приятнее твоей. Кожу на пальцах стягивает совсем немного, но достаточно неприятно для того, чтобы, отплевываясь от попавшей на лицо воды, найти увлажняющий крем. Размазывая его по рукам, Юнги лениво смотрит на время — начало восьмого, а за окном невиданная для такого утра тишина. Так бывает раз в год, когда вся страна зализывает раны и приводит себя в порядок после чертовой ночи. Телефон вибрирует, но по ощущениям — громче сирены, Юнги слишком устал, и каждый шорох воспринимается в тысячу раз громче. Но ему достаточно посмотреть на экран, чтобы улыбнуться, выдохнуть и максимально спокойно начать говорить. — Хей, Хоба, — тянет он, падая в кресло. — Привет, хен! — немного нервно, но Юнги слышит улыбку в голосе Хосока. — Надеюсь, ты дома. — Да, я… — он запинается, но тут же продолжает, — я жду тебя, ты скоро? — Прости, что оставил тебя одного… — Все в порядке, — обещает Юнги доверительно. — Прости, что не смог поехать с тобой. — Ты не мог оставить работу, — Хосок понимающе хмыкает. — Я скоро буду, хорошо? Вообще-то, мог, думает Юнги. Несмотря на то, что внутри все тянет из-за того, что впервые оставил Хосока одного, зная, что однажды тому пришлось пережить. И даже не понимая, стоит ли вообще ему рассказывать о том, как прошла эта ночь для него самого. Юнги давит чувство вины вместе с бычком в пепельнице и не может не признать, что желание отомстить наконец-то улеглось, и это, пожалуй, стоит того.