Холодные камни Арнора // Кузнец

* * * – То есть это сделал ты? – простой рассказ Бердира никак не связывался у наследника с той реальностью, в которой он вырос. – Сейчас?! – Лет девяносто назад, – пожал плечами Арассуил, не очень понимая, «сейчас» это или нет. – Девяносто! Да понимаешь ли ты, что я, как еще мальчишкой впервые этот дом заметил, удивлялся, откуда в простой кузнице – Вингилот! Я думал, это когда-то был дом знатного человека, потом лорд разорился, потом… – Тогда твой лорд должен был жить до Остогера, – заметил Арассуил. – Две тысячи лет решетке? Я высокого мнения о металле мастера Даннира, но столько, боюсь, он не продержится. – Перестань. «Остогера» я тогда еще не читал. Я о другом. Пойми, это одно из самых ярких чувств детства: вот ты едешь из города и знаешь – сейчас будет дом с Вингилотом. И заранее, еще от ворот Второго яруса, ждешь, высматриваешь, когда же, когда… и вот он, и радостно так на душе! А когда возвращаешься домой, то он тебя встречает одним из первых. Арассуил промолчал, растроганный. – Я и сейчас, – продолжал Берегонд, – как мимо еду, непременно на него смотрю.

Искры прошлого

Заказа из Седьмого яруса Даннир никак не ожидал. Переполошенный известием, что ему завтра надо явиться к господину Мантору, чтобы увидеть окна, которые следует украсить, кузнец стал переворашивать сундуки с одеждой не хуже, чем Исфин перед праздником: это слишком ярко, это слишком просто, это одно с другим не смотрится. …а Бердир, небось, дрыхнет в своей берлоге, и хорошо ж ему спится! завтра наденет свой единственный наряд, в котором куда угодно пойти прилично – и всё тут. А сам ты вроде и не девица с кучей шмотья, но поди же – чем больше тряпья, тем труднее выбор. К слову, тот чулан, что Даннир звал берлогой, давно уже был обихожен: хозяйских вещей там не осталось, стоял стол для работы, светильники, стул по росту северянину (Даннир специально заказывал его); на кровати – хорошо набитый матрас, белье из хозяйских сундуков. И ведь не лорду всё это досталось – художнику. Поэтому на самом деле завтра смотреть окна идет Бердир, а мастер-кузнец – так, только сделку заключать. И ведь не боится он Седьмого яруса! – вчера, как посланец пришел, наш медведь угукнул, как при обычном заказе, и всё. Насколько ж ты знатный, чудо лесное? Лучше не думать. Кузнец с его подмастерьем (Бердир держался строго на шаг позади, чтобы не спутали, кто есть кто) сначала блуждали в лабиринтах северной части Цитадели, потом вошли в дом с башенкой – и наконец оказались на самом его верху. Здесь не было гула каменного города, здесь в окнах было небо. Три высоких окна. Если подойти к ним вплотную, то можно увидеть дали Анориена, но Арассуил сейчас не хотел смотреть на Гондор. Он стоял у двери и напряженно вглядывался в небо. …созданный ими Вингилот прекрасен, но Морвен права: нужно закрывать ставни, чтобы увидеть работу во всей красе. Ты и без Морвен это знаешь, тебе больно сквозь Звезду видеть улицу, и если Арассуил сын Арахада убежден, что это правильно, что о Свете надо говорить с простыми людьми, то странный кузнец-художник с тоской вспоминает решетку на доске и ждет холодов, когда новые ставни, покрытые золотистым лаком, станут фоном для кованого рисунка. Зато здесь! Мог ли ты мечтать включить в свои узоры творения самого Владыки Манвэ! Кристальная голубизна, легкие облака, летние восходы и закаты, зимние суровые тучи – всё это часть твоего будущего труда, и если можно в кованом узоре воплотить радость и ночной ветер, то что можно сделать здесь, в сотворчестве с величайшим из Владык Арды?! Остогер, твой далекий предок, осмелился творить вместе с Ауле. Тебе судьба предложила большее. – Корабли Исилдура и Анариона, – произнес Арассуил. Пять кораблей, плывущих на восток. Кровавые отблески закатов в левом окне станут частью рисунка – образом погибшего Нуменора, лучи солнца, почти не появляющегося в северных окнах, станут светом надежды… особенно прекрасна работа будет зимой, когда настоящая буря сольется с кованой… да уж, сольется! пол дождем зальет! но ведь эта комната не жилая, а чтобы увидеть, как оживет узор, можно потерпеть холод и дождь. – Корабли? – переспросил лорд Мантор. – Нет, корабли – исключено, корабль у вас, и повтор – это просто неприлично. Бердир попытался объяснить, что все решетки, что они делали раньше, больше похожи друг на друга, чем Вингилот на корабли сыновей Элендила, – но убеждать Мантора было бесполезно. Что угодно, но другое. Беседу немедленно подхватил и перехватил Даннир, испугавшийся потерять бесценного заказчика, они с лордом Мантором обсуждали, приходили к соглашению… …Арассуил глядел на эти три окна и видел то, что могло бы стать его лучшей работой. То, что он никогда не создаст. В первом окне – корабли сыновей Элендила. Почти рядом, но всё таки флагман Исилдура чуть впереди. Огромные, не скорлупка Вингилота, а грозные многомачтовые махины, каждая из которых везла не менее тысячи человек, а флагман* еще и Камень Эреха. Эти плавучие крепости закрывали от бури остальные три корабля – два во втором окне, довольно сильно отстоящие друг от друга, и последний в третьем. Кованые корабли плыли сквозь небесные волны, Бердир смотрел на них – и сжимал губы. Если он заговорит, то Даннир и лорд Мантор услышат его слезы. А вот этого он допустить никак не мог. * * * – Слушай, это же замечательная идея! Я хочу такую решетку! Арассуил не ответил. – Нет, Бердир, я серьезно! К балрогам Мантора, сам глупец, что отказался. Сделать такое в башне Наместников… а то и вообще – во дворце! Почему нет, что, мы не имеем право ничего во дворце менять, что ли? Северянин нахмурился. – Ты нарисуй это, Бердир! Я найду мастеров, которые смогут и увеличить, и выковать. Есть же такие мастера в Гондоре, не вы одни с Данниром были способны чудеса творить! И северные окна подберем, так, чтобы только небо и ничего больше. Нарисуй! – Пойду дров принесу, – сказал Арассуил. – Очаг почти прогорел. Берегонд стоял перед ним, как мальчишкой перед своим первым командиром, – восхищенный и робеющий. Государь принес дров, переложил огонь, остальные поленья рядом – подсушить. Сидел, молчал, глядя на разгорающееся пламя. Стало светло и жарко. – Знаешь, – сказал северянин мягким, очень мягким тоном, искупая им смысл ответа, – не выйдет. Я не рисовал девяносто лет. У меня руки всё забыли. Теперь молчал Берегонд. – Всем известно, как музыкант теряет мастерство, если не играет. Так вот, художник тоже. Я за те годы разрисовался так, что на свои ранние работы смотреть не мог. Рисовал уже просто, для себя: есть мысль – схватил бумагу и перо, станет это решеткой, не станет – неважно. – И ты так и не нарисовал те корабли?! – Нет. Их я знал наизусть, до каждого завитка волны. Зарисовывать надо промелькнувшее, чтобы не потерять. А их… незачем. – Но если ты их знаешь наизусть..! – Посмотри на мои руки, Берегонд. На арфе играть – иногда играю. На простенькой, чтобы не стыдно было. А рисовать я не рисовал, как попрощался с Данниром. В наших лесах это незачем, а в Ривенделле и без меня красот хватает. – Послушай, – решительно сказал гондорец, – я уверен, что ты всё вспомнишь. Не с первого раза, да. Но времени у нас много, нам еще ждать и ждать зерна! Просто надо перестать бо… Он осекся, сообразив, что говорить это невежливо. – Бояться? – закончил за него Бердир. – Я не боюсь. Я просто знаю: я не нарисую так, как в молодости. Да, если с завтра рисовать каждый день – что-то восстановится, я сделаю эти корабли, тебе понравится, другим тоже… и я один буду знать, насколько это далеко от той моей мечты. Молчание. – Прости, Берегонд. Но или безупречно – или никак. – Ты жесток, государь. – И государем меня звать не нужно. Еще сболтнешь при посторонних. Берегонд молча кивнул. – Да не грусти ты так! – решительно сменил тон северянин. – Сам же сказал: в Гондоре есть мастера, способные творить чудеса. Правильно сказал. Вот и творите! Идею я тебе подарил, дальше сами.

Искры прошлого

Мантору сделали что-то лесное и невероятно сложное. Бердир добросовестно вырисовывал все узоры из ветвей и листьев, оленя, которого не сразу найдешь, какую-то белку… перенес на доски, ковали, как Вингилот, примеряя каждую полосу металла к рисунку, смотреть незаконченное Даннир снова не пускал никого, зато потом на целую неделю открыл двери кузницы, прежде чем их творение увезли в Цитадель. Всё это время северянин был спокоен, совершенно как обычно. Но когда мастер отделил ему весьма солидную кучку серебра, сказал: – Не возьму. Девай куда хочешь. Вон, Исфин на приданое отдай. И ушел к себе. …каких сил ему стоило не разнести собственную работу кувалдой? Справили свадьбу, но в кузнице она почти ничего не изменила: Хадор по-прежнему жил у мастера. Когда пойдут дети, здесь станет тесновато… но до этого пока есть время. Шли заказы, шли годы, всё было благополучно, не считая бед Исфин: первого ребенка не удалось доносить, второй умер маленьким. Родилась девочка, и Морвен потребовала назвать ее Йорет – Старухой – чтобы это имя обеспечило ей долгую жизнь. В имени ли было дело или нет, но тревожиться за малышку вроде бы не стоило. Подмастерье, сменивший Гельмира, был тем еще молчуном (за что, собственно, и был предпочтен Данниром среди прочих), и мастер не без оснований подозревал, что и его самого северянин выбрал вот ровно за это качество. Кузниц в Первом ярусе много, кузницы есть и на Пеленноре, и во Втором… почему Бердир вошел именно в эту? Иногда, обихаживая проезжих купцов (несмотря на все заказы и нынешние огромные деньги, медведь не бросал своего самого первого занятия), он перекидывался парой слов с охранниками – тоже северянами. Знакомые? родственники? годами ходят от Тарбада и обратно, каждую кузницу знают наизусть. Что ж, если он прав в своих догадках, он будет делать то же, что и все годы, – помалкивать. Лорион очень хотел их решетку. И предлагал за нее отличные деньги. Всё было бы прекрасно, если бы не одна сложность: дом его был в Пеларгире. Первое, что он предложил: заплатить за рисунок, а выкуют ему уже на месте другие. Бердир на него этак посмотрел… хорошо посмотрел, металл таким взглядом плющить можно, кувалда не нужна. Даннир был очень благодарен ему за этот взгляд. Выковать тут и везти туда – идея не из лучших: мучение и удорожит вещь не пойми как. Тогда Лорион осторожно заговорил, что, может быть, кто-то из мастеров… – Подумаем, – ответил Даннир. И вечером спросил Морвен: – Ну что, отпустим дочку в Пеларгир? Насовсем? – Это как?! – не понял Хадор. – Сколько раз повторять: не с тобой разговариваю! – Нет, ты объясни, что задумал! – вспугнутой курицей заполошилась Морвен. – Что объяснять? Те рисунки, что мы здесь отработали, нам разве что внукам на память оставить. А в Пеларгире их с руками оторвут… и да, Хадор, следи, чтобы не оторвали. Найдутся желающие просто рисунок купить! – Да что я, враг себе, что ли?! – обиженно ответил зять, решив, что на сей раз ему говорить уже дозволено. – Ну вот. Бердир этому умнику нарисует по заказу, ты бери Исфин и Йорет, бери все отработанные узоры… – Я ему еще нарисую, – произнес северянин. Вот уж его право перебивать мастера было неоспоримо. – А если так, то считай, что приданое Исфин стало вдвое больше, – подхватил Даннир, будто не был удивлен этим внезапным подарком. – Когда же им ехать? – охнула Морвен. – С Лорионом обсудим. На следующий день горн в кузнице вообще не разожгли: Даннир ушел вдохновенно торговаться с Лорионом о цене переезда, жилья на первое время и прочих заботах, которые поручать молодому мастеру Хадору пока не стоит; заодно кузнецу надо было побыстрее найти нового подмастерья, у которого к главному достоинству всё же должно прилагаться хоть какое, но умение ковать. Ошалевший Хадор пытался заниматься сборами, Исфин и Морвен целеустремленно и неутомимо предавались переживаниям. Бердир не выходил с утра. Все понимали: рисует. Он перебирал свои эскизы, решая, что Хадору по силам сделать самому, что нет… но ведь выросло же мастерство парня за эти годы, сейчас не сможет – потом осилит. Между стремительным наброском и готовым рисунком для решетки разница огромна, поэтому снабдить Хадора еще хотя бы дюжиной рисунков – труд не меньше, чем целый день молотом махать, и молотом, пожалуй, легче, а тут выжат до последней капельки сил, хоть подковы куй на отдых… От волнений семья перешла к настоящим сборам, а Бердир обнаружил, что у него не столько доводятся до ума старые зарисовки, сколько придумывается новое. Отвлекался он дважды в день – на еду. Как-то вечером Даннир, тоже уже мечтающий о спасительном молоте, с которым отдохнешь от сборов, вышел во двор. Первые звезды, прохлада… хорошо. А из берлоги слышится тихое пение. Мастер вслушался, потом быстро ушел в дом, и скоро вернулся с Морвен. Шли на цыпочках, словно и не по собственному двору. Замерли у жилища Бердира. Тот пел очень тихо, но слова разобрать было можно. Они были странными, переплетались, как линии в его узорах, и вроде не поймешь, что это, а вроде и не надо тебе этого понимать: просто любуйся, просто слушай: В тишину Ты войдешь, как в волну, ты задень, как струну - Только звон От людей утаён: не звучит небосклон Ни о чем. Лишь лучом как мечом рассечен. Где пути, Где найти, обойти, превзойти? Нет их мне Ни на дне, меж камней, ни во сне. Только в даль, Только в дар, только так - угадай. Только в тишь, Но услышь - утаишь, промолчишь. Только серый рассвет, Только грез легкий след, только прошлого нет. – Ох, – сказала Морвен. – Какой же он легкий, вот просто как эльфы из его историй: кажется, пройдет по травинкам, а они не склонятся. – То-то и оно, – шепотом ответил Даннир. – Легкий как эльфы, это ты верно говоришь. * * * – А что было дальше? – спросил Берегонд. – Да ничего особенного. Хадор и Исфин уехали, сколько-то известий от них мы потом получили – устроились благополучно, уже через год собственный дом купили. – А ты? – А что я? Знаешь, у наших кузнецов есть присловье: Манвэ велел всем радоваться и ликовать, так ваниары решили радоваться, а нолдоры – ковать. А я не нолдор, я и ковал, и радовался. Берегонд улыбнулся. Шутки арнорских кузнецов были для него свежими. – Хальмира учил, – продолжал Бердир. – В основном бесполезному для кузнеца. Но Даннир не возражал, а парень горел узнать больше. – Жив ли он сейчас? – думал вслух Берегонд. – Если и жив, то древний старик, за сто. Но скорее нет. Не тянут столько в Первом ярусе. Что мне о нем передавали, так что он после смерти отца работал еще по моим рисункам, говорил – отцовы. Ну а потом Гондору стало не до узорных решеток, это ты лучше моего знаешь. – Да, это знаю.