Доберман

Джеймс не знает точно, сколько проходит времени, ведь его единственный ориентир во времени – маленькое окошко под потолком. Питер уходит-появляется. Уходит-появляется. И никогда не смотрит в глаза. Его мальчик выглядит так, что без боли внутри груди не взглянешь. Иногда усталость берёт своё, и Барнс засыпает прямо на стуле, просыпаясь неизвестно через сколько с саднящей спиной, ногами и руками, ведь поза, скажем прямо, не лучшая для сна. Большую часть времени он не чувствует конечностей, настолько они затекают. И всё, что ему остаётся делать – ждать, когда придёт его хозяин. Однако Питер не появляется уже три дня(?). «Доберман» вымотался, голоден и ужасно хочет в туалет. Но время, будто издеваясь над пленником, течёт мучительно медленно. Барнс открыл глаза, когда комнату заливал золотистый свет, и мужчина подумал, что он бы хотел в этот момент сидеть с мальчиком на веранде, в его ногах, и пить зелёный чай, наблюдая, как лучи солнца путаются в карамельных волосах Паркера. Джеймс откидывает голову назад. Он представляет, как мягко бы сцеловал с мягких губ мальчика вкус чая. Как провёл бы рукой по вихрям Питера, собирая в ладонь солнце. Как уткнулся бы носом в шею, вдыхая запах яблок и карамели. Баки открывает глаза. Он по прежнему в подвале. Хочется закричать во всё горло. Вырваться из оков. Сделать жизнь другой. Но он по прежнему сидит в подвале, связанный по рукам и ногам, голодный и уставший. С Питером пришёл потерянный покой. С Питером пришло нездоровое терпение. А прошло не так и много времени, всего лишь около трёх месяцев, но мальчик уже успел кардинально поменять жизнь мужчины. Поменять его самого. Дверь тихо скрипит, и Джеймс облегчённо выдыхает, пристально смотря на лестницу, где аккуратно спускается Питер с подносом. Он всё ещё не смотрит в серо-голубые глаза Барнса. Тот следит за каждым его движением, ловя слухом каждый неровный вздох, пытаясь впитать в себя слабый аромат яблок и карамели, что исходит от кожи мальчика. -Питер, – тихо говорит мужчина, наконец, ловя взгляд карих глаз в свои. В зрачках мальчика пустота на половину с болью. Там борются две стороны, и Джеймс даже не знает, что одна из – его. И не знает, что Питер всеми силами туда рвётся. С губ Паркера соскальзывает неровный выдох. Он кормит Джеймса, уводит в туалет и сажает обратно. Неожиданно смотрит в глаза пристально-пристально, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку и крапинку в радужках мужчины. Смотрит так, будто это последний раз, когда он может вот так открыто посмотреть ему в глаза. Лицо мальчика приближается, и Джеймс чувствует на своих губах соль и холод чужих. Они целуются, забывая о времени, своих ролях и сторонах, которые нужно принять. Они целуются так, будто в последний. Питер отстраняется, закусывает губу и переставляет поднос. Барнс пристально следит, как откидывается белое полотенце с «инструментов», и понимает.

Что это действительно был последний поцелуй.

Что это действительно был последний взгляд глаза в глаза.

И его сердце будто взрывается.

Мужчина улавливает хриплый шёпот «Прости меня, прошу». И мальчик подхватывает биту, стоящую около стола. Мгновенье и красный туман заволакивает подсознание и глаза. По его лицу струится кровь – удар прошёлся прямо по носу, ломая его. Дышать становится практически невозможно. Он обводит мутным взглядом лицо Питера, замечая на щеках прозрачные слёзы. -Не останавливайся, милый, - шепчут губы Баки, когда следующий удар приходится на макушку. Багрянец ручьём бежит по лбу, носу и губам, внешне разделяя лицо на две части. Пальцы Питера дрожат, когда он наносит третий удар. Внутри догорает что-то чертовски важное, что, кажется, называют душой, о которой он забывал на протяжении всего времени своей огромной жизни. Кажется, что если писать это слово на листе бумаги или на клавиатуре, оно обязательно должно засиять чистым тёплым белым светом. Но его душа клубится красно-чёрным дымом, а не белоснежным сиянием. 194 Когда Джеймс отключается, мальчик дрожит уже всем телом, пытаясь нащупать пальцами пульс. Под пальцами раздаётся слабое движение, и чужая ладонь слабо обхватывает его запястье. Паркер поднимает глаза, встречаясь взглядом с яркими на красном фоне радужками. Серо-голубой взгляд пронизывает до костей. И с глаз «Хозяина» падают капли слёз. Колени подкашиваются, и он падает на бетонный пол, кажется, расшибая колени. -Прощаю, – почти безжизненно тихо и хрипло говорит мужчина, дотягиваясь самыми кончиками пальцев до спутанных волос Питера, чуть проводя подушечками по спутанным волнам. Мальчик яростно мотает головой.

Джеймс не может. Не может. Не может его простить!

Если сам Питер не может простить себя…

С губ рвано срывается хриплое дыхание. Мальчику кажется, что сейчас они поменялись ролями – он сидит в ногах Барнса, желая сделать всё, чтобы мужчине было хорошо. Хочет исправиться. Хочет помочь. Но Демоны ликующе кричат, громче чем, когда Питер приковал Баки в подвале. Душа, внезапно ставшая белоснежно-белой рядом с «Доберманом», снова окрашивается в багряно-чёрный цвет. В груди тяжелеет, когда Питер вновь поднимает заплаканные глаза на лицо Джеймса. Чужой взгляд ласковый и добрый, будто Баки надеется, что сейчас его мальчик одумается. Но Питер не может. Хочет так, что нет сил. Но не может. Джеймс оглядывает подвал расплывчатым взглядом, отмечая, что свет снова тёпло-золотой. Такой, когда происходит что-то решающее. И дальше либо серость грозных туч, либо яркие тёплые и лёгкие лучи Солнца. И мужчина с сожалением отмечает, что решать будет совсем не он. Баки слабо улыбается. Всё его существо саднит и сквозит болью на пополам с любовью к хрупкому мальчику, который за всю свою жизнь принял столько неправильных решений. Однако мужчина не поправляет себя, что это не любовь, а лишь страшный синдром, с которым никто бы не хотел встретиться, ведь это будет обозначать неправильность своих действий и чёрствую жесткость, но у него это не так. Он думает, не принимай Питер таких решений, они бы, вероятно, никогда бы не нашли друг друга, ведь чистый Паркер никогда бы не взглянул на бездомного Джеймса, скитавшегося по грязным улицам в течении долгих лет, пронизанного безысходностью, терпким одиночеством и болью. Но его Питер не чистый. Его Питер измазан в грехах, терпких и страшных, таких, за которые ты бы очутился в аду даже без Суда, без очереди, и чужой густой крови, покрывающей его руки по самые плечи, будто дорогие женские перчатки на приёмный публичный благотворительный вечер. Его Питер – испорченный убийствами мальчик. И где-то в глубине души, Барнс рад, что его Питер не чистый. Мужчина смотрит на свою фарфоровую куклу и хочет смыть капельки своей крови с его щек, что покрывают их, как странного цвета веснушки. Только эти – не поцелуи тёплого летнего солнца, а самые настоящие – греховные. Джеймс хоть слижет их, если мальчик потребует. Но тот ничего не требует, сотрясаясь в рыданиях и задыхаясь, задушенный собственными слезами. «Доберман» хочет провести по его волосам и успокоить, сказать, что всё будет хорошо, что всё наладится, и они будут счастливы, как никогда. Но его руки связанны тугими жёсткими верёвками, а Питер уже не поверит чему-то столь простому и обнадёживающему.

Ведь они оба осознают, что «Хорошо» наступит только тогда, когда Питер поборет своих демонов.

Но они оба осознают, насколько эти демоны страшные.

194 По скулам катились слёзы, Питер лежал на спине, прямо на полу гостиной, пустым взглядом смотря в потолок. Перед глазами мелькало красное месиво – кровь Джеймса, которую он пытался оттереть с лица мужчины, когда тот вновь отключился. Пальцы тогда предательски дрожали, а тряпка постоянно выпадала из рук. Сердце грохочет в ушах, раздаваясь дрожью по телу. Мальчика, буквально, колотит, будто он стоит в жуткий холод в лёгкой летней одежде и не может сделать ни шага в сторону тепла. Будто ноги застряли в глубоком снеге и заледенели, что невозможно двигаться. Веки медленно смыкаются, заставляя погрузится в небытие.В такое, что грудная клетка начинает саднить, а сердце обливаться багряной кровью. Питер медленно забывается в собственной боли и крови его… бывшего питомца. Он медленно теряет себя в ней, как потерял столетие назад. Последней мыслю Паркера стала какая-то сопливая цитата – «Я всегда только теряю. А теперь потерял ещё и тебя» И мальчику даже почти смешно, ведь эти 10 слов описывают его так, как не смог описать ни один автор какой-нибудь статейки про Дитера. Как глупо, что современные подростки сейчас становятся мудрыми только лишь от того, что их кто-то бросил – парень, девушка или друзья. Хотя на самом деле, когда тебя бросают или предают, становится чертовски невыносимо больно. Кажется, что скоро придёт очередное время «Великой Депрессии», только с новыми технологиями, а главный удар будет нанесён подрастающему поколению. Чертовски, всё-таки глупо. А песен? Сколько сопливых песен, от которых с глаз так и начинают течь слёзы? Миллионы, на всевозможных языках, со всевозможными мотивами, всевозможных исполнителей. И книги можно туда-же кидать – сколько болезненных романов в последнее время появилось? Сколько историй, которые повторяют друг друга. Кажется, в этот раз подсознание хочет добить мальчика, показывая ему красочно-красные картинки мёртвого любимого тела. Джеймс весь в крови, и до Питера мучительно доходит, что мужчина в собственной крови. Его лицо практически не тронуто, но тело изранено настолько, что виднеются ярко-белые на этом фоне рёбра. Одна рука отсутствует, будто её выдрали с корнем – вместо неё углубление, разорванные мышцы и кусок кости. Банальное «Нет» срывается с губ, снова и снова.

Всё, что он может делать в этих снах – повторять глупое «Нет».

Будто это сможет, что-то изменить.

Мальчик открывает глаза, даже не подозревая, что прошло всего лишь двадцать четыре минуты. Он подскакивает с пола и с размаху бьёт по стене, разбивая костяшки в кровь, что стекает по тонким пальцам кривым алым ручейком. Впечатывает кулак снова, оставляя багровые разводы на обоях. И снова, что начинает жечь кончики пальцев. Снова, снова, снова. Питер рвано дышит, закрывает руками лицо и чувствует, как по запястью стекает густая жидкость. Ему хочется закричать, что такого никогда не случится, но он уже слышит смех в голове и прерывисто всхлипывает. «Лучше не стену бей, а Джеймса» - шепчет голос. И Паркер, будто в его теле кто-то другой, подхватывает окровавленную биту с пола и оказывается около Баки. Мальчик не помнит, как спустился, будто он просто стоял рядом и развернулся. Замах, и удар приходится на ровную скулу. Кровь снова появляется на тщательно очищенном лице. И Питу хочется закричать во всё горло, но тело его не слушается, ударяя ещё раз по тому же месту. Голова Барнса дёргается, но тот остаётся без сознания, будто его разум всё ещё вторит «Опасность», и мальчику невыносимо больно понимать, что «опасность» - он сам. Когда лицо Джемса снова омыто кровью, пальцы разжимаются, и бита со стуком падает на землю. Питер желает, чтобы она раскололась на две части, чтобы он больше не мог взять её в руки. Мальчик дрожит и убегает из подвала на ватных ногах, падая прямо после того, как дверь закрывается. Он сжимает свои волосы и хочет выдрать их к чёртовой матери, чтобы было больно, ведь он заслужил. Питер предаёт своего «Добермана» раз за разом, вонзая ножи прямо в сердце, один за другим, даже не удосужившись вынуть предыдущий. Он раз за разом читает надежду и боль в его глазах, умирая каждый из них от безысходности, от того, что демоны не дают ему другого выхода. И может, когда-нибудь до мальчика дойдёт, что демонам на него глубоко наплевать, они лишь издеваются и смеются над его «ошибками», заставляя Паркера искать такие запасные выходы, о которых никто и никогда бы не узнал, не будь у хрупкого мальчика грёбанных голосов в голове, что не дают покоя. Но сейчас он слишком слаб, чтобы это понять. Он истощён, морально, физически. И он вновь не замечает, как снова заходит в подвал и становится напротив бессознательного мужчины. Мальчик садится на пол, прислоняясь спиной о ноги Джеймса, и откидывает голову ему на колени. Ему просто нужно чуть-чуть времени рядом с ним, чтобы что-то понять для себя. Питер тянется и прикасается холодными пальцами до его горящей ладони. Чуть проводит, надавливает, залезает под верёвку, не замечая, как ослабляет её. Чувствуя под кожей жар чужой руки, Царство Морфея принимает его в свои объятья так, будто Питер совсем не залит чужой кровью. Тепло, будто сам Джеймс встречает его на входе и любовно-нежно обнимает. Впервые за чертовки долгое время мальчику снится не что-то, что заставит его ненавидеть себя ещё больше. Что-то, что не заставит его боятся самого себя. Они сидят на крыше дома, где бережно постелено толстое одеяло, держа в руках горячие кружки с вкусными напитками. На плечах Питера тёплый вязанный плед, а в ногах расслабился Баки, прижимаясь грудью к его животу. Мужчина будто мурчит от золотых солнечных лучей. И Паркер мягко целует его в макушку, утыкаясь носом в тёплые, пахнущие мятой волосы. Ему самому хочется урчать. Он улыбается в шелковистые пряди Джеймса и прикрывает глаза. Тепло разливается по телу, словно патока. Ему не хочется возвращаться в реальность, только если она не в точности такая. Тёплая и солнечная, укутанная в тёплый плед. Лёгкая и прозрачная, с кружкой чего-нибудь сладко-горящего в руках. Но реальность напоминает о себе шершавым серым жёстким и тяжёлым бетоном под нежными коленками. Питер тяжело открывает глаза. Просторный подвал заливает тёмно-оранжевый свет, почти красный. Тут холодно, и витает запах сырости. Его волосы кто-то нежно перебирает, нервно дыша и еле слышно всхлипывая. Мальчик оборачивается и натыкается взглядом на спокойный серо-голубой цвет. Рука Джеймса свободна, и его пальцы мягко зарываются в волнистые пряди на макушке Питера. Мужчина еле дышит из-за сломанного носа, на вдохе глотая кровь, временами приоткрывая рот, чтобы свободно впустить в лёгкие застоявшийся воздух. На его мягких, залитых кровью губах играет тёплая улыбка, такая, какая была во сне «хозяина». И на глаза мальчика накатывает влага, а в горле застревает тяжёлый комок. Парень опускает голову на колено Джеймса и пытается не заплакать, ведь он осознаёт свою слабость. Свою слабость к Джеймсу. Питер думает, что в этой вселенной им не повезло больше всего, ведь… им нельзя быть вместе. Им нельзя, даже не смотря на то, что здесь они сами вольны выбирать свою любовь. Не смотря на то, что тут их не мучают годами расставания, когда вы оба – секретные суперсолдаты. Не смотря на то, что тут они не умирают от того, что сердце пронзают шипы мака.

Им нельзя.

194 Джеймс видит, что мальчик что-то пытается принять для себя. Он вечно задумчив, но уже не столь боится смотреть в глаза мужчины, пусть и с каждым таким взглядом он начинает выглядеть побито и сломлено. Баки любуется, как его куколка медленно начинает выглядеть лучше. Пускай каждый раз Паркер шепчет, еле слышно, полное отчаянья «Прости». Он прощает. И будет прощать, даже если окажется на грани смерти из-за Питера. Ему не сложно, ведь он любит. И Джеймс никогда не будет себя поправлять, что это вовсе не любовь, а «Стокгольмский синдром». Поебать. Он любит свою фарфоровую куклу и никому не отдаст. Проходит много времени, сломанный нос зарастает, и на нём появляется небольшая горбинка и розовый шрам. Это всё напоминает затишье перед смертельной бурей, но мужчина не боится. Пусть его тело будет загребено под тоны земли, песка и обломков. Пусть ему переломает все кости. Пусть он умрёт.

Он не боится,ведь будет убит его руками.

Джеймс не знает, какой будет следующая пытка. Может Питер снова возьмётся за биту, а может голоса в его голове нашепчут более оригинальный способ убить мужчину. Всё может быть. Даже то, что мальчик отпустит его, как бы фантастически это не звучало после трёх месяцев в холодном влажном подвале с застоявшимся воздухом. Снег уже начинает таять, что обозначает приход тёплой и душистой весны с цветущим лесом под боком и оттаявшим прозрачным озером возле дома. Весна всегда нравилась Джеймсу больше всего, ведь именно это время года обозначает перерождение и начало чего-то нового. Для Питера таким временем служила красавица-осень, что приносила с собой сочные плоды, последние ласковые лучи тёплого солнца и яркие цвета, окашивающие всё вокруг. Паркер переродился именно осенью и, может, поэтому он считает эту пору временем чего-то нового. Мальчик никогда не признается об этом Джеймсу, но его жизнь поменялась именно в день его рождения, когда он взял мужчину с улицы. Дверь мягко открывается, впуская в подвал Паркера. Джеймс оборачивается на звук и видит, будто незнакомого ему, Питера. Его глаза были ни задумчивыми, ни наполненными болью. Они были леденяще-безэмоциональными, такими, что кровь в венах холодилась, а по спине шли неприятные мурашки, совсем не такие, которые появляются от сладко-тёплого чувства где-то в животе. Но мужчина тепло смотрит в глаза его личного Жнеца и приподнимает уголки губ в приветственной улыбке. Ответной не следует, что заставляет Баки занервничать ещё сильнее. Питер двигается грациозно, хищно, будто дикое животное выследило лань. Подходит стремительно. И Барнс, наблюдая за его передвижением, совсем не замечает, как под кожу проскальзывает тонкая игла. Глаза застилает спасающая темнота. Джеймс открывает слипающиеся веки, и картина мира, буквально, переворачивается вверх ногами. Он висит головой вниз над глубокой старой раковиной, наполненной желтоватой от ржавчины водой. Его волосы едва касаются беспокойной глади, и мужчина напугано смотрит на стоящего напротив него Питера. Его выражение лица спокойное и безэмоциональное, которое никогда не было на его симпатичной мордашке. Голова Паркера, на его собственное удивление, пуста от мыслей и эмоций. Будто демоны ушли, прихватив с собой что-то важное, как эмоции. Только парню кажется, что они забрали не только их, ведь в грудной клетке будто зияющая дыра, уходящая в глубь чёрной пустоты. Может виной тому служит то огромное количество алкоголя, которое он вливал в себя на протяжении недели. Он, по правде говоря, никогда не любил алкоголь и считал его вкус противным, но после первой рюмки, кажется, водки голоса начали становиться всё тише и тише, после вообще сходя на нет. И Питер вошёл во вкус. Но он не знает, почему в его голове после того, как всё затихло, билась одна единственная мысль – убить Джеймса. Она прямо таки не могла выйти у него из головы, сколько он не пытался думать о другом, сколько не заливал в себя дорогое виски. В голове только это и ничего другого. Она бьётся о череп, словно запертая в клетку птица, пытаясь выбраться и осуществится. А дверь, видимо, была не так и сильно закрыта, ведь пташка вырвалась, а дверка распахнулась, ударяясь об корпус с громким звоном. И вот Питер здесь, стоит напротив одного из самых важных самого важного человека в его жизни, крутя в руках острое лезвие ножа. Он смотрит в испуганные глаза Джеймса и пытается понять, куда исчезли всё мысли и чувства. Ему кажется, что сейчас он без колебаний загонит остриё в грудь мужчины, окрашивая его торс, шею, лицо и воду под ним в кровавый оттенок. Паркер слегка ослабляет верёвку, позволяя Баки по губы погрузится в холодную воду. Мужские плечи трясёт, а из-под глади всплывают пузыри кислорода. Рот Джеймса открывается в хриплом спасительном дыхании. И Питер ещё ослабляет верёвку. Проходит около двадцати секунд, когда мальчик закрепляет верёвку в исходное положение. Барнс тяжело дышит, кашляя и выплёвывая изо рта ржавую воду. Его глаза открыты и всё так же преданно-влюблённо смотрят в самую душу своего мучителя. В груди будто раздаётся звон бьющегося стекла и становится невыносимо больно, ведь Питер его предал. Предал его любовь. Но… он всё ещё готов простить его и принять своё поражение. Верёвка вновь ослабляется, и глаза жжёт грязная влага, заставляя поскорее закрыть веки. Джеймс пытается не упустить остатки кислорода в лёгких и задерживает дыхание. Грудь горит недостатком воздуха. Он поднимается вверх. Дышит, жадно глотая воздух. Погружается снова. И снова. И снова. Кажется, что это происходит уже несколько часов, и сознание мужчины даёт сбой, погружая разум во тьму. Мужчина отключается. Питер оглядывает Джеймса и хмыкает. С особым старанием вновь сажает на стул, привязывая ноги и руки крепкими узлами. Проверяет, на всякий случай, пульс удивительно ровными пальцами. Садится на стол напротив и ждёт, когда очнётся мужчина от спокойного небытия. Питер тянется к верхнему ящику, берёт из него обычный строительный молоток и крутит холодный инструмент в руках. Нож позабыт около раковины, так будет интереснее. И, пожалуй, больнее. Проходит около двадцати скучных минут, во время которых Паркер то поглядывает на Джеймса, то на руки, крепко сжимающие молоток. Мужчина открывает отяжелевшие веки и мутным взглядом смотрит в глаза мальчика. Питер, заметив, что Барнс, наконец, очнулся, соскальзывает со стола и подходит ближе. Что-то внутри головы говорит, что сейчас будет конец. Чему или кому, что-то в голове не говорит.

Но Питер понимает, что это будет конец всего.Конец Джеймса, конец их, конец самого Питера.

Ведь Баки – продолжение мальчика.

Хочется спросить у мужчины напоследок, что он сейчас хочет. И тот, будто читая его мысли, хрипло простит: -Питер, поцелуй меня, – совсем тихо, шёпотом. Совсем грустно, разбито. И парень наклоняется и накрывает губы мужчины своими. Невинно, будто в первый раз, просто прижимаясь. Но так больно, будто поцелуй последний. Хотя… это и есть последний поцелуй. На прощание. Питер отстраняется и бросает взгляд в чужие глаза. Взгляд Джеймса совершенно не меняется, даже не смотря на то, что тот знает, кто является его Жнецом. Его неправильно-любимый Питер. Его радушный хозяин. Тот, кто его подобрал и подарил полгода в какой-никакой, но любви. И становится жутко больно от факта того, что это были лишь полгода. Баки чувствует себя пусто. Очень пусто. Будто Питер одним лишь поцелуем выбрал из него все чувства, оставляя лишь тяготящую боль и безответную любовь. Как всё глупо получилось, а казалось романтической историей с хорошим финалом, когда они состарятся, будут в креслах-качалках смотреть на спокойное озеро и любить друг друга до самой смерти, которая будет в один день. Как в сказке. Но это не сказка и даже не романтическая история. Это жестокая реальность, что бьёт чем-то тяжёлым под дых и оставляет на произвол судьбы. Питер ведёт кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Джеймса и резко замахивается молотком, ударяя по костяшкам. Из губ мужчины вырывается тихий стон боли. Кожа горит прикосновениями вечно холодных пальцев мальчика, будто это они распространяют тягучую боль, а не удар тяжёлого инструмента. Больно. В руке. В груди. В душе. Баки морщится и пытается чуть пошевелить пальцами, но действие отдаётся болью. Питер внимательно смотрит в глаза мужчины, видя, как любовь к нему быстро смешивается в одну субстанцию. В душе, будто вспышка бело-жёлтого света, но мгновенье и всё вновь погружается во тьму. Следующий удар приходится прямо на пальцы – безымянный и средний. Хруст, и Джеймс вовсе не чувствует их, даже пошевелить не пытается – отдастся болью до самого локтя. Если и случится чудо, то этой рукой он больше пользоваться не сможет. Но чудо то не случится. Ещё удар на середину ладони. Снова хруст. Ещё, хруст. Баки уже не может сказать, сколько было ударов, но его рука расквашена в кровавое месиво, из которого торчат переломанные кости. Сознание начинает мутнеть от боли, но пока спасительная темнота не принимает к себе, будто она дожидается чего-то другого. Питер на мгновенье уходит и возвращается, держа в руке уже нож. Джеймс знает, что именно это лезвие, если постараться, сможет отрубить и руку. Но Паркер подносит лезвие к раздробленным костяшкам и ковыряет их ножом, вырывая из ослабших мышц осколки кости. Кидает их прямо на пол. Джеймс наблюдает около сорока минут, как мальчик играет в археолога. По истечению какого-то таймера в голове мальчика, он кладёт нож на столик и снова подхватывает молоток. Ступает ближе, прямо по багряной луже на полу, что накапала из раскуроченной руки Джеймса. Новый удар приходится прямо на запястье. Мужчина думает, что Питер хочет лишить его руки, а уже потом по-быстрому избавиться. Вместе с помутневшим сознанием начинает мутнеть взгляд. Веки вновь тяжелеют, и Барнс не противится, закрывая глаза. Он вновь отключается. Или умирает? Он не знает, ведь перед глазами стоит чёрное полотно, куда не повернись. Здесь спокойно и тихо, хочется заснуть глубоким сном и проснуться, когда разольётся золотистый свет. Питер отвлекается от раздробления запястья мужчины, когда перестаёт слышать его дыхание. Он с ужасом смотрит на расслабленное и спокойное лицо Джеймса. И эмоции возвращаются одновременно, ударяя по сознанию тем самым молотком, которым он пытал Барнса. Дыхание спирает, и мальчику кажется, что такого не бывает, что они в книге. Но это реальность. Питер пытается как можно быстрее отвязать Джеймса от злосчастного стула, на котором должен был сидеть кто угодно, но не Барнс. Верёвки едва не рвутся от напора парня. Паркер перемещает тело мужчины на пол и мечется по комнате, пытаясь найти что-нибудь, чем можно перекрыть кровоток и спасти… спасти своего Добермана! Паркер натыкается на жгуты на столе и подхватывает их. Садится около Джеймса, обвивает его предплечье тонкой полоской пластика и пытается вдеть кончик в кольцо, чтобы закрепить. Пальцы снова дрожат, но Питер таки закрепляет жгут и прислоняется ухом к груди мужчины, попутно дотягиваясь руками до целой руки. Пытается уловить звук или движение сердца.

Он не может. Не хочет его потерять! Только не его!

Слух улавливает тихий «тук», что быстро отдаётся под пальцами. И Питер облегчённо вздыхает, с глаз соскальзывает соль. Джеймса нужно срочно доставить в больницу, даже если его упекут за решётку, мальчик не может его так оставить. 194 Его взгляд пустой и переполнен болью. Он сидит на стуле в коридоре, пропахшем лекарствами и смертью. Питер нагло наврал персоналу, сказав, что нашёл Джеймса на улице уже таким. Что, вероятно, этот мужчина бездомный. И ему поверили, ведь мужчина просидел три месяца в подвале, так что ни о какой гигиене и презентабельном виде никто и не говорил. Подозрений нет, хотя Паркер готов и сесть в тюрьму за всё, что сделал с Барнсом за эти четыре кровавых часа в холодном, залитым кровью подвале. -Мистер Паркер, – позвала его медсестра, выходя из палаты с Джеймсом, – Состояние мужчины стабильно. Вы можете идти. Если вы захотите его посетить, приходите в промежуток между четырьмя и шестью часами дня. Питер кивнул и еле заставил себя встать. Он не помнит, как едет домой, явно превышая скорость. Как заходит в дом. Как входит в комнату Джеймса. Как уваливается на кровать. Он находит себя рыдающим в его постели, прижимая к себе подушку, едва пахнущую мужчиной. Как он мог?! Питер едва не потерял своего питомца! Рыдания не отпускают его ни через час, ни через четыре. В два часа ночи Питеру уже просто нечем плакать – слёзы, будто кончились. Мальчик приоткрывает глаза, чувствуя сильную усталость. И Питер не замечает, как засыпает. 194 Дверь поддаётся его руке, и Паркер входит в палату, сразу цепляясь взглядом за мужчину. Тот не спит и немного отстранённо с болью смотрит в ответ. Питер просит сестру немного времени наедине, и та, кивнув, плотно закрывает за собой дверь. Мальчик мнётся около входа и упирается взглядом в пол. -Питер, – окликает его мужчина, – Иди сюда… И мальчик срывается с места, практически прыгая в объятья Джеймса. Горько шепчет на ухо «Прости», прижимаясь ближе, не сдерживая слёзы. Мужчина прижимает целой рукой сильнее. Что-то успокаивающе шепчет, поглаживая по спине. В груди Джеймс разливается счастье и тепло. Пускай он едва не умер от потери крови, пускай это сделал Питер. Он счастливый и радостно понимает, что любовь вовсе не такая безнадёжная. Это разве финал? Такой счастливый и тёплый? Баки не верится в это настолько, что кажется, что сейчас он вновь проснётся в холодном подвале, залитый собственной кровью. Но ничего не происходит, а он продолжает прижимать хрупкое тельце к себе. -Операция через несколько часов, – говорит мужчина, когда Питер, вроде, удобно устраивается на стуле около кровати. Мальчик вопросительно смотрит на Джеймса, и тот продолжает: – Мне будут ампутировать руку. Ты буквально не оставил ей шанса. От середины запястья нет живого места, постоянно кровоточит, а кости всмятку. Питер впервые слышит, чтобы Баки так часто говорил, ведь обычно безумолку болтает именно он. Мальчик стыдливо опускает глаза в пол, пытаясь что-нибудь придумать. В голову просится только одно имя – Тони Старк. Лучший друг его погибшего отца. Один из самых известных людей в мире. Гений-физик-механик. Он точно что-нибудь должен придумать, да? Как только Барнс выпишется из больницы, они обязательно поедут к нему. -Прости, – вновь говорит мальчик. И ему действительно жаль. Он хочет извиняться каждую секунду, ведь простить его Джеймс не может. Чуть ли права не имеет, а поэтому Питер примет всё, что он скажет. -Питер, я тебя и не обвинял, – мягко с тёплой улыбкой говорит мужчина. Да, он принимает, что его предали. Да, он знает, сколько боли ему принёс этот недо-роман. Но всё же, это роман, так? И он всё равно любит его. На все двести процентов любит этого спятившего мальчишку. Джеймс манит его к себе и мягко прикасается к прохладным мальчишеским губам своими, обхватывая правой рукой за шею, притягивая ближе. Чуть отодвигается и горячо шепчет в губы столь долго ожидаемый ответ: «Я тебя тоже люблю, куколка» Время не имеет больше значения, но их прерывает медсестра, невозмутимо говоря, что время приёмов окончено. Мальчик отстраняется, покрываясь невинным румянцем, и говорит Джеймсу, что заедет завтра. Мужчина кивает и улыбается на последок мягко, любяще и согревающе.

Питер не прощает себя.

194 Питер старается приходить ежедневно, перебарывая в себе раскаянье и жгучую боль, что течёт кровью по телу. Ему сложно спать и есть. Он медленно погружается в апатию, не забывая ни единого момента того, как чуть не отправил Джеймса перерождаться. Его мутные от боли глаза, сбитое дыхание, дрожащие плечи и преданный взгляд, который, как забавно, предали. Всё это появляется в каждом кошмаре, что мучают мальчика. В подвал с каждым днем всё страшнее заходить. На полу всё так же располагается лужа крови. На подлокотниках стула ошмётки верёвки с багряными разводами. На столе окроплённые кровью молоток и нож. Всё это пугает Питера не столько видом, сколько воспоминаниями и виной. Ведь, будем честны, никто не сможет забыть причинённую любимому боль, ведь так? Даже если вы перестанете винить себя, что-то в глубине души всё равно останется в тугом комке, который вы не сможете распутать. Вот и Паркер не мог. Каждый день он извинялся, за что получал повеселевшую улыбку и одинаковые слова. Ему будто хотелось, чтобы Джеймс накричал на него, выгнал из палаты и сказал никогда не возвращаться. Но мужчина не делал этого. Лишь крепко обнимал здоровой рукой и шептал что-то тёплое. Сегодня у Джеймса операция. С сегодняшнего дня у него уже не будет ладони и половины запястья, ведь излечить и срастить такую травму практически невозможно. Так что ампутация – единственное лёгкое решение. Питер не смог бы сегодня попасть в больницу, ведь Джеймсу нужен сегодня покой. Мальчик лежит на кровати и пустым взглядом сверлит потолок. Ему нечем занять себя днём, ведь в это время он сидит у Барнса в палате, наслаждаясь всеми минутами в его присутствии. С ним было тепло и счастливо, пусть и от вины тянуло в груди. Но так было лучше, чем проводить время в пустом доме в полном одиночестве. Быть может, если бы это было полгода назад, он бы не заморачиваясь уехал искать жертв. Но теперь чужая жизнь – запретное, которое ни за что нельзя трогать испачканным в крови руками. Усталость накапливалась чертовски быстро, с его пробуждения прошло всего три часа, но он уже чувствует сонливость. Хотя, удивляться тут особенно нечему – он нормально не спал уже чёрт знает, сколько времени. Просто вливал в себя кофе и ходил по делам или к Джеймсу. Питер поднялся и пошёл на кухню – да, за кофе. Аккуратно спустился вниз по лестнице, проходя в гостиную, соединённую с кухней. Кружка обжигала кожу ладоней, когда Питер сидел на предпоследней ступеньке лестницы и пропадал в воспоминаниях. Ведь полгода назад он сидел тут и плакал от противоречивых эмоций, а Баки прибежал и успокаивал. Лучше бы он тогда послал демонов в неизведанные края и спокойно бы жил с Джеймсом, не пытаясь его угробить и не лишив его части руки. Когда мальчик «очнулся», кружка была чуть тёплой. Почесал щёку и взлохматил волосы. -Боже, – еле слышно прошептал Питер, утыкаясь лбом в колено. Мягко и слабо улыбнулся, будто чувствуя горячие руки на коже. 194 Питер захлопнул за собой дверь машины, и с другой стороны раздался такой же звук. Мальчик кинул взгляд на мужчину и виновато улыбнулся. Рукав толстовки Джеймса свисал на середине запястья. Рука была перебинтована, временами кровоточа, из-за чего рукав был слегка окрашен в багровый цвет. Баки переплёл их пальцы, отвлекая от тяготящих мыслей. Питер смотрит в голубые глаза, и мужчина наклоняется, прикасаясь к сухим губам мальчика своими. -Баки – шепчет в его губы Паркер, чуть отстраняясь – Ты… продолжишь быть моим верным доберманом? Баки усмехается, выдыхает «Конечно» и целует уже по-другому. Собственнически, властно, но всё так же нежно. Конечно, он будет псом своей фарфоровой куклы, как по-другому? Пускай Питер лишил его руки. Пускай, что-то внутри Барнса оборвалось и разбилось со страшным звоном. У них будет время склеить и починить всё, что сломали. Ведь Джеймс знает, что мальчику тоже чертовски больно, и винить он будет себя до конца дней. Питер никогда не сможет простить себя, но его уже простил Джеймс. Куда уж лучше то? Баки усмехается в макушку мальчика, думая, что ещё будет куда…