Истории о Билли Брук

1. В художественной комнате каждый рисует что-то своё. Саммер рисует деревья без листьев и покрытые снегом горы. Мистер Катковски рисует линии, прямые или ломанные, иногда они параллельные, но чаще всего пересекаются. Миссис Вилар рисует цветы, Терри — уток с большими клювами, а Хизер — людей на тонких ножках. Кеннет рисует лица, чаще всего женские, с длинными ресницами и большими губами. В понедельник Морис берёт новые цвета. Он добавляет к чёрному и красному голубой, жёлтый и оранжевый, они плавно врастают друг в друга и стекают с полотна, словно слёзы. Теперь картина Мориса всем нравится. Даже у Генри, который любит рисовать кроликов и сосиски, не случается истерики в этот раз. — Мне кажется, мы должны это повесить, — говорит Саммер, не отрывая взгляда от полотна. Старшая сестра соглашается, и когда картина высыхает, её крепят на кнопки рядом с несколькими другими рисунками. На белой стене в белой комнате она выглядит словно провал в космическое пространство. На терапии доктор Гленистер поднимает этот вопрос. — Я слышал, сегодня всем понравилась картина Мориса, — говорит он. — Генри, она не показалась тебе страшной, как это было раньше? — Нет, — отвечает Генри с улыбкой. — Она не страшная. Она… — Он поглаживает себя по животу, подбирая подходящее слово. — Она грустная, вот. Все выражают своё согласие, миссис Вилар горько вздыхает, и даже Терри кивает одобрительно. — Точно, док, — подтверждает он. — Точно так. — Она похожа на сожаление, — говорит Саммер. Она сидит в кресле, подтянув под себя ноги. — Которое нам всем близко. — Морис, я правильно понимаю, что это субботняя прогулка так повлияла на твоё творчество? — спрашивает доктор. — Раньше твои картины пугали других. Морис сидит молча, вдавливая пальцы в ладони. Сжав губы, он кивает. — Ты расскажешь нам, где был? Он дышит напряжённо, но всё-таки заговаривает. — Я был в нашей семейной лавке. Мы… торговали в ней антиквариатом и товарами для художников, и у меня была реставрационная мастерская на втором этаже. Мне приносили туда всё, что сломалось или выцвело со временем… много всяких старых вещей. — Так вы настоящий художник? — спрашивает Хизер, подавшись вперёд на своём кресле. — Реставратор, — кивает Морис. — Рисованием я занимаюсь в свободное время. Просто люблю это. И люблю всё, что связано с этим местом. Там так… так по-домашнему. Как будто вернуться домой через много лет. В нём пусто, никого больше нет, но это место хранит самые счастливые воспоминания. — Вы ведь откроете эту лавку снова, мистер Купер? Когда поправитесь. Я бы с удовольствием зашла к вам. Морис задумчиво смотрит на свои руки, не отвечая. Повисает напряжённая тишина, Хизер задерживает дыхание, но всё портит Генри. — Ой, подождите! — вопит он поперёк всех. — У меня же есть поломанные часы! Моя тётушка Люсильда на них села, а я их, вообще-то, очень люблю. Хизер тихо смеётся, а Терри хохочет во всю глотку: — Как она умудрилась сесть на часы? — Ну она просто очень большая, моя тётя Люсильда. Ты сможешь их починить, Морис? Это старые такие часы, с кукушкой, они красивые. — Я не уверен насчёт часов, если там что-то с механизмом... — Морис смотрит прищурено, и на какую-то секунду может показаться, что в его взгляде мелькает улыбка, — но можно попробовать. Хизер хлопает в ладоши, а Генри радостно вопит и начинает всем рассказывать про свои часы и про тётю Люсильду, которая очень большая. 2. Во вторник в доме Бруков готовится вишнёвый пирог. Билли сидит за столом и, сосредоточенно сопя, выковыривает косточки из свежих вишен. Её волосы собраны на затылке в хвост, спина согнута, брови нахмурены, Билли будто решает сложную математическую задачу — такое у неё выражение лица. Марвин на этом же столе, рассыпав муку, раскатывает слоёное тесто. У другого стола Нейтан подготавливает противень и духовку. Во всей кухне пахнет вишней и сахарной пудрой. Марвин, как обычно, говорит о школе. — О, Билл, ты же должна помнить Оскара! Оскара Китча, смуглокожего такого парня с улыбкой до ушей. Он тебе однажды скулу разбил. Билли останавливается на несколько секунд, опустив обратно вишню, за которую только что взялась, и задумчиво смотрит перед собой. — Я помню Оскара, — говорит она и снова возвращается к своему занятию. — Он, между прочим, в прошлом году взял кубок Онтарио. А теперь не может драться, перебило ему грудную клетку в аварии, сейчас поправляется. Жаль, такой умелый парень. Я его позвал в школу преподавать, когда окончательно очухается. — Винни Пазиенца продолжил драться, когда у него зажила сломанная шея, — говорит Билли, не отрываясь от дела на этот раз. — Ты гляди, что удумала! — восклицает Марвин. — Может, и мне ещё после сердечного приступа на ринг выйти? — Ты уже старый. — Ну отлично. — Вы серьёзно ставили Билли против парней, Марвин? — смеясь, спрашивает Нейтан. — Ставил. Чего только не делал, чтобы понять, когда у неё там исчерпывается лимит. Когда она начнёт кричать или, я не знаю… плакать. Оказалось, что у неё это неисчерпаемое. Она стояла без всяких эмоций даже против Джуди. Была у меня большая такая деваха, против неё даже Оскар навалял бы выйти. Тогда я впервые увидел… хотя нет, это был единственный раз, когда я увидел у Билла на глазах слёзы и подумал: о! Но оказалось, что это просто Джуди не рассчитала силы, и они сами посыпались. Давай-ка сюда противень, Нейт, у меня уже всё готово. Билл, хватит там копаться, сыпь сахар. Дальше дело идёт быстрее, скоро пирог отправляется в духовку, а к концу ужина он уже готов и пахнет на весь дом. Билли разрезает его на части и тщательно упаковывает в бумагу. Нейтан отвозит её на джипе в госпиталь. Когда Билли вместе с пирогом заходит в отделение, её сразу же замечает Глория, она машет ей ладонью и спешит навстречу. — Привет, Билли, давай я тебе помогу, — говорит она певучим голосом, и осторожно забирает пирог. Глория воздушная. У неё густые каштановые волосы, рассыпанные по плечам, в них ленты, косички и стеклянные украшения. Глория носит широкие летящие платья с кружевом. Она ведёт музыкальные занятия в отделении и обычно приходит по выходным, но на этот раз пациенты уговорили её прийти на небольшую вечеринку по случаю последнего дня у Кеннета. — Мы как раз тебя ждём, — она широко улыбается и идёт вперёд. — Ребята, Билли тут, давайте петь! В общей комнате тут же начинается возня, каждый спешит занять своё место. Генри бегает с маракасами, не зная, куда себя пристроить. Глория, уложив пирог на столе, помогает всем, кто не знает куда встать или сесть. Здесь собрались все пациенты отделения, кроме тех, кто не встаёт с постели. Морис, поставив рядом костыли, сидит в кресле поодаль от общего шума. Билли садится на скамейку возле синтезатора и устремляет сосредоточенный взгляд на клавиши. Глория тоже садится и берёт в руки красную гармонь с красивым золотистым узором на корпусе. Хизер, краснея, держится за микрофон. — Хочешь что-нибудь сказать? — спрашивает Глория. — Ой… — Хизер вздрагивает. — Я вам тут немного спою. — Она жеманно улыбается. — Я давно не пела. Но у Кеннета сегодня последний день, и я хочу сделать ему небольшой подарок. Я буду петь «Les yeux noirs», его любимую песню. Хихикнув в ладонь и помахав смутившемуся Кеннету, она поворачивается к Билли. — Можно начинать, пожалуйста. И Билли начинает игру на клавишах, к которой вскоре присоединяется Глория с гармонью. Терри слегка пристукивает на дарбуке, Генри активно шуршит маракасами, Хизер поёт своим звонким девчачьим голосом, и всё это в целом выглядит так невинно и мило, что почти все улыбаются, некоторые хроники начинают кружиться в танце, миссис Вилар тихонько подхватывает припев, миссис Нортон, хоть и не помня слов, подмурлыкивает в такт, а Кеннет приглашает её на танец. Даже лицо Мориса, который сидит в стороне, разглаживается, в глазах его появляется любопытство и некоторая забава от происходящего. Все бурно аплодируют раскрасневшейся Хизер, когда она заканчивает петь, и она спешит обнять Кеннета, после чего он сам, поправляя чёлку, становится у микрофона. Он произносит свою прощальную речь, долго объясняет, что сейчас исполнит классическую джазовую композицию «Summertime», и уже начинает вдаваться в её историю, когда Терри не выдерживает и требует, чтобы он уже играл, а мистер Катковски орёт, что перебивать неприлично. Кеннет, оставив в покое чёлку, наконец берётся за губную гармошку и начинает играть под аккомпанемент Билли с клавишами и Глории с гитарой. Завершается маленький концерт шуточной песней от Терри, который орёт на весь госпиталь. Аккомпанируют ему все, кому не лень, подпевают тоже, и в итоге получается жуткий балаган, который всех веселит. Билли не понимает, что ей играть, и оставив клавиши, уходит. Она садится на кресло рядом с Морисом, пока ещё можно не надевать халат и просто так посидеть. — Значит, ты ещё и на клавишах играешь, — говорит он, устремив на Билли свой пытливый взгляд. — Эшли Грейс играла на фортепиано по два часа в день, — серьёзно отвечает Билли, глядя прямо перед собой. — Она была моей сестрой во второй приёмной семье. Эшли утонула в бассейне. Билли кивает. Её руки сцеплены в замок и лежат на коленках. Морис смотрит на неё какое-то время молча, осмысливая, как много информации обрушилось на него с парой фраз. — Билли, — говорит наконец, и она, вздрогнув, поворачивается. Он впервые обратился к ней по имени. — Сколько смертей ты помнишь? Билли хмурится, снова отводит взгляд. Ей не нравится этот вопрос. К тому же он неточный: непонятно, имеются в виду только те, при которых она присутствовала, или все-все. Остановившись на первом варианте, она неохотно отвечает: — Двенадцать. Морис растерян. Кажется, спроси — и Билли назовёт каждого по имени и фамилии, сообщит причину смерти и точный день и час. Он не думал, что услышит такое число и что оно будет точным. Он подаётся вперёд, чувствуя странное, неуютное волнение внутри, но Билли спешит уйти, и вопрос о том, скольких же тогда она успела спасти, остаётся не озвучен. Билли идёт к столу, раскладывает пирог по тарелкам, разливает по стаканам оставленный после ужина сок. Когда концерт заканчивается, все собираются у стола, и Билли следит, чтобы те, кому нельзя есть твёрдую пищу, брали только сок. — Просто объедение, Билли! — говорит мистер Катковски. — Можно мне ещё кусочек? — Быстрей налетай, пока мистер Катковски всё себе не загрёб! — вопит Генри. Билли успевает отнести один кусочек Морису, который так и сидит в своём кресле. Потом она по одному уводит спать хроников, пока они не надумали поесть пирога. Глория достаёт старый патефон. — Билли, Билли! — кричит Хизер и жестом зовёт её к себе. — Я хотела тебе показать. Смотри, что мистер Купер подарил мне. Правда, очень здорово? Она разворачивает стянутый резинкой для волос холст. Оказывается, что это её портрет, написанный рыжей акварелью. На нём её яркие волосы не спутаны в узлы и свободно развеваются, а лицо густо покрыто веснушками. — Очень красиво, — говорит Билли. В этот момент Глория включает взятую из лавки пластинку Modern Talking, и Морис уходит из комнаты. 3. Во время следующего визита в антикварную лавку Билли ходит по ней с сосредоточенным видом. Она ничего не касается, ничего не берёт в руки, только смотрит. К некоторым вещам она наклоняется и изучает их прищуренным взглядом, так она осматривает весь стеллаж у витрины по левую сторону от двери. На нём густо висит множество медальонов, медалей, крестиков и прочих подвесок, стоит множество самых разных маленьких фигурок животных, драконов и других мифических существ — от фарфоровых до металлических — а ещё флакончиков, бутылочек и прочей мелкой утвари. Эта витрина — словно целый город, и Билли стоит возле неё примерно вечность. Потом она изучает стеклянный прилавок, в котором много шкатулок самых разных размеров, форм и с самыми разными рисунками: некоторые геометричные, с цикличным узором, другие совсем не содержат в себе прямых линий, только изогнутые, вьющиеся, третьи — пышные и разноцветные, а на некоторых изображены портреты, будто каждая создавалась для какого-то конкретного человека. Ещё здесь есть расписные тарелки, пепельницы, металлические гравюры, значки. На стене за прилавком по полкам расставлены небольшие бюсты, а также статуэтки людей в полный рост, которые стоят во властных или лёгких позах, сидят, танцуют или флиртуют друг с другом. Билли на все статуэтки смотрит одинаково — так, будто стремится в точности их запомнить. Морис какое-то время занят своими размышлениями. Он неуклюже ходит на костылях по лавке, касается разных предметов, смотрит на них задумчиво, меняет расположение. В отделе для художников он берёт с полки большой скетчбук, перелистывает слегка шероховатые страницы, потом собирает несколько баночек с красками и кистей — всё это он хочет забрать с собой в госпиталь. Управляться с костылями и ношей неудобно, опираться на ноги всё ещё больно, и они плохо слушаются, но Морис не просит помощи. Прикусив губу, он дотошно справляется сам: ковыляет к прилавку, чтобы записать в журнал всё, что взял. Он останавливается, когда замечает Билли, на которую раньше не обращал внимания. Уложив свою ношу на маленький круглый столик в центре зала, он осторожно присаживается на стул и очень долго наблюдает за Билли — за тем, как она изучает содержимое полок на стене. Смотрит, смотрит, а потом спрашивает: — Что ты делаешь? Вздрогнув, Билли оборачивается. В тишине лавки его ровный высокий голос звучит достаточно громко. Другой бы сказал «ничего», но не Билли. — Осматриваю лавку, — отвечает она. Морис смотрит на неё прямо, так что ей приходится отвести взгляд. Он так долго молчит, что Билли уже хочет вернуться к своему занятию, но тут он задаёт новый вопрос: — Сколько... бусин на медальоне с изображением Мадонны и младенца? Билли хмурится. — Двадцать четыре маленьких и четыре крупных, — говорит она. — Билли, там штук двести медальонов. — Сто восемьдесят шесть. — Ты аутист? — Нет. Снова Морис прожигает её взглядом. Всю жизнь на Билли вот так кто-то смотрит, но она никогда раньше этого не замечала, а сейчас на неё будто бы смотрят разом все эти люди, и все их эмоции перемешаны: среди них и злоба, и любопытство, и отвращение, и тоска, и непонимание, и боль… Кажется, что Морис хочет задушить её этим взглядом, раздавить, изничтожить. Этот взгляд, словно сухая вата, набивается в тело, заполняет желудок, лёгкие, трахею, так что дышать становится невыносимо, и вот бы Билли сейчас сжать кулаки и что есть мочи ударить ими по стеклянной витрине перед собой, чтобы брызнула в стороны окровавленными осколками… Но её перебивает звук наддверного колокольчика. В лавку заходит худосочный пожилой мужчина в провисающем костюме и шляпе. — Я прошу прощения… Добрый день.— Он недолго смотрит на Билли, а потом переводит взгляд. — Морис, я увидел вас с улицы и очень обрадовался. Уж и не надеялся, что вы сюда вернётесь. — Здравствуйте, мистер Гудман. Я не… Я просто здесь… — Он неуклюже поднимается, опираясь на костыли, снова выглядит слабым, болезненным. Подходит, чтобы пожать мужчине руку. — Я просто зашёл ненадолго. — Ничего. Это ничего, Морис. Я всё понимаю. Для всех нас эта авария — большое горе. Вы ведь знаете, как в городе любят это место. То, что вы остались в живых, — это настоящее чудо. Бог сберёг вас, а вы сбережёте то доброе, что создала здесь ваша семья. Морис кивает, сжав губы. Его глаза становятся влажными. — Я надеюсь, что вы скоро поправитесь. У меня для вас ещё много интересной работы. К тому же, если я не ошибаюсь, моё бирюзовое блюдо всё ещё здесь. — О, простите, мистер Гудман, если хотите, я могу… — Вернёте мне его целым. Это не к спеху. — Он слегка похлопывает Мориса по плечу морщинистой рукой и улыбается. — Очень рад был вас увидеть. Поправляйтесь и, надеюсь, до скорой встречи. — До встречи, мистер Гудман. — Мисс. — Обернувшись к Билли, мужчина приподнимает шляпу, а потом выходит из лавки. Снова звенит колокольчик. Морис шумно выдыхает, прикрыв глаза. Он отворачивается и ковыляет обратно. Задевает шахматный столик, и одна фигурка с доски соскальзывает на пол. Морис тихо ругается, это почти похоже на всхлип — ещё мгновение, и он бросит костыли, но Билли подходит и поднимает фигурку с пола. Хочет поставить обратно на доску, но задерживает в руках, подносит ближе к лицу, чтобы рассмотреть. Сначала даже не может её опознать, но потом догадывается, что это пешка. Фигурка металлическая и очень изящная: маленький стражник с копьём и круглым щитом изумрудного цвета. Билли аккуратно отодвигает стул и садится за квадратный шахматный столик, ставит фигурку на место. Она никогда раньше не видела таких необычных шахмат. Они очень красивые. — Умеешь играть в шахматы, Морис? Он оборачивается, смотрит на неё несколько секунд затуманенным взглядом. Потом кивает и садится напротив. 4. Когда у Генри дважды за день случается истерика из-за того, что он скучает по Кеннету, Билли читает ему «Маленького Принца», потому что от этого он успокаивается. Можно открыть на любой странице и начать читать с любого места. Билли читает довольно безлико, но Генри скоро сам начинает скандировать реплики героев и отвлекается от своих переживаний. На музыкальных занятиях Глория предлагает Морису заменить Кеннета. Раньше он настырно отказывался играть на чём-либо, но теперь все начинают его уговаривать, а Генри снова близок к истерике, так что Морису приходится согласиться учиться играть на губной гармошке. В остальном всё спокойно. Но во вторник, собираясь уходить домой после ночной смены, Билли неожиданно с самого порога наталкивается на доктора Морана. Обычно он не приходит так рано, но на этот раз он привёл двух новых санитаров и собирается показать им отделение. Билли слышала об этом от старшей сестры: что двух санитаров уволили. Она, конечно, сразу поняла каких. — Билли! — восклицает доктор Моран. Он выглядит весьма пугающе. Ещё не надев свой халат, он стоит в простом коричневом костюме в полоску, кажется буквально костлявым, глаза неспокойные и шарят по Билли с кровожадностью, будто вот сейчас он раскроет пасть и проглотит её всю разом, вместе с сумкой. Билли замирает на месте, потому что доктор и новые санитары преградили ей путь. — Знакомьтесь, это Билли Брук, наша медсестра, — живо говорит доктор Моран. — Если вдруг будут какие-то вопросы, смело обращайтесь к Билли, она у нас тут всё про всех знает. Она никак не реагирует, будто просто стоит, ожидая, когда её пропустят. — А это наши новые санитары, Билли, — продолжает тем временем доктор Моран, будто ему доставляет удовольствие стоять у неё на пути. — Корвин и Фредерик. Билли кивает. Она замечает, что оба они белые, что Корвин гораздо ниже Фредерика, но плечи у него шире и ладони больше. Они проявляют к Билли не больше участия, чем она к ним, так что получается глупая пауза, пока доктор Моран стоит и ждёт, чтобы кто-нибудь из троих подал голос. Потом он наконец отшагивает в сторону и делает пригласительный жест рукой, позволяя Билли пройти. И она молча уходит из отделения. Появление новых санитаров очень волнует пациентов. Всем интересно, насколько их стоит опасаться, и каждый норовит разобраться со своей стороны. Миссис Нортон по двадцать раз на дню что-нибудь роняет и просит кого-нибудь из санитаров это поднять, а потом снова и снова спрашивает его имя. На второй день оба привыкают к этому как к чему-то обыденному. Корвин однажды даже успевает протянуть руку так, чтобы дневник миссис Нортон приземлился ровно на его ладонь, а возвращает он его, сразу же представляясь: Корвин, мэм. Фредерик же попросту перестаёт отвечать, только вздыхает, а потом уходит. Мистер Катковски, проходя мимо кого-то из них, каждый раз громко здоровается. И снова Корвин начинает опережать события. Едва завидев мистера Катковски, он первым восклицает: — А, мистер Катковски! Здравствуйте, здравствуйте. А Фредерик и тут перестаёт отвечать. Терри же норовит выпросить у санитаров сигарету. Билли однажды застаёт его за очередной попыткой. Тут, однако, Корвин не торопится проявить инициативу, Терри такой приставучий, что за день можно растратить и всю пачку. Билли останавливается рядом и говорит: — Терри, вернитесь, пожалуйста, в палату, вам уже пора спать. И он, в своём привычном жесте показывая ладони, уходит. Генри новых санитаров боится, он резко обрывает любую речь и цыкает на других, стоит только одному из них оказаться рядом. Своим цыканием он нервирует всех пациентов, но только не самих санитаров: Фредерик, как завелось, не обращает на это внимания, а Корвин находит забавным и порой отпускает какую-нибудь шуточку. — Генри, вы чего-то бледный. Плохо спалось? — Продули партию в покер, Генри? В итоге Морис становится первым, кто произносит это вслух. Он говорит: — Эти точно безобидны, можешь расслабиться, Генри. И расслабляются как-то все разом. Генри наконец-то перестаёт цыкать и даже иногда жеманно хихикает на шутки Корвина. Через неделю, когда Билли приходит на ночную смену, доктор Гленистер орёт из своего кабинета: — Билли, зайди ко мне! Обычно к этому времени его уже нет в госпитале, но сейчас он стоит посреди своего кабинета и пристально смотрит на то, как Билли заходит, делает несколько шагов и останавливается. — Здравствуйте, доктор Гленистер, — говорит она и хмурится. В кабинете ужасно воняет табаком. Он подходит ближе, продолжая всё так же смотреть, будто пытается считать что-то с абсолютно бесстрастного лица. — Здравствуй, Билли, — отвечает наконец. — Как дела? Он спрашивает это таким повышенно серьёзным тоном, что невозможно понять, какие дела имеет в виду. Билли оказывается в замешательстве и не знает что ответить. Тогда доктор задаёт второй вопрос. — Как новые санитары? Но он оказывается ещё хуже, потому что требует от неё оценочных суждений. Наконец звучит и третий вопрос. — Справляются? — Справляются, — отвечает Билли. — Проявляют агрессию? — Не замечала. — Как пациенты к ним относятся? — Они привыкают. — Поводы для беспокойства? — Прошла только одна неделя, доктор Гленистер, — говорит Билли. — Ну да. — Отвернувшись, доктор перестаёт на неё смотреть. — Ну да, ну да. — Он делает несколько шагов к окну, потом оборачивается. — Вопросов больше нет, Билли. Спасибо. И она выходит из кабинета. 5. Морис живёт в таком же обычном двухэтажном доме с гаражом, каких в Оквилле множество. Недалеко от крыльца растёт невысокий кизиловый куст. Билли вертит головой в разные стороны, осматривая всё вокруг себя, хотя улица, на которой она живёт, мало отличается от этой: такая же тихая, зелёная. Наконец Морис открывает дверь. Внутри дома сразу становится тяжело дышать, в нём жарко и муторно-сладко пахнет гнилью. Морис вздыхает, и Билли становится совсем дурно, так что хочется выйти обратно на улицу. Но она этого не делает — наоборот, тихонько проскальзывает мимо Мориса вглубь дома. Оказывается сразу в просторной гостиной, и становится понятно, что именно тут Морис провёл ту болезненную неделю, пока доктор сам не пришёл к нему домой и не застал его на этом самом диване в полуживом состоянии. Всюду разбросаны грязные полотенца, салфетки, кружки. Здесь светло, высокое окно с несколькими створками занимает почти всю стену. Билли сразу проходит к нему и открывает одну створку за другой, распахивает настежь. Потом собирает мусор с дивана, журнального столика, с кресел и пола. — Зачем ты это делаешь? — раздражённо спрашивает Морис, но Билли думает, что если остановится, то задохнётся от боли, поэтому она не отвечает, только сгребает всё что собрала, и выходит из гостиной через широкий арочный проём, за ним небольшая кухня. Там она открывает окна тоже и дотошно, тихо наводит порядок, как на работе: выбрасывает еду из холодильника, моет посуду, выносит мусор через заднюю дверь. Для Билли не существует неловкости, она привыкла к грязи, крови, рвоте и не испытывает отвращения. По звуку от костылей становится понятно, что Морис пошёл на второй этаж. Билли замирает ненадолго, прислушивается, а потом возвращается к своим делам. Морису тяжело, и Билли тяжело тоже. Но за этим они и пришли сюда. В этом доме так много боли, он наполнен ею, и от этого никуда нельзя деться. Нельзя сделать вид, что её нет, можно только вычерпать до дна, словно воду из протёкшей лодки. Билли идёт обратно в гостиную, и пока Мориса там нет, вытирает грязь, собирает остатки мусора. Гнилью в доме больше не пахнет, но легче дышать от этого не становится. А потом ещё Морис зовёт сверху: — Билли, иди помоги мне. И она неохотно ступает на лестницу. Шагает осторожно, глядя по сторонам. — Ну чего ты там копаешься? Хочется выдёргивать его слова-иголки, они пронзают горло, живот, ладони — впиваются в нежную плоть глубоко, так что не ухватиться. Морис на чердаке. Он подаёт Билли пустые коробки, и она складывает их на пол. Коробки совсем лёгкие, они из картона, но Билли всё равно чувствует усталость. Ей хочется быть подальше от Мориса, от этого дома, единственный чердак, который она хочет видеть сейчас, — её собственный, с кроватью и одеялом. Но она хорошо помнит, что случилось с Лили Флэтчер. Она выпрыгнула из окна на пятом этаже. Большая вязкая лужа крови скоро добралась до ботинок Билли. Что будет, если Морис умрёт? Ничего особенного, в общем-то. Если бы Билли ничего не стоило взять кухонный нож и отрезать себе руку, убить часть себя, она могла бы и Мориса оставить здесь одного. Но трудно даже представить, чтобы ей хватило на это сил. Вместе с Морисом и коробками она идёт в комнату Нэнси. Ей было двенадцать, и Билли могла бы подумать, что эта комната выглядит так, как только и может выглядеть комната двенадцатилетней девочки, но когда она жила у Шейлы Ньюмен, её комната была очень скромной. А здесь всё очень ярко. Много кукол и мягких игрушек, зеркал, блёсток, рюшей, самых разных мелочей. Билли щурится, от обилия ярких цветов ей становится некомфортно. Это всё похоже на пытку — будто её положили на разделочную доску и режут, режут, режут на мелке кусочки. Морис садится на кровать. Спина его сгорблена, лицо мокрое. Берёт игрушки по одной, смотрит на них, а потом складывает в коробку. Очень красивый, очень несчастный Морис. Билли подходит к нему, останавливается рядом и осторожно проводит дрожащими от боли пальцами по золотистой макушке. Он поднимает голову. — Можешь уйти, если тебе из-за меня плохо, — говорит. — Не могу, — отвечает она и садится рядом. С минуту Морис сидит неподвижно и молча, а потом спрашивает: — Ты думаешь, я покончу с собой? — Лили Флэтчер думала, что если она умрёт, то никому не будет больно. Она думала, что у неё никого нет. Что она совсем одна. Она упала прямо к моим ногам. На ней была белая ночная рубашка и янтарные бусы. Снова на время устанавливается тишина, а потом Морис говорит: — Я не покончу с собой, Билли. Может быть, это таблетки, которые я ем уже второй месяц. От них всё время ужасная усталость и всё тело как будто из ваты, но и тишина внутри, не хочется всё изничтожить… и вообще мало что хочется. А может, я смотрю на тебя и думаю, что… это действительно эгоизм — взять и всё бросить. Билли кивает. Они сидят так ещё какое-то время, а потом возвращаются к делу. Билли берёт для себя отдельную коробку и начинает аккуратно складывать в неё кукол, касаясь их почти невесомо. Вдвоём с Морисом они собирают все игрушки, книги и вещи в этой комнате, которые ещё могут и должны жить, только отдельные из них он откладывает в сторону, чтобы оставить. — Нэнси очень любила «Алису в Стране Чудес», — рассказывает Морис. — Когда она звала кого-нибудь попить чаю, то всегда спрашивала: «Как насчёт того, чтобы пойти поотчаиваться с вареньем и сладкими булочками?» А если вдруг на завтрак был пудинг, то всегда говорила: «Здравствуйте, пудинг! Я Нэнси». Иногда он просто отворачивается, молча вздыхает и шмыгает носом. Билли всё время молчит, взгляд её сосредоточен. Только когда они заканчивают, когда спускают коробки на первый этаж, она звонит Марвину и просит его приехать. Нейтан теперь часто занят на работе в полицейском участке. Вместе они отвозят вещи в церковь, а потом едут домой к Брукам на обед. — Билл, ты в порядке? — спрашивает Марвин. — Выглядишь неважно. Билли хмурится и ничего не отвечает. Тогда Марвин оборачивается назад. — Морис! Вы ведь уже у нас были на обеде, верно? А я о вас так ничего и не знаю. Расскажите-ка о себе! — Что вам рассказать, мистер Брук? — Морис сидит, почти прижавшись к двери, и придерживает свои костыли. — О, зовите меня Марвином. Это Билл говорит, что я уже старый, но вы ей не верьте. — Он смеётся. — Кем вы работаете? — Я реставратор. — А, так это вашу лавку мы с Билли искали, верно? Антикварно-художественную. Которая на Лейкшор-роуд. — Это лавка моей семьи. То есть… да, теперь она моя. — О, я прошу прощения, что лезу в это личное, но что с ними случилось? — Автомобильная авария. — Морис покрепче перехватывает ручку костыля. — Я… точно не помню, как это произошло. Это была большая авария на трассе, погибли и другие люди. — Даже не могу представить, как вам тяжело сейчас. Но вы только не держите это в себе, хорошо? Если что, когда всё будет в порядке с ногами, приходите ко мне в тренировочный зал, у меня есть Чак и Зак, это деревянные мужики, которых можно дубасить сколько влезет. Так многие делают, между прочим, это нормально. Кстати, — Марвин делает паузу, чтобы преодолеть сложный поворот, а потом продолжает, — была у меня одна деваха, Джуди, Билл её знает. Она так мочила всех, что я прям пытался разобраться, что у неё за проблемы. Иной раз боялся её на ринг выпустить, так уж отрывалась. И выяснил, что папаша у неё чокнутый, хреново ей дома было, вот она и приходила, что называется, за терапией. Так что вы, если будет нужно… Не стесняйтесь, в общем. Главное не давить это внутрь себя. — Спасибо… Марвин, — рассеянно отзывается Морис. — Я рисую. — А! Тоже хороший способ! А Билл читает стихи. Так, мы приехали. Вам нужна помощь, Морис? — Нет, спасибо. — Билл? Билли угрюмо выходит из машины, угрюмо берёт из дома Ноя и угрюмо уходит с ним гулять. За столом она потом сидит также угрюмо, и Марвин донимает разговорами Мориса. — Нейтан теперь работает в полиции, — говорит он. — Как-то там всё удачно устроилось, а то он переживал, что сидит без дела. Хотя мне нравилось, что есть с кем поговорить. — Он косится на угрюмую Билли. Когда они с Морисом уезжают в госпиталь, Билли идёт к книжному шкафу и сгребает оттуда альбом с картинами Ван Гога и сборники стихов, а потом поднимается с ними в свою комнату на мансарде и забирается на кровать. У Билли большая двухспальная кровать, но других таких больших вещей в комнате нет. Помимо нескольких встроенных полок с одеждой, здесь есть ещё пара мягких кресел и письменный стол, над которым ровно, будто под линейку, прикреплены разные анатомические схемы, несколько странных чернильных рисунков и выведенное её дотошным почерком «Tenebrae» Пауля Целана. Пол застелен мягким ковром, и Билли, перед тем как зайти в комнату, разувается, она никогда не заходит сюда в обуви. Потом она забирается со своими книгами на кровать и долго ковыряется в страницах, перелистывая их туда-сюда и делая осторожные карандашные заметки на полях. Выходит из комнаты только вечером, когда Нейтан возвращается с работы, а Марвин кричит из кухни: — Ужин готов! Билли никогда не пропускает ничего, что идёт по распорядку. Но ночью у неё случается острая лихорадка, и Марвин вызывает ей скорую. 6. Утром Марвин не кричит о том, что завтрак готов, но Билли всё равно выбирается на кухню и усаживается на стул, затянув на него ноги и уткнувшись подбородком в коленки. — Ты никуда не пойдёшь, — сразу же говорит Марвин. Он ковыряется у плиты, готовит омлет. — И хватит уже постоянно делать такое хмурое лицо, у тебя скоро морщины будут больше моих. — Доброе утро! — На кухне появляется Нейтан. — Как ты себя чувствуешь, Билл? Ты нас напугала сегодня. Он осторожно гладит её по плечам. — Я нормально. Билли запрокидывает голову, чтобы его увидеть. — Нормально! — восклицает Марвин. — Сейчас поешь и пойдёшь обратно в постель! Я уже всем позвонил и сказал, что ты не придёшь. — Шесть утра, между прочим. — Да, шесть утра! Да, шесть утра! Я же знал, что ты вскочишь! — Марвин энергично разбрасывает омлет по тарелкам и переносит их на стол. Потом садится и перестаёт говорить так громко, будто хочет разбудить и всю улицу тоже. — Слушай, Билл. Это всё из-за Мориса, как я понимаю. Ты только не дуйся, ладно? Я просто предлагаю. Может быть, тебе стоит взять отпуск сейчас. Может быть, кто-то другой сможет ему помочь. Билли натыкает кусочки омлета на вилку, не поднимая взгляда. — Никто не сможет ему помочь. — Ладно. Хорошо. Не отпуск. Давай оформим тебе больничный до понедельника. Поедем на выходные куда-нибудь, мы уже давно никуда не ездили. Нейт, сможешь на выходные вырваться? — Думаю, да. Он пожимает плечами. — Всего четыре дня, Билл. Она кивает и отправляет омлет в рот. Марвин довольно улыбается и хлопает ладонями по столу. После завтрака Билли выгуливает Ноя, а потом забирается обратно в кровать и почти целый день спит, выходит только по расписанию к обеду и ужину. Ной всё время за ней приглядывает, лежит на полу у кровати, он не привык к такому странному распорядку. На следующий день Билли уже не спит так много. Утром она берёт на кровать свои фотоальбомы и долго разглядывает фотографии из разных поездок. Она хорошо помнит историю каждой из них. Долго собирает вещи в дорогу по списку: запасную одежду и средства гигиены для всех, фотоплёнку, складной ножик, фонарик, блокнот и ручку, пару лёгких пледов и полотенец, шахматы, намордник Ноя, его чесалку и мячик. Аккуратно укладывает всё в дорожную сумку и рюкзак. В субботу путешествие начинается в самую рань, после завтрака. Все загружаются в джип: Марвин и Билли — вперёд, Нейтан и Ной — назад. Никогда раньше в Алгонкинский парк они не ездили. Дорога длится около четырёх часов, пейзаж за окном одноликий и скучный. Марвин пользуется навигатором и иногда с ним ругается, но в остальном в машине тихо. Их путешествия всегда тихие. Марвин понимает, что так нужно Билли, особенно сейчас, он потому и придумал в своё время эти вылазки из Оквилла. Он заметил это давно, почти в самом начале, когда Билли была ещё совсем деревянной, бродила по городу без всякого толку и влипала в истории. Он тогда крепко за неё взялся, стал водить в тренировочный зал, в кино, по магазинам, мучить занятиями и правилами поведения. Билли это не нравилось, она всё хотела делать по-своему, но никакого негатива от неё не исходило, разве что она могла стать солдатиком и стоять до скончания века, так что и бульдозером не сдвинешь с места. Впрочем, Марвина никогда не останавливало и это. Так он и выяснил, что хотя она никогда не плачет, не смеётся, не злится, порог у неё всё-таки есть: иногда она переполняется и, если не устраивать разгрузки, то начинает болеть. — Так, ребята, мы на месте, — говорит Марвин, припарковав джип у мотеля в глубине парка. — Пойду сниму номер. Нейтан берёт вещи, Билли надевает на шею фотоаппарат с длинным кожаным ремешком, Ной, очумело вывалив язык, носится вокруг. Весь мотель — это небольшие домики из сруба, расположенные недалеко друг от друга. Совсем рядом озеро, и Марвин снимает домик у самого берега. Билли стягивает кеды и неспешно спускается по нагревшемуся на солнце камню, в расщелинах которого пробивается трава. Ей нравится опускать ступни на тёплую гладкую поверхность. — Смотри, Билл, — говорит Нейтан. Он увидел бобра, который сидит на маленькой деревянной пристани и что-то жуёт. Билли идёт к нему, внимательно выбирая куда ступать. Доски на пристани тоже нагретые, но они шершавые и уже не так комфортно ощущаются ступнями. Бобёр мокрый, его короткая жёсткая шерсть торчит во все стороны. Он жуёт большой белый гриб, отламывая от него кусочки. При виде Билли он начинает жевать быстрее, но остаётся сидеть на месте. Она успевает сделать снимок до того, как со счастливыми воплями прибегает Ной, и бобёр, побросав еду, прячется в воду. — Как невежливо, — укоризненно говорит Билли. Нейтан смеётся. Марвин приносит кучу еды, и они обедают в домике, а потом идут вглубь парка. Билли плетётся сзади всех, она осматривает всё вокруг себя и внимательно следит за тем, куда наступает. Там, где есть пешеходные тропинки, она идёт быстрее, но и тут умудряется задерживаться, чтобы посмотреть на белку или потрогать поросший мягким мхом камень. Никто её не одёргивает, чтобы шла быстрее: Марвин и Нейтан болтают о своём впереди, а Ной носится без устали и лает на жуков и птиц. На озере Уайтфиш Марвин что-то обсуждает с мужчиной, который сдаёт лодки напрокат. Они говорят по-французски и указывают руками в ту сторону, куда уходит озеро. Оно длинное, извилистое и сплошь окружено высокими хвойными деревьями с блестящей, словно отполированной хвоей. Ной в каноэ лезет неохотно, эта штуковина ему не нравится, впрочем, как и Билли. Она никогда раньше не каталась на такой странной лодке — кажется, что вот-вот свалишься в воду. Марвин шутит, что выловит её быстро, и Билли хмурится, сильнее хватается за перекладину и плотнее сжимает пса коленками. Только на середине озера, во время остановки, она решается слегка наклониться в сторону воды и опустить в неё руку. Вода прозрачная и холодная, её поверхность слегка ребристая, но кажется, что можно провести сверху ладонью, и она разгладится. — Ну что, поплаваешь, Билл? — спрашивает Марвин. Он сидит перед ней, и Билли слегка брызжет на него водой. — Ты действительно думаешь, что это хорошая шутка? А если я? Билли тут же прекращает и отодвигается чуть дальше назад, к Нейтану, который сидит за её спиной. — Не бойся, Билл, у меня есть весло, если что, — говорит он. Ной, тявкнув, тычется носом в спину Марвина, и тот, смеясь, снова берётся грести. Куда ему спорить с такой охраной. На озере хорошо, тихо, и они неспешно заплывают далеко, а потом возвращаются обратно. 7. — О Господи, — вырывается у Нейтана следующим утром, едва только он выходит на крыльцо. Билли сидит на камне и кормит молодого чёрного медведя кусочками шоколадки, отламывая их от плитки. Медведь небольшой и почти полностью чёрный, только нос у него светлый и на загривке имеется пара коричневых кусочков шерсти. Он охотно жуёт шоколадку, а когда она заканчивается, тычется влажным носом в волосы Билли, быстро обнюхивает её всю на предмет прочих сладостей, а потом спешит уйти в сторону леса. Нейтан, до этого застывший на месте, наконец отмирает. — Заводишь себе друзей, а? Он спускается с крыльца и садится на камень рядом с Билли. Тот ещё не успел нагреться, и сидеть получается не очень уютно. — Такой красивый, — говорит Билли. — Никогда раньше не встречала медведя. — Ты меня напугала. Нейтан слегка задевает её плечом, и Билли на секунду улыбается. — Тебе уже лучше? Она кивает. — А как Морис? Он поправляется? — Лекарства действуют. Он говорит, что ему уже не хочется убивать себя. — Но ты не уверена? Билли долго подбирает слова. — Если ты читаешь книгу, это ведь не потому что тебе хочется смотреть на буквы. Так и смерть — это ненастоящая цель. Настоящая цель — избавление от боли. А её может набраться так много, что человек не найдёт другого выхода. Для этого необязательно хотеть. — Я понимаю. Это уже случалось раньше, верно? Билли кивает. Она смотрит на озеро. — Ты молодчина, Билл. Сильнее тебя никого нет. Только больше так не делай, хорошо? Не молчи. Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной или Марвином о чём угодно? Она кивает и говорит: — Прости. Тут за их спинами появляется Марвин. — Я раздобыл на завтрак жареных сосисок и гренок! — громогласно восклицает он. Следом мчится Ной, видно, что запах сосисок пришёлся ему по вкусу. — Билли только что скормила медведю шоколадку, — говорит Нейтан, поднимаясь на ноги. — Иисус Христос, Билл! Всегда знал, что ты страшный человек! Надеюсь, это была не моя шоколадка? Они вместе идут в домик, чтобы позавтракать, а потом отправляются в новое путешествие. На этот раз поднимаются в гору, чтобы посмотреть на большой зелёный парк с высоты. Он так красив, что захватывает дух, и можно долго сидеть неподвижно, слушая чарующую тишину. 8. — Здравствуй, Морис, — говорит Билли утром в понедельник. Он сонно трётся лицом о подушку, золотые кудри спутаны. Видно, что спит он неспокойно. — Билли? — Морис открывает глаза, неуклюже поворачивается и смотрит на неё. Смотрит и смотрит, как-то странно, будто пытается определить, не изменилось ли в ней чего. Может даже показаться, что он рад её видеть. — Ты в порядке? Доктор говорил, что ты заболела. Вопрос звучит неожиданно. Билли задумчиво моргает пару раз, будто Морис спросил у неё, какую книгу ему почитать перед сном. — Я в порядке, — отвечает она. Морис садится и потирает лицо ладонями. — Я больше не хожу на костылях, доктор выдал мне трость, так что твоя помощь мне не нужна, — говорит он, не глядя на Билли. Она стоит неподвижно ещё какое-то время, будто ей больше нечем заняться, а потом всё-таки уходит. В отделении много кому нужна помощь. Например, миссис Нортон может забыть, в какой стороне находится ванная, и долго её искать, а если и найдёт, то окажется, что она забыла взять зубную щётку. Мистер Катковски, если ему мешать проводить утренние процедуры, начинает сильно нервничать, лучше следить, чтобы к нему никто не лез. А уж если не контролировать хроников, то и вовсе будет катастрофа: кто-то намажет пасту не с того конца щётки, а кто-то вообще не сдвинется с места, останется на своей койке, пока не умрёт от голода. Работы у Билли — непочатый край. Несколько раз ей приходится отвечать на вопросы о своём самочувствии. Даже Терри пытается к ней прицепиться с душевной беседой, но Билли сразу отправляет его в столовую. Хуже всего получается разговор с доктором Мораном, который появляется внезапно, чуть ли не выскочив из-за угла, и смотрит на Билли как на сэндвич с колбасой. Оказывается, что это ему Марвин звонил в шесть утра, поэтому приходится перед ним извиниться. — О, это ничего! — восклицает доктор Моран, так что его голос буквально взвинчивается на высоту. Он улыбается. — В такой ситуации чем раньше, тем лучше. Рад, что больничный пошёл тебе на пользу, Билли. Она спешит вернуться к своим делам, едва он выпускает её из тисков своего взгляда. Кажется, что вопросов больше не будет, но, конечно, это не так, вечно у кого-то появляются новые вопросы. — Билли! — орёт доктор Гленистер, по привычке высунув голову из своего кабинета. — Зайди ко мне! Она в это время наводит порядок в комнате после арт-терапии: поправляет столы и стулья, собирает карандаши и кисти, вытирает акварельные пятна. Как всегда, больше всего грязи от Мориса. Он рисует будто в каком-то исступлении и не следит за порядком. Сегодня на его картине идёт дождь, и перевёрнутая красная машина стекает с неё, словно кровь. Билли дотошно заканчивает уборку и идёт в кабинет доктора Гленистера. Как и обычно, останавливается недалеко от двери и ждёт, что он скажет. Но на этот раз он говорит: — Иди сюда, Билли. Присядь, пожалуйста. И ей приходится сесть на кресло возле его стола. Сидеть возле этого стола ей не нравится — всё равно что взять в рот дольку лимона. Конечно, всё из-за того бардака, который на нём царит. Доктор сидит по ту сторону и внимательно смотрит на Билли, как на неизвестный науке живой организм. — Как больничный? Провела с пользой? — спрашивает он, подаваясь вперёд и налегая на сложенные на столе руки. Билли кивает. — Выглядишь свежо, — говорит потом. И чего тогда было спрашивать. Она молчит, но доктор всё продолжает смотреть. Наконец поджимает губы и всплёскивает руками. — Куда же я его положил? — спрашивается сам у себя, осматривает бардак, полностью покрывший стол. — А, вот! — и, сунув руку в кучу барахла, выдёргивает оттуда лист бумаги. — Посмотри. Доктор суёт лист Билли в руки, и она берёт его. Бумага слегка шероховатая, один край неровный — видно, что лист вырвали из альбома или скетчбука. Это рисунок. Билли смотрит на него внимательно. Кажется, это она изображена здесь — похожее лицо и волосы. Только эта девушка с лицом и волосами Билли — мертва. Она лежит на земле в багровой луже. На ней белая ночная рубашка и янтарные бусы. Билли хмурится. — Что ты об этом думаешь? — спрашивает доктор, вновь подаваясь вперёд. — Это рисунок Мориса, — отвечает она, не отрывая взгляда от листа. — Что-нибудь ещё? Она отводил взгляд от рисунка и возвращает его доктору. Ничего не говорит. — Как проходят ваши поездки, Билли? Как Морис ведёт себя? Он что-нибудь рассказывает тебе? — Немного. Иногда он просто плачет. — Ничего необычного? Никаких острых приступов? — Ничего такого. Доктор смотрит ещё с минуту, после чего вздыхает и откидывается на спинку кресла. — Спасибо, Билли, — говорит он несколько устало. — Вопросов больше нет. И она уходит из кабинета. 9. Ноги Мориса идут на поправку. Раны уже не выглядят так жутко, как раньше, они больше не гноятся и начинают постепенно затягиваться, теперь Морис может опираться на ступни. С тростью он ходит неуклюже, сильно припадая на неё, так что правое плечо кажется выше левого. Смотреть на него в это время — не самое приятное зрелище, но Билли ничего другого не остаётся. Когда она приходит в госпиталь в среду, чтобы забрать его, то молча ждёт, пока он дойдёт до лифта, до двери, до такси. Просто стоит и ждёт — не выказала бы никакого нетерпения, даже если бы он полз. И когда он копается у двери дома, Билли только перебирает пальцами листки на кизиловом кусте. Заходить в этот дом — всё равно что ложиться в ванну, полную смолы. Будто не только ты заходишь в него, но и он в тебя: вязкими, густыми струями он наливается в тело. Придётся вынести это и выхаркать кашлем, кровью, красками, а потом вернуться и повторить всё сначала, опять и опять, до тех пор пока ничего больше не останется. Оказавшись внутри, Билли снова открывает окна в гостиной, чтобы впустить свежий воздух. На стеллаже напротив окна стоит телевизор, а вокруг него — книги, фотографии в рамках, пара гипсовых бюстов. Билли подходит ближе, чтобы посмотреть. На корешках книг Джейн Остин, Марк Леви, Ричард Бах, Эрих Мария Ремарк, Эрнест Хемингуэй. В одном маленьком бюсте она узнаёт Оскара Уайльда и рассматривает его, не касаясь. На фотографии она почти не обращает внимания и даже несколько их сторонится. Смотреть на фотографии умерших людей ей неприятно — всё равно что на полые фигуры из кожи. На этот раз они с Морисом собирают вещи в комнате его родителей. Это большая светлая комната с аккуратной светлой мебелью. Даже вещи в шкафу здесь в большинстве своём светлые. Билли касается их с осторожностью, складывает медленно, выправляя все неровности. Она чувствует себя лучше в этой комнате, ничего, кроме нескольких фотографий на стенах, не режет ей глаза. — Доктор Гленистер показал тебе мой рисунок, — вдруг говорит Морис. Это не звучит как вопрос, и Билли молчит. — Прости, — добавляет он. Билли опускает в коробку сложенный свитер. — Я рисовал это не для того, чтобы сделать тебе больно. — Ты не можешь сделать мне ещё больнее, Морис. Он застывает на какое-то время, смотрит, как она складывает один за другим свитера: белый, лиловый, бежевый. — А что будет, если я умру? Пальцы Билли напрягаются. Она неосторожно сминает очередной свитер и тут же расправляет его обратно. Ей очень, очень сильно не нравится этот вопрос. Но Морис настырно повторяет его. — Что будет, если я умру, Билли? Вот уже последний свитер — и не за что больше ухватиться. Билли разглаживает его дольше других. — Часть меня тоже умрёт, — наконец отвечает она. Морис смотрит на неё ещё не меньше минуты. Только когда он молча возвращается к своему занятию, Билли опускает свитер в коробку и говорит: — Не умирай, пожалуйста, Морис. И он почти вздрагивает от того, как это похоже на всхлип. Оборачивается, но Билли уже выходит из комнаты. Ей нужно покинуть этот дом как можно скорее. 10. Морис обычно сидит в комнате для занятий дольше других: доктор Гленистер разрешил ему рисовать не только в отведённые для арт-терапии два часа, но и дольше, и в свободное время тоже, если ему хочется. Всё потому что рисунки помогают Морису не меньше лекарств. Ему не нравится говорить на групповой терапии, но он может говорить на холсте. Теперь Морис рисует воспоминания, и эти картины всем нравятся, они добрые и полны жизни. На одной из них его младшая сестра с длинными золотистыми косичками сидит на столом, подогнув под себя ногу, и с прикушенным от напряжения языком решает математику. На другой — она, смеясь, катается на качелях. Ещё на одной — его родители танцуют на свободном клочке пространства в лавке. — Очень красиво, — говорит Генри. Когда он останавливается рядом с Морисом, в комнате больше никого нет. Из коридора слышен голос сестры Клариссы, которая что-то объясняет миссис Нортон своим медовым голосом, но что точно — не разобрать. Скоро она появится в комнате и снова будет причитать о том, что Морис запачкал стол краской. В руках у Генри довольно большой предмет из тёмного потускневшего дерева, по крыше домиком и паре подвесок внизу понятно, что это часы. Он прижимает их циферблатом к себе. Морис кладёт кисть и поворачивается, смотрит на Генри. — Те поломанные часы с кукушкой? — спрашивает он. — Да. — Генри держит их крепко, будто не желая отдавать. — Я попросил принести их, чтобы ты посмотрел. Ты сможешь починить их, Морис? Я очень люблю эти часы. — Мне придётся взять их с собой в мастерскую. Там у меня все инструменты. Может быть, в субботу. — В субботу, — повторяет Генри. — Хорошо. Тогда я отдам тебе их в субботу. — Ты можешь отдать их Билли. Я пока плохо хожу и не смогу их нести. — Точно. Это хорошая идея. Я отдам их Билли в субботу. Генри улыбается и разворачивается, чтобы уйти, но Морис окликает его. — Эта женщина, которая сегодня к тебе приходила… Она принесла часы? Генри перестаёт улыбаться и начинает поглаживать часы, словно младенца. — Это моя мама. Эта женщина была такой большой, что сидела на двух стульях разом. Морис обратил на неё внимание, потому что она говорила громко и пронзительно, словно труба, в которую дули со всей силы. — Ты живёшь с ней? Генри кивает. Он предпринимает ещё одну неуверенную попытку уйти, но Морис задаёт новый вопрос. — Ты не думал пожить отдельно от неё? Неуклюже прыснув от смеха, Генри делает шаг назад. Он натыкается на угол стола, шарахается в сторону, вздрогнув, и смотрит на часы: не пострадали ли они. — Ты говоришь прямо как доктор Гленистер. — Думаешь, он не прав? Просто мне показалось, что она разговаривает с тобой как с ребёнком. С глупым ребёнком. Никто так не разговаривает со взрослыми людьми. — Конечно, тебе показалось. Мама меня любит. Генри сильнее пятится к дверному проёму, его маленькие глаза широко раскрыты, а курчавые волосы торчат на макушке. — Конечно. — Морис возвращает взгляд к своему мольберту и берёт кисть. — Значит, она не злилась, когда ты попросил её принести часы? Не говорила, что это глупо? Ничего не ответив, Генри спешит прочь вместе со своими часами. Сестре Клариссе с трудом удаётся уговорить его отпустить их хотя бы на время обеда и позже — на время ужина. Всё остальное время он не выпускает их из рук и даже спит с ними. Только в субботу утром, когда появляется Билли, он отдаёт часы ей и очень просит их беречь. — Конечно, Генри, — говорит она. Они с Морисом едут в лавку и поднимаются в мастерскую на втором этаже, в неё ведёт узкая глухая лестница. Мастерская оказывается большой, и в ней очень много вещей. Встречается и антикварная мебель: небольшой шкаф из тёмного дерева, трельяж, секретер с изогнутыми ножками. Есть один длинный рабочий стол с двумя низко нависшими над ним лампами и несколько маленьких у окон, полки с инструментами и материалами, картинные рамы, застывшие во времени осколки бирюзового блюда, стул с отломанной ножкой. На мольберте закреплено большое полотно с изображением городского пейзажа. Всюду висят картины Мориса. Они ни на что не похожи. Цветные бури — кажется, что сейчас выплеснутся из холста и заполнят собой всё пространство. Билли тяжело смотреть на это, она начинает моргать быстрее. Морису картины тоже не нравятся. Когда он наконец добирается до мастерской, промучившись с тростью на лестнице, то первым делом говорит: — Господи, нужно это снять. И, переведя дыхание, он сразу принимается за дело. Берёт канцелярский нож и срезает полотна с липучек, на которых они закреплены, сбрасывает в одну кучу. Иногда ему приходится взбираться на невысокую стремянку, но помощи он не просит, и Билли, уложив часы Генри на стол, свободно бродит по мастерской, читает бирки на полках, а потом садится напротив бирюзовых осколков блюда и пытается соединить их в цельный круг, словно пазл, поворачивает так и этак. — Не трогай ничего, — говорит Морис. В тишине его голос звучит так остро, что, дёрнувшись, Билли роняет один осколок на пол, и он теперь превращается в два осколка. Она соскальзывает со стула, чтобы поднять их, но, выпрямившись, резко сталкивает с Морисом. Его пальцы стискивают её запястье, словно прутья, и осколки впиваются в ладонь, прорезая кожу. — Я же сказал тебе ничего не трогать. Билли молчит, её взгляд рассеян, её кровь стекает по пальцам Мориса. Кажется, что она совсем ничего не чувствует, но Морис знает, что это не так. Он сжимает руку сильнее, дёргает её на себя, кровь пачкает рубашку Билли и капает на пол. От Мориса пахнет больничным мылом и сырой акварелью, его лицо теперь так близко, что дыхание скользит по лицу Билли. Морис будто хочет вскрыть её своим взглядом, словно скальпелем, запустить ладони глубоко в нутро и выдрать наружу душу, но ничего не выходит — у Билли даже не сбивается сердечный ритм, она дышит ровно и не предпринимает никаких действий, чтобы защититься. Поцеловать её сейчас — всё равно что прижаться губами к куску холодной глины. И Морис отпускает её. Отодвигается и осторожно разжимает руку, вынимает врезавшиеся в кожу осколки. Потом идёт за аптечкой, сам промывает и забинтовывает рану. — Билли, ты говорила, что твоя приёмная сестра утонула в бассейне. Сколько тебе тогда было лет? — спрашивает он между делом. — Одиннадцать. — Ей было больно? — Её агония длилась несколько минут. — Ты сидела на берегу, верно? Ты ничего не делала. Они решили, что ты убила её. — Я ничего не могла сделать. Даже пошевелиться. Морис буквально наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза. — Каково это утонуть в одиннадцать лет, Билли? Только на секунду она встречает с ним взглядом, но тут же спешит отвернуться. Замечает, что он уже закончил с раной, но всё равно продолжает держать её ладонь. Это кажется ей странным, но не неприятным, как обычно. Как будто её тело продолжается в нём. Но она всё-таки высвобождается. — Страшно, — отвечает наконец. Морис больше не задаёт вопросов. Он убирает аптечку и занимается часами. Переносит их на один из маленьких столов, включает лампу, собирает нужные инструменты. Он молча приступает к работе: вскрывает часы и изучает механизм через большую лупу. Билли уходит из мастерской. Возвращается на первый этаж и продолжает занятие, которое не завершила в свой прошлый визит сюда: изучает лавку. Рассматривает мебель, узор на обивке маленького дивана, стену с часами и витрину с вазами. На этот раз они задерживаются в лавке надолго. Морис подчищает корпус часов и покрывает его лаком, так что нужно дождаться, пока тот высохнет. Он успевает ещё очистить от крови осколки бирюзового блюда, пока Билли ходит домой, чтобы взять обед. Марвин недовольно бубнит, что они могли бы взять такси и поесть нормально дома. Спрашивает что с рукой и только вздыхает. Знает, что ничего не может сделать. Обедать в лавке Билли тоже нравится. Морис накрывает скатертью большой стол в своей мастерской, и всё как будто бы происходит так, как было раньше, когда он проводил здесь целые дни, только тише. Он снова чувствует силу этого места. В больницу Морис возвращается сам. Генри никак не может перестать восторженно благодарить его, когда получает обратно свои часы. Теперь они работают и выглядят почти как новые. 11. В понедельник доктор Гленистер заходит в комнату для арт-терапии. На нём один из его привычных стареньких костюмов без галстука. — Морис, — говорит он и проходит между столами. — Здравствуйте, доктор, — отвечает Морис, оторвавшись от рисования. В комнате никого больше нет, кроме них двоих. В ней, как всегда, и тихо, и шумно одновременно, потому что нельзя скрыться от шума в комнате без двери. Доктор садится на стул напротив Мориса. — Есть новые рисунки с мёртвыми людьми? — спрашивает он. — Кажется, был кто-то, похожий на вас, хотите посмотреть? — А ты смелый парень. — Доктор смеётся. — Это хорошо, что ты шутишь, приятно слышать. Позволишь? Он кивает на скетчбук, и Морис его поворачивает. Доктор Гленистер осторожно переворачивает страницы за уголки, рассматривает новые рисунки. — Как ты себя чувствуешь, Морис? — спрашивает он между делом. — Это риторический вопрос? — Нет, это очень конкретный вопрос. — Доктор останавливается, закрывает скетчбук и складывает на него ладони. Несколько секунд он внимательно смотрит на Мориса. — Как ты спишь? Что тебе снится? — Ничего. То есть я ничего не запоминаю. И почти не просыпаюсь до утра. — Есть какие-то побочные действия от лекарств? Морис пожимает плечами. Он водит чистой мокрой кисточкой по своей руке. — Всё время хочется пить. И тошнит от еды. — Это нормально. Но я передам доктору Морану, возможно, он подкорректирует дозировку. А что с настроением? Новые рисунки весьма обнадёживающие. — Кажется, я уже устал постоянно рисовать. Но это лучше, чем играть в покер с Терри. Здесь очень скучно, это начинает действовать на нервы. — Морис задумчиво сжимает губы и поднимает взгляд. — Когда в субботу я был в своей мастерской и чинил часы Генри, я вдруг почувствовал себя по-другому. Как раньше, знаете. Раньше я мог работать целый день, и мне никогда не было скучно. Если мне надоедало делать что-то одно, я всегда мог переключиться на кучу других дел, а потом вернуться и завершить начатое. — Ты скучаешь по работе? Морис кусает деревянный кончик кисточки и рассеянно смотрит перед собой. — Думаю, да. Когда я просто бывал там, мне становилось очень тоскливо. Знаете, как в «Лавке Чудес мистера Магориума», Нэнси любила пересматривать этот фильм. Там был момент, когда волшебство иссякло и всё стало бесцветным. Но когда я погрузился в работу, всё на какое-то время стало почти так, как было раньше. Как будто вернулось волшебство. — Морис, когда тебя выпишут, тебе придётся не только делать свою работу. Я хочу, чтобы ты очень хорошо это понимал. Тебе придётся заботиться о себе самому. Никто не будет тебя будить, приносить тебе лекарства, готовить еду для тебя, стирать одежду. Всё это нужно будет делать, и важно чтобы ты осознавал это. Чтобы мы выписали тебя, не потому что тебе скучно, а потому что ты к этому готов. — Это я понимаю, — отвечает Морис. — Это меня не беспокоит. Чем больше у меня будет обязанностей, тем меньше свободного времени. Меня беспокоит, что придётся… — Он тяжело вздыхает и кладёт кисточку на стол. — ...жить среди всей этой тишины. То есть я понимаю, что можно включать телевизор, музыку, можно завести собаку, не ужинать дома, но в итоге это получится какая-то совсем другая жизнь — не моя... — В этом главная причина того, что ты здесь, Морис. Твоя жизнь изменилась и уже никогда не будет прежней. Но это всё ещё твоя жизнь, и она будет такой, какой ты позволишь ей быть. Ты не сразу примешь это, нужно больше времени, это может занять ещё полгода… или даже год. Тебе есть с кем общаться? — Только… клиенты в лавке. Я всё время проводил с семьёй. — Постарайся найти кого-нибудь. Одиночество для тебя не лучшая терапия. И было бы неплохо, если бы ты приходил ко мне раз в неделю хотя бы первое время. Закрыв глаза, Морис потирает виски. Он хотел выбраться из этого места с самого первого дня, но сейчас он взволнован и не очень уверен в своих силах. — Вы правда хотите меня выписать? Доктор тарабанит пальцами по скетчбуку, улыбается и встаёт из-за стола. 12. Когда Билли приходит на ночную смену, она совершает все свои привычные действия: тщательно моет руки, заваривает зелёный чай с мятой, надевает халат и заправляет под чепчик волосы. Она занимается своей привычной работой. Отводит миссис Нортон в ванную, помогает хроникам справиться с вечерними процедурами, трижды одёргивает Терри, напоминая ему, чем он должен заниматься. То, что Мориса нет в отделении, она замечает только когда раздаёт успокоительное. Полминуты Билли стоит и смотрит на пустую, аккуратно застеленную койку. — Он попрощался сегодня после обеда и ушёл, — слышится рядом голос Хизер. Билли кивает. Она садится и кладёт поднос себе на колени. Пытается понять, как так получилось. И вдруг осознаёт, что давно перестала чувствовать разницу между пребыванием рядом с Морисом и вдали от него. Странное чувство. Никогда раньше с ней не случалось ничего подобного — она всегда могла отделять себя от других людей, как можно отделить кувшин от молока. Но теперь она сидит на этой койке и не может разобраться, где заканчивается Морис Купер и где начинается Билли Брук. Кажется, что если вспороть сейчас вену, из неё потечёт смола. Это ей не очень-то нравится. Носить в себе Мориса совсем не просто. Билли совершенно не знает, как ей быть со всем этим теперь, когда Мориса выписали из больницы. Она стискивает поднос и встаёт с койки. Возвращается к своим делам и дорабатывает смену с привычным усердием. Утром она задерживается, чтобы дождаться доктора Гленистера. — А, Билли! — говорит он, увидев в коридоре её тонкую фигуру. — Заходи. В кабинете он бросает на свой захламлённый стол кожаный портфель, но остаётся стоять, внимательно глядя на Билли. — Хочешь спросить о Морисе? Она неуверенно кивает. По привычке стоит у двери, сцепив опущенные руки. — Я думаю, Билли, что ему здесь больше нечего сидеть, он и так задержался дольше положенного. Гораздо больше пользы ему сейчас принесёт возвращение к работе. — Я не уверена, что… — Билли хмурится, не зная, как выразить свои путанные чувства. Ей мучительно хочется отпустить Мориса, высвободить его из себя, и в то же время хочется оставить навечно в госпитале, потому что только так она может быть уверена в его полной безопасности. — Что угроза суицида миновала? — договаривает за неё доктор Гленистер. — Дело не только в суициде. Билли мнётся на месте. — Я понимаю тебя. — Доктор опускает руки в большие карманы пиджака и какое-то время задумчиво в них роется, очевидно, в поисках своей вонючей курительной трубки. Не найдя её там, он обходит стол. — У Мориса очень интересный случай, Билли. Очень тяжёлая травма и довольно нетипичная депрессия, сложный выбор медикаментов, но при этом и… — Он делает паузу, вороша усыпавшие стол бумаги, а потом спохватывается, вскинув вверх палец, и одним точным броском извлекает трубку из-под хлама. — Но! При этом и довольно интенсивный прогресс, что очень необычно, я тебе скажу. Большую роль несомненно сыграла его тяга к творчеству. И к тебе, Билли. Я бы даже сказал, твоё участие было в данном случае определяющим. Медикаменты без всякого сомнения необходимы и без них чёрт его знает сколько бы всё это ещё тянулось, но для человека, который потерял самых близких, важнее всего — чувствовать, что он не одинок. Не уверен, что Морис осознаёт это сейчас, но он к тебе очень привязался. Билли растерянно смотрит в пол, пока доктор Гленистер раскуривает свою трубку. — Я думаю, Морис ненавидит меня, доктор, — говорит она наконец. Глядя на Билли внимательно, доктор подходит к ней, останавливается и даже вынимает трубку изо рта. — Билли, ты маленький хрупкий человек, но при этом настолько сильный, что просто сложно поверить. Морис не ненавидит тебя, ты его пугаешь. Она поднимает взгляд. — Господи, Билли, — доктор Гленистер всплескивает руками и закусывает трубку обратно. — Да ты даже меня иногда пугаешь! — Он идёт обратно к своему столу, следом за ним тянется шлейф из вонючего дыма. — Но знаешь что? За это же я тебя и люблю. — Нельзя любить того, кто тебя пугает. — О, Билли, поверь мне. Как человек, у которого отец был военным, могу сказать с уверенностью, что ещё как можно. Он смеётся, а Билли, конечно, продолжает молча стоять. Доктор прокашливается. — Это я к тому, Билли, что никто не ненавидит тебя. Даже не думай об этом, пожалуйста. Она кивает. Прощается и уже открывает дверь, когда доктор Гленистер окликает её. — Билли! Что насчёт новых санитаров? Были ли какие-то случаи… ну ты поняла. — Всё в порядке, доктор. Пациентам с ними спокойно. — Спасибо, Билли, это хорошая новость. До свидания. 13. Она долго стоит на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, угрюмо смотрит на дверь. Наконец поправляет ремешок наплечной сумки, хотя тот совсем не съезжает с плеча, и нажимает на кнопку звонка. Сначала слабо, но когда понимает, что не слышит трели, жмёт сильнее. На улице тихо и совсем нет людей. Пахнет сыростью — похоже, что скоро пойдёт дождь. Билли ждёт с минуту, а потом жмёт на звонок ещё раз. Морис открывает дверь уже одетым. На нём брюки и чёрная рубашка-поло, застёгнутая на все пуговицы, волосы аккуратно причёсаны. При виде Билли на лице его появляется некая смесь из удивления и недоумения. Морис видел её вне стен больницы множество раз, без чепчика и белого халата, но теперь совсем другое: он больше не её пациент, а она больше не его медсестра. — Какого чёрта, Билли? Восемь утра, — говорит он резко без всякого приветствия. Билли щурится, будто от солнечного света, поправляет рукой и без того ровный ворот рубашки и делает неуверенный шаг навстречу. — Здравствуй, Морис. Знала, что ты рано встанешь. Я принесла тебе еды. Она осторожно проходит в узкий промежуток между Морисом и дверным проёмом, сразу направляется вглубь дома. В гостиной на диване лежит смятый клетчатый плед и какие-то книги, Билли не присматривается и проходит на кухню. Там горит оранжевый свет и пахнет кофе, на обеденном столе стоит полупустая кружка. Билли опускает сумку на стул и начинает её разбирать. Стоит спиной к арочному проходу и не знает даже, проследовал ли за ней Морис, но всё равно поясняет, что лежит в мисках и свёртках. — Жюльен. Пюре. Свежие овощи. И ещё Марвин испёк для тебя ананасовый пирог… — Билли. — ...он очень вкусный. — Билли! Вздрогнув, она оборачивается и сразу натыкается на Мориса, который стоит прямо за её спиной. Худой, остроугольный, даже в искусственном освещении его вьющиеся волосы играют золотом. Билли опускает взгляд и отшагивает в сторону. Ей хочется отшагнуть ещё и ещё раз, но, выходит, это ей больше не поможет. — Разве я тебя приглашал? Билли ничего не отвечает, потому что в действительности Морис не приглашал её, но и никогда раньше не приглашал тоже, а они просто приходили вместе. И, будто считав эти мысли, он тут же говорит: — Мы приходили сюда вдвоём, когда я лечился в госпитале и не мог нормально ходить, но я там больше не лечусь и мне больше не нужна твоя помощь, так что, пожалуйста, перестань за мной таскаться. — Я подумала, что тебе будет трудно одному первое время. И принесла еды... Морис вздыхает, и внутри у Билли от этого становится так больно, что на какое время она перестаёт видеть: всё расплывается перед глазами в разноцветное пятно. Она не видит, как Морис складывает свёртки обратно в её сумку. Не видит его лица, когда он суёт ей сумку в руки, только машинально хватается за лямку, стискивая её пальцами. — Иди домой, Билли. И не нужно больше приходить. Билли думает, что доктор Гленистер, может быть, прав, и всё это не из ненависти или злости. То что Морис чувствует сейчас — то что Билли чувствует — это не злость, но и не страх, не трепет. Это боль и только. Взять бы за горло и придушить вместе со всем этим чувством. Но Билли так мучительно жаль Мориса. Не его вина, что всё так сложилось, и не её вина тоже. — Мне нужно было бежать от тебя, как от мистера Шефтелевича, ещё в самом начале, бросить жить с этим самому и заставить себя забыть обо всей этой жути, что творится внутри тебя, — говорит она, изо всех сил вцепившись в чёртову сумку и глядя себе под ноги. — Я ничем не могу тебе помочь и не знаю, что мне с этим делать, мне от тебя невыносимо. Иногда я думаю, Господи, какая же идиотка, какая же дура, может быть, это я ничего не понимаю, может быть, нужно давиться молча, и никого уже не вернёшь и не искупишь. Но терпеть сложнее всего, а я такая же, как ты, Морис, — слабая. Я бы очень хотела научиться терпеть и никогда больше не приходить, никогда больше тебя не видеть, но я не могу, Морис, уже просто не могу различать, где ты, а где я, и если ты думаешь, что мне так хочется, то это совсем не так. Если бы я знала, что так получится, что всё зайдёт так далеко, я бы, может… может, просто… не вышла бы в тот день из сестринской. Она уходит поспешно, без всякой паузы. Почти бежит прочь из этого дома. 14. — Билл Брук! Едва ступив в здание полицейского участка, она слышит знакомый звонкий голос. Встряхнувшись от дождевых капель, она притягивает ближе поводок Ноя и идёт навстречу Юджину. Он сидит на одном из кресел и тут же спешит протянуть Билли руку. — Здравствуй, Юджин. Она неохотно пожимает маленькую тёплую ладонь и садится рядом. Мальчик восторженно здоровается с псом и чешет его за ушами, отчего Ной довольно вываливает язык. — Как дела? — спрашивает Юджин у Билли. Хуже вопроса для неё не существует, она совершенно не представляет, что на него отвечать. Если бы Юджин спросил, как она спала, то ответила бы, что спала беспокойно. Или, например, он захотел бы узнать, как прошла ночная смена, тут бы Билли сказала, что смена была тревожной, потому что миссис Нортон всю ночь тошнило. Даже если бы он спросил о курсе валют на сегодняшний день, Билли было бы проще ответить, чем на простое «как дела». Благо Юджин переключается так же быстро, как и его отец, и пока Билли мучается с ответом на первый вопрос, он уже задаёт следующий. — Всё в порядке? Мистер Шефтелевич спрашивал, как ты, а я сказал, что больше тебя не встречал с того раза. Я у него советовался, как улучшить технику разгадывания судоку. Я же теперь хожу на уроки по шахматам. — Скажи мистеру Шефтелевичу, что я в порядке, — решившись, говорит Билли. Что бы это ни значило. Не может же она передать мистеру Шефтелевичу, что жива. Марвин сказал бы, что это невежливо. Юджин обещает передать и принимается вдохновлённо рассказывать о занятиях по шахматам, попутно задавая кучу вопросов, на которую, конечно, не получает ответов. Билли вспоминает, что её занятия были совсем другими, хотя и в сущности точно такими же. Ей не очень нравится думать о мистере Шефтелевиче сейчас. О появлении в холле Нейтана знаменует спрыгнувший с коленок поводок. Билли не успевает за него ухватиться, и Ной уже мчится со счастливым скулежом выпрашивать, чтобы его погладили по носу. Нейтан смеётся, когда пёс слюнявит ему руки своим длинным шершавым языком. — Билл! Ты предупредила бы, что зайдёшь, я бы управился быстрее. Привет, Юджин. Он пожимает руку мальчика, и тот смешит его, когда называет «сэром». Билли поясняет, что сначала хотела подняться, но потом встретила Юджина и решила с ним посидеть. Она прощается. Юджин пожимает лапу Ною и напоследок чешет его за ухом. В участок Билли приехала на машине сама, но теперь отдаёт ключи Нейтану. Садиться за руль ей больше не хочется. Дорога её утомляет — нужно всё время быть сосредоточенной. Она не хотела получать права, но Марвин сказал, что это будет полезно. Уж кому, а инструктору, который возился с Билли, и его нервам это точно на пользу не пошло. — Утренний визит к Морису не удался? — сходу спрашивает Нейтан, когда они выезжают домой. Он включает дворники, чтобы смахнуть со стекла оставшиеся после прошедшего дождя капли. Билли кивает, поджав губы. Ей нравится, что Нейтан и Марвин понимают некоторые вещи сами собой, так что не приходится долго подбирать слова. Когда она попросила Марвина испечь ананасовый пирог, он даже не спросил, зачем ему вставать в пять утра ради пирога для какого-то Мориса. Просто встал и приготовил пирог. — Он меня выгнал. Сказал больше не приходить. Больше никогда не приходить. — Билли задумчиво поглаживает коленки ладонями. — Как будто я это делаю, потому что мне хочется. Нейтан улыбается и жалостливо поглаживает Билли по руке, это получается у него как-то совсем легко, и она поворачивается, смотрит на него сосредоточенно. — Что если я всё испортила? Может, мне и не стоило его спасать. — Ерунда, Билл. Никогда в себе не сомневайся, ты всё делаешь правильно. Я, знаешь, после войны не очень-то верю в Бога, но на тебя смотрю и думаю, что всё-таки есть в этом мире какая-то Божественная красота. — Он делает паузу, приоткрывает окно, впуская в машину тёплый ветер и запах дождя. — Морис просто пока не понимает, как много ты для него сделала. Дай ему немного времени, Билл. Потерпи. Мы придумаем, чем тебя отвлечь. Билли кивает и отворачивается к окну, смотрит на мокрый тротуар. — Я пригласила в гости Питера. На чай с пирогом. Это сын Шейлы Ньюмен, он музыкант. Очень… рыжий. Нейтан смеётся. — Это хорошая идея. Они встречают Питера как раз на Второй улице, когда приезжают туда. Он шагает в направлении дома, за спиной как всегда висит гитара. Невозможно не заметить издали его ярко-рыжие волосы. Билли открывает окно и высовывает руку, чтобы ему помахать. Он машет в ответ и остаток пути преодолевает почти бегом. — Билл! — кричит ещё издали. — Би-илл! А потом обнимает её на две секунды, как положено. — Не знал, что ты не дома, иду тут. Он знакомится с Нейтаном и заходит в дом следом за ним. — Надо же, всего-то с декабря не виделись, а Билл уже успела родного брата найти. Надо почаще появляться, а то и на свадьбу не пригласишь, — болтает он на ходу и резко останавливается перед Марвином, который вышел из кухни. — Ой, Марвин, здравствуйте, я думал, что вы больше, Билли так рассказывала. Питер Ньюмен. Он протягивает ладонь. — Питер! — восклицает Марвин, тряся его руку. — Наконец-то ты к нам зашёл, хоть посмотрю на тебя! — Билли сказала, что у вас есть ананасовый пирог, а я не представляю таких обстоятельств, при которых можно отказаться от вашего пирога, Марвин. Поэтому Билли его и пригласила. Потому что Питер не представляет себе обстоятельств, при которых можно отказаться от пирога. А не просто потому что был пирог. — Моя мама по сравнению с вами печёт кирпичи. Только не говорите ей, а то она меня выкинет из дома. Эгегей, приятель! — Он замечает Ноя и спешит его погладить. — Гляди, какой ты стал большой, уже на руках не потаскаешь! Питер снимает гитару, умащивает её у стенки и идёт следом за Марвином мыть руки, потом на кухню. За чаепитием он говорит больше всех. Его так много, что он умудряется даже перекричать Марвина. Потом они идут в гостиную к пианино и играют одну из разученных когда-то мелодий. Билли остаётся довольна. Уходя, Питер приглашает её на своё выступление в баре. Билли обещает прийти.