За краем зеркала

Старательно выглаженный белый халат. Белый, не как тёплое молоко. Белый, как холодный пресс снега в поясе вечной мерзлоты. Доктор Сверлов. Исключительный порядок на рабочем столе, в кабинете. Доктор Сверлов приспустил очки на кончик носа. Он говорит: — Очень хорошо, что вы сразу доставили его к нам. Организм крайне истощен. Может неделю ещё протянул бы, не больше. Напротив Сверлова сидела девушка в желтом платье. Желтом, не как плотный яичный желток. Желтом, как бледный, тревожный нарцисс. Вера Дуалова. Короткое, сбивчивое дыхание, платок в руке промакивает наворачивающуюся россу из глаз. Она говорит: — Валентин всегда был странным. Знаете, один из тех тихих психов, которые спокойно сидят в своём уголке и "что-то" мастерят, а потом оказывается, что это "что-то" либо открытие, либо полный бред. Но потом все изменилось, мне стало страшно. Доктор открыл папку с историей болезни. Надпись на папке: «Валентин Дуалов». Начал записывать. Вера продолжала: — Мы не общались с Валентином больше двух лет, и я была очень удивлена, когда мне позвонил его начальник. Он сказал, что больничный Валентина уже месяц, как закончился, и с ним никто не может связаться. Его все равно уволят, и на еще один перевод он может не рассчитывать. Он сказал, что компания не несет никакой ответственности. Но предупредить кого-нибудь из близких ему людей будет правильным, мало ли что случилось у человека. Сверлов отвлёкся от записей, он говорит: — Да, я связывался с его руководителем, чтобы получить более полную картину. Чрезмерная общительность, чередующаяся с затворничеством и меланхолией, — это классический симптом. Отложив в сторону бумаги и сняв очки, он внимательно посмотрел в глаза веры, он говорит: — У Валентина произошло коллапс. Если большинство диссоциативных расстройств представляют расщепление личности, то в этом случае все произошло наоборот. Валентин схлопнулся в себе. С нами осталось только его тело, обученное, здоровое, но абсолютно обезличенное, инертное и не самостоятельное. Расскажите немного о его родственниках. Немного задумавшись, Вера ответила: — Однажды мне звонила женщина, представилась матерью Валентина. Ее голос был грубоват для женского, но я не придала этому значения. Мы немного поболтали и все. Валентин никогда мне не рассказывал о своей семье. Я никогда их не видела. Но это же не значит, что их нет. Люди не появляются из ниоткуда. Единственное, что мне известно, что он всю жизнь прожил в той квартире. Во всяком случае, он так говорил. Сверлов отодвинулся от стола, нагнулся к выдвижным ящикам в поисках новых формуляров. Отыскав подходящий, он говорит: — Вы можете его забрать? Опасности он не представляет. Уход и лечение сейчас выпишу. — Вера вопросительно взглянула на доктора, она говорит: — Валентин выздоровеет? Убрав в сторону формуляр, Сверлов подошел к окну и подозвал Веру, он говорит: — Что вы видите? За окном город простирался к самому горизонту. Лениво ползущий червь автомобилей в час пик синхронно пускал волну красных габаритных огней, тонны людской биомассы текли вдоль червя, серые клубы дыма поднимались из труб тепло-электро станций, торгово-развлекательные храмы пропускали через свое нутро тысячи посетителей. Не дожидаясь ответа, доктор говорит: — Фрейдовский Эдип уже не удовлетворяет современность. Искать причину патологии в некой детской травме или физиологическом отклонении уже недостаточно. Теперь все более переходит в социальную плоскость, в социальную шизофрению. Реакция человека не на отдельные поступки и переживания, а на общество в целом. Мы ещё много не знаем. Современность предполагает современную патологию. Сверлов перевёл взгляд с панорамы за стеклом на Веру, он продолжает: — Случай Валентина — это современность. Выписанная терапия успешна менее чем в пятидесяти процентах случаев, другой просто нет. Валентин может не вернуться к нам.