За краем зеркала

Вокруг стелилась каменная пустошь. По правую руку, вдалеке, белели пики хребтов. По левую дождевая мгла поглощала километры пространства. За спиной — тускнеющий оранжевый диск. Над головой все оттенки синего, скромный блеск первых звёзд. Перед нами возвышается здание, заросшее дикими лианами настолько сильно, что не различишь очертаний. Только стеклянный продолговатый купол, оставшийся не заросшим, давал приблизительное представление о размере и архитектуре. Усмешка смотрел на здание уверенно и спокойно, будто бы не раз был здесь, он говорит: — Музыкант найдет здесь свои ноты, художник — цвета, писатель — слова. Давно уже люди не приходили. Все заросло сорняком. Внутри опять эта дрянь наплодилась, чувствуешь вонь? — Что мне надо делать? — я недоумевал: — Неужели одному туда идти? Мне становилось не по себе от одной только этой мысли. На лице Усмешки еле заметная улыбка, он говорит: — Считай, что это — храм. Все великие приходили именно сюда. Ты — Геркулес, а там — твои персональные Авгиевы конюшни. Нужно навести порядок, подвиг номер шесть. Мне туда нельзя входить. Я шел по глухому черному коридору, ориентируясь на слабый свет зального помещения. Двигаться становилось труднее, ноги то и дело вязли с хлюпающим звуком. Коридор выводил в огромный зал с купольной стеклянной крышей настолько грязной, что света едва хватало различить центр помещения, в котором размещался громадный телескоп и раздвижной механизм стеклянного купола. Неизвестно откуда пришло понимание, что надо делать, будто бы я тоже не впервые здесь и прекрасно знаком с механизмами. Перво-наперво, необходимо открыть купол и дать свет. Я пробирался через горы мусора к механизму. Объедки, бытовые приборы, тонны мятой макулатуры и прочего, невесть откуда взявшегося, мусора. Чем ближе я подбирался к центру, тем активней двигалась, шаркала и хрюкала мгла вдоль стен. Я вцепился в ручной привод, что есть сил начал крутить. Со скрипом механизм поддался, створки купола начали расходиться в стороны, обнажая самую настоящую помойку. Первый тусклый свет разогнал темноту у стен. Мои руки онемели, по позвоночнику пробежал разряд. Я — оскалившийся пёс. На меня смотрит плотное кольцо белых обезьян. Только я продолжил открывать затвор купола, обезьяны разразились пронзительными воплями. Как бы ни старался перекричать, обезьяний гонор усиливался. Я впал в исступлённый гнев, метался по залу, истошно орал. Обезьяны бегали по кругу, крича все громче и громче, кидали фекалиями в ответ моим камням. Споткнувшись о разбитый телевизор, я упал в какую-то вонючую лужу. Я — младенец, застрявший в манеже, обида и бессилие. Вдруг над самым ухом, еле заметным сквозняком снаружи, услышал шепот Усмешки: — Их не надо перекрикивать, это невозможно, лучше послушай, а потом... — шепот оборвался. Я встал, вслушиваясь в визжащее, вопящее белое месиво. Монолитный ор начал распадаться сначала на буквы, поразительно сливающиеся в слова, слова — в предложения. Удивительно, но каждая обезьяна повторяла каждая свою фразу. Одна хотела уволиться, другая — повышения, третья — креветок. Другие вместо фраз таскали за собой музыкальные инструменты, мольберты, смешивали краски, считали на калькуляторе. Были и те, кто озвучивали не самые пристойные желания. В момент шум прекратился. Кристально чистая тишина наполнила зал, наполнила меня. Обезьяны начали падать замертво одна за другой, десятки, сотни, тысячи, не знаю. Те из них, кто остались в живых, окружив меня вплотную, смотрели и ожидали. Без ненависти и радости, просто ожидали. Я сказал: — Пора выбросить весь хлам. Я взялся за ручки механизма и продолжил наполнять зал светом. Обезьяны принялись растаскивать мусор, чистить телескоп и механизмы, вылезали из храма, сгрызали ветки лиан. Ещё никогда мне не было настолько хорошо и легко. Спустя несколько часов я вернулся к Усмешке. Мы сидели на камне, молчали, наблюдали за работой обезьян. Все более и более здание обсерватории принимало свой изначальный вид — вид человеческой головы. Усмешка поднимает лицо к убывающему контрасту небесной синевы, к первым звёздам, он говорит: — Они почти закончили. Иди внутрь, садись за телескоп, смотри и записывай все, что увидишь, а когда закончишь, возвращайся со своим трудом к людям. — От уха к уху разошлась улыбка, он добавил: — Тебе пора. Ни к чему глупые вопросы, пришло время дел.