Лето в сердце

      – А ты уверен, что Хэнк не придет?– Не то чтобы Гэвин не любил Хэнка, но явно чувствовал себя весьма некомфортно в его присутствии.       – У него ночная.– не отвлекаясь от телефона, сказал Ричард.– Не понимаю, что тебя так в нем напрягает. О, смотри.       Ричи тычет телефон прямо в лицо Гэвину, а тот лишь фыркает, глядя на очередной мем.       – Да так, ничего.– Гэвин достал огромную кастрюлю из холодильника и снял крышку.– Пошли во двор. Мясо уже замариновалось.       Андерсон встал с насиженного места и пошел следом за другом. Хотя идти никуда не хотелось. Дома уютнее.       – Ты вообще уверен, что умеешь готовить барбекю?– Скептически поинтересовался Ричард, когда Гэвин высыпал уголь на мангал.       Гэвин лишь улыбнулся. Как же ему нравилось происходящее. Он обожал ночные посиделки с Ричи да ещё и у костра. Комары, правда, все время мешали. Но Ричи они, по какой-то причине, не трогали, а Гэвину на них было совершенно без разницы. Все-таки рядом с ним Ричи сидит совсем рядом, и они под звездным небом, какие к чёрту комары?       – Умею, не волнуйся.– Разведя огонь, заверил Гэвин.       Ричард лишь устало прикрыл глаза, словно это он два часа готовил на кухне.       Он не сомневался, что Гэвин умеет готовить. Просто его резкие движения, казалось совсем хаотичные, особого доверия не вызывали.       Когда повалил густой дым, Гэвин отошёл к небольшому столику, чтобы разместить куски мяса на барбекюшнице.       Гэвин не сомневался в своих кулинарных способностях. Лет с 11 он уже готовил себе сам на постоянной основе, поэтому даже не попробовав получившийся маринад, принялся выкладывать аккуратно нарезанные кусочки на решетку.       Ричард же твердо был намерен попробовать непонятную бежевую с оранжевыми точечками жижу. Выглядела она так себе. Андерсон даже не поленился подняться со своего места и подойти к столику, что находился в двух метрах от мангала.       Парень засунул свой длинный тонкий палец прямо в кастрюлю и тут же получил по лбу от Гэвина.       – Ну что ж ты творишь? Нечего сырое пробовать. Приготовится– тогда есть будешь. Или ты голодный?       Ричард еле смешок сдержал. Гэвин сейчас был похож на заботливую маму, что готовит рождественский стол.       – Я всего лишь хочу убедиться, что ты меня не отравишь.– Ричард облизывает маринад с пальца и снова получает по руке. Не больно. Шутливо.       А Гэвин, закрывая барбекюшницу, совершенно не может понять, кем они являются друг для друга.       Они проводят вместе практически все свое свободное время. Последние пару дней Гэвин буквально поселился в доме Андерсона, в комнате Ричарда. Домой забегает лишь пару раз на дне– покормить Рикки.       Они все время шутят, разговаривают обо всем на свете, часто сидят в обнимку и молчат, летая в своих мыслях. Они выслушивают переживания друг друга, дают советы и не могут поссориться. Не из-за чего не могут. Потому что глупые ссоры не для них, а серьезные никто устраивать не собирался. Тем более Гэвин.       Гэвин никогда не спрашивал: кто они друг другу? Да и не спрашивают наверное люди такое. Он не знал, можно ли назвать то, что между ними– дружбой. Он не знал, является ли это любовью.       Просто он никогда не дружил. Он никогда не любил. И когда ни с кем не встречался. Он понятия не имел, что сейчас между ними происходит. Он просто знал, что без Ричарда не протянет, не сможет больше жить в этом тусклом мире. Однажды увидев разноцветную картинку, он уже не хочет снова погружаться во тьму.       Гэвин понятия не имеет, кто они с Ричардом друг для друга, но точно знает, что Ричи ему дорог. Что Ричи он верит. И если бы он сказал, стоя на многоэтажке рядом с Гэвином:       – Прыгай, я поймаю. Гэвин бы прыгнул. Без раздумий. И неважно, что Ричи стоит рядом. Что не успеет спуститься. Разве что следом прыгнуть. Он знает, что это невозможно, но все равно прыгнул бы. Ведь Ричи сказал, а он не соврет. Не ему.       Гэвину кажется это ненормальным, так боготворить человека, но Гэвину хорошо. Ему нравится, что в его жизни есть такой замечательный Ричи. Гэвин знает, нашел в интернете, что его имя значит мощный и храбрый. И это правда. И богатое сердце про него.       Просто Гэвин впервые встретил человека, который его привлек. Он впервые встретил человека, что не втоптал его в грязь, что не проигнорировал, что увидел в нем человека. Ричи тот, который напомнил Гэвину, что он, вообще-то, человек. Что он такой же как и все. Может даже лучше.       Когда барбекюшница уже лежит на мангале, Гэвин садится на лежащее бревно возле и берет в руки жёлтую гитару.       Она уже старая. Поцарапанная. Краска на верхних ладах совсем обдерлась, колки, казалось, износились так, что струны их вот-вот перережут, а у розетки красовалась старая, уже здертая наклейка. Только кусочек белой бумаги напоминал о том, что там когда-то что-то было.       Несмотря на это, гитара превосходно играла. Не концертный вариант, но им двоим вполне хватало.       Ричард, поняв что Рид сейчас будет играть, присаживается рядом. Близко, но не слишком. Гэвин лишь слегка касается его корпусом гитары.       Гэвин перебирает струны, проверяя настройку, подкручивает колки и снова дёргает струны.       Ричард не знает, как Рид понимает куда крутить колки. Он понятия не имеет, как тот наизусть знает должное звучания каждой струны. Он понятия не имеет, и все это кажется ему каким-то волшебным, нереальным.       Гэвин не пел популярных песен. Непопулярных он тоже не пел. Гэвин любил петь свои песни. Брать стихотворения любых авторов и петь. Подбирать аккорды, бой, мелодию. Возможно, если бы ему в свое время удалось брать уроки музыки, Рид стал бы талантливым музыкантом. Слух то есть. И потенциал.       – Что будешь петь?– Хрипло спрашивает Ричард. И Гэвин волнуется, не замёрз ли его друг. А то сидит тут в одной рубашке и джинсах, а на дворе уже давно за 11. Но руки у Ричарда теплые. И нос теплый.       Проверив это, Гэвин успокаивается и наконец-то решает ответить на вопрос, под смешок одной голубоглазой ехидны.       – Асадов «Я могу тебя очень ждать».       Ричард ничего не говорит. Просто вспоминает, что буквально на днях Гэвин читал сборник русских стихов века 20-го. Вообще, у Рида была какая-то большая любовь к русской поэзии. Считал он ее более живой, что-ли. Более жизненной, искренней. Что-что, а толк в любви русские знали. А, ну и пожалуй Шекспир. Русские и Шекспир.       И Андерсон не спорил с другом по этому поводу. Ведь действительно стихи хорошие.       Пальцы правой руки плотно прижимают три струны, а пальцы левой руки Гэвина осторожно скользят по струнам. Первые ноты яростно разрезают тишину и улетают в небо, ввысь, вместе с серыми клубами дыма.       – Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно!– голос у Гэвина чистый, звонкий. И играет Гэвин хорошо. Пару раз даже в школе выступал. Заставили. От удовольствия Рид жмурит глаза и играет чисто интуитивно, по мышечной памяти. Ричард усмехается этому, но не комментирует. Не в первый раз такое видит.       –Пусть листочки календаря Облетят, как листва у сада, Только знать бы, что все не зря, Что тебе это вправду надо!       Гэвин никогда особо не задумывался над смыслом стихотворений. Особенно не пробовал проводить их анализ, но почему-то сейчас ему действительно стало интересно: что автор имел ввиду? Схожи ли мысли самого Рида с мыслями этого Асадова.       – Я могу за тобой идти По чащобам и перелазам, По пескам, без дорог почти, По горам, по любому пути, Где и черт не бывал ни разу!       Ричард постепенно начинает вспоминать незамысловатое стихотворение. Кутается потеплее в рубашку, стараясь спрятать кисти рук в рукавах, и тихонько мычит уже знакомую мелодию.       – Все пройду, никого не коря, Одолею любые тревоги, Только знать бы, что все не зря, Что потом не предашь в дороге.– Гэвин знает, у Ричи красивый голос. И поет он неплохо. Ниже чем сам Рид, но так насыщенно, глубоко, что Гэвину хочется взять крикнуть: пой со мной.       Но ведь Ричи может не знать стих, может не хотеть петь. Да и песню прервать не хочется.       – Я могу для тебя отдать Все, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб. – Ричард, словно услышав немые просьбы друга, присоединяется, пропускает некоторые слова, но поет. И так складно, так чисто, что Гэвин расплывается в широкой улыбке, наслаждаясь их чудесным дуэтом.       – Буду счастьем считать, даря Целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что все не зря...       – Что шашлык обгорит ужасно.– Заканчивает Ричард и смеется. Гэвин, чисто символически, пихает носком белый кед, чтобы Андерсон не менял слова стихотворения, и нехотя поднимается на ноги. А то ведь действительно угли что-то разгорелись.       Потушив потенциально опасный огонь, Гэвин возвращается к Ричарду.       Тот уже сидит с гитарой в руках и внимательно ее рассматривает. Очень внимательно. А глаза горят, прям голубым светятся. С чего бы?       – Что ещё споём?– Интересуется Гэвин, протягивая руку. Но Ричард не возвращает гитару. Все так же держит у себя в руках. Только смотрит уже в глаза Риду. Нет, не в глаза, в самую душу.       – Гэвин, научишь меня играть?       Такая просьба из уст Андерсона звучит необычно, непривычно. Гэвин, почему-то, твердо верил, что парень умеет все. И пока что это всё он действительно умел. Почему-то Гэвин был уверен, что Ричи умеет играть на гитаре. Да и не только. А тут вот что.       – Я хуево объясняю.– Мнется Гэвин, но соглашается. Он не против. Тем более не против, если это для Ричи.       Гэвин заходит со спины, заставляет Ричарда сесть правильно и его бледные и уже холодные(!) руки принять нужное положение.       Для этого приходится буквально обнять парня со спины, и Гэвин надеется, что он не слышит заходящее от быстрых сокращений сердце. Тахикардия? Или что-то другое?       Пальцы у Ричарда гибкие, послушные, и поэтому Am зажимают без труда.       Когда у Ричарда получается первый аккорд, глаза горят ярче, чем эти звёзды прямо над ними. Возможно, это всего лишь игра света, но эта самая прекрасная игра света, что Гэвин видел. Ради этого можно научить Ричи ещё парочке аккордов.       Когда Ричи уже играет простенькую песенку, тихо подпевая ее себе под нос, Гэвин просто лежит на его плече и пытается загадать на каждую падающую звезду свое заветное желание. Может быть глупое, но единственное. Звёзды падают слишком быстро. Но на счастье Гэвина в августе их много.       – Луна красивая.– Как бы между прочим говорит Ричард, растирая большим пальцем остальные, покрасневшие.       Гэвину хочется сказать такое банальное: «ты красивее», но он молчит. Просто потому, что успеет ещё сказать. Да и Ричард сам все знает.