secret dreams

      С того забавного случая прошло несколько дней. И если Каминари держался особняком от тех событий, никак о них не вспоминая, то Бакуго не просто вздрагивал при одном упоминании этого желтоволосого придурка, он даже о том вечере вспоминать не хотел и уж точно не считал его забавным.       Это. Был. Пиздец.       В голове Бакуго, в основном. Мало того, что он не спал ночами и упорно сдерживал своё желание пойти к морю даже просто потренироваться или освежиться. Он избегал море, а море его в лице Каминари преследовало.       От Денки всегда пахло морем. И как Бакуго мог этого не замечать раньше? Но он понял только сейчас, что от этого электрического придурка несёт солью за версту. И, боже, блядь, как же этот запах заводит!       Это просто пиздец. Бакуго нихрена не мог сдержать себя, сильнее злясь и всё чаще заглядываясь в насмешливые золотистые глаза… золотистые, прямо как русалочий хвост, отливающий в свете луны и сверкающий… Нет! Сука, нет! Бакуго так старался не думать об этом, не рисовать картинок… а потом снова возвращался к идиотским идеям, что это всё было бредом, что это было галлюцинацией, хренью неведомой, — но точно не его давней фантазией, воплощённой в жизнь.       Каминари смотрел на Бакуго всегда. Минимум всегда, когда тот смотрел на него.       Каминари знал.       Он, блядь, точно всё знал. А если и не знал, то… да сука, он застал Бакуго, дрочащим ночью на пляже. Значит, наверняка все либо уже знают, либо скоро узнают про эту ужасно постыдную ситуацию. И пиздец всему. Не то чтобы Бакуго хоть сколько-то ебало мнение его одноклассников, однако если вдруг это дерьмо доползёт до учителей…

***

      А дни тянулись. А до конца «отпуска» оставалась какая-то жалкая неделя. И, как ни странно, никто ещё не ржал над Бакуго за его спиной… или он просто этого не замечал.       На него не обращали внимания больше обычного. Все — не обращали. Но не Каминари. Он всегда был в зоне видимости: забегал в номер, чтобы с Киришимой позадротить в приставку, вытащить того в ближайший торговый центр или… на пляж.       Он звал Киришиму на пляж. Каминари-русалка. Каминари+пляж…       Блядство.       Бакуго от одной мысли об этом сходил с ума и краснел как школьница, впервые увидевшая настоящий хер. И ведь действительно — школьник. И действительно — впервые. Только не настоящий хер, а настоящую русалку. Блядство.       И самое ужасное, что каждый раз, когда он полуголый, — лишь в купальных шортах, — забегал, чтобы вытянуть Киришиму купаться, он будто бы выделял слово «пляж» и смотрел прямо на Бакуго. Прямо, блядь, в его глаза своими блядскими золотыми глазищами. Смотрел и будто говорил: «Пошли с нами. Я обращусь в русалку, и ты кончишь».       Безусловно, Бакуго понимал, что знать на сто процентов такие факты о нём никто не мог. Но, блядь, он стал пиздецовым параноиком, и просто от мыслей, что о нём хоть кто-то хоть что-то знает — сходил с ума. И будь этим «знающим» Киришима — всё было бы ок, никто нихуя не сказал бы. Но вот Каминари — эта шлюха языкастая, которая сплетен знает и распускает больше, чем вся UA вместе взятая.

***

      … и всё-таки он решился. Не выдержал. В ночь перед отъездом он пришёл на этот ёбаный пляж и просто сел на то же самое место, на тот же, блядь, самый камень. И просто стал ждать. Ждать. Ждать. Ждать этого ёбаного пикачу.       Он ждал и едва сдерживал возбуждение, гуляющее в крови. Ждал и слушал стрекот цикад. Ждал и слушал плеск волн о камни. Ждал и дышал свежим ночным воздухом. Ждал, и ему было ещё больше, чем всегда, насрать на всю романтику этой ночи.       — Давай, блядь, появляйся, говна ты ёбаный кусок! — Бакуго уже не выдерживал, у него сдавали нервы.       Ответа не последовало. Даже, блядь, всплеска воды не было. Да сука!..       — Да появись ты уже! — Бакуго со злости бросил камень в воду, а потом опустил ноги следом, ощущая, что холод на ступнях немного сбивает возбуждение.       И снова стал ждать, пытаясь отвлечься на все те звуки, которые его так сильно раздражали всегда, и рассматривать водную гладь, которая кое-где пошла кругами.       В паре метров от Бакуго что-то сверкнуло. Затем ещё раз. Потом из воды показался треугольник хвостового плавника — будто специально на освещённой луной поверхности. И что за херня с луной в этом месте? Что тогда была яркой, что сейчас… Впрочем, похер.       У Бакуго не было глюков. Каминари действительно русалка. И у него охуенный хвост, который вышел из-под воды ещё сильнее: две лопасти, как у всех рыб, а по середине проходит длинный-длинный гребень, флуоресцирующий в темноте…       Взгляд оторвать не было никаких шансов, — стояк уже мешался и давил на резинку шорт, — а в сознании Бакуго происходила очередная революция.       Голова Каминари появилась едва не следом за хвостом близко-близко с подрагивающими ногами Бакуго. И ладонь всё того же Каминари дотронулась до холодной и мокрой лодыжки…       — Какого…       Договорить Бакуго не дали.       — Чш-ш, — Каминари приложил палец к губам и усмехнулся, ведя ладонью от косточки до колена, постепенно приподнимаясь из воды. А хвост ещё показывался, проглядывался сквозь жидкость… и манил к себе, затягивал. — Хочешь потрогать?       Куда делась ноющая и огненная гордость, — Бакуго не осознал, потому что голова его дёрнулась в кивке прежде, чем он успел осознать, что же он всё-таки делает. И член, — сучий неподвластный воле хозяина предатель, — начал ныть и пульсировать ещё сильнее, доставляя гудящий и едва не болезненный дискомфорт.       Взгляд Каминари томный, горячий, влажный — его глаза блестят, а по лбу и щекам катится вода.       Бакуго теряет голову, сходит с ума, скатываясь с камня в воду и осознавая, что ему максимум достаёт до середины бедра. Его пах даже целиком не погружен под воду, а Каминари смотрит снизу вверх, и его лицо почти вплотную к горячему и жаждущему ласки члену…       Больше они не разговаривают, потому что Бакуго судорожно цепляется за камень пальцами, напрягая руки до дрожи и побеления костяшек, чтобы устоять на ногах, пока блядский язычок Денки скользит по короткому ёжику лобковых волос, а затем и по члену, мокро лаская, целуя, окручивая и согревая…       Господи, как же прекрасен сосущий Каминари, как же у него во рту жарко!       Бакуго ощущает, будто его член засунули в горячее желе, которое сжимает, гладит, водит ребристыми стенками по головке и жарко дышит в перерывах.       Этого мало. Этого чертовски мало.       А Бакуго сходит с ума и не знает, как просить большего. Поэтому сам отрывает голову Каминари от своего паха, разочарованно вздыхая и жмурясь от недостатка ласк, а затем опускается к нему, садясь разгорячённым телом в холодную воду и сходя с ума от того, что это ни капли не смывает его возбуждения, только раззадоривая сильнее.       А Каминари уже лезет на него и… блядь, целует, едва не вылизывая рот Бакуго, делясь с ним вкусом его же члена и постанывая в поцелуй, потираясь своим, господи, блядь, своим скользким и холодным членом об едва не раскалённый член Бакуго…       И когда всё уже должно подойти к кульминации, когда Бакуго должен вкусить плод своей мечты, ощутить то, о чём мечтал так долго… он понимает, что попросту не знает, где и что, будто не фантазировал об этом и не мечтал ночами, наяривая и сдерживая стоны.       — Дурачок, смотри сюда…       Каминари переворачивается на спину и, показывая свой член во всей красе, указывает на маленькую дырочку, едва не сразу под торчащим отростком.       Если Бакуго думал, что он давно потерял контроль, — он ошибался. Он теряет его окончательно и бесповоротно прямо сейчас, когда облизывает свои пальцы и направляет их прямо в скользкое нутро Денки…