Daigaku-kagami

Явление V Hallelujah В начале ноября в «Кагами» разразился ураган. Не буквально, конечно, — сезон дождей давно прошел, а до ветреной зимы оставался месяц с лишним. Ураган этот прошелся по классам, посеял переполох и смятение в сердцах учеников, перепугал учителей до полусмерти и остался незамеченным лишь для трех человек — для членов комиссии. В отличие от своих американских собратьев, он носил не прекрасное женское имя. Его звали Гай Кассий, и он, что было самым прискорбным фактом среди всего произошедшего, все еще оставался директором. Гай был встревожен. Его ученики за полтора месяца не нарушили ни одного запрета и вели себя, как примерные котята. Никого не поймали за курением, медицинское обследование не обнаружило следов алкоголя или наркотиков даже среди учителей, и даже вечно потрепанные из-за тренировок спортсмены выглядели так, словно сошли с обложек модных журналов. Самым серьезным нарушением были долгие отлучки с территории школы — некоторые ученики возвращались после полуночи, и члены комиссии на следующее же утро отвозили провинившегося в ближайшую клинику на тесты. Те, как ни парадоксально, не давали никаких результатов. Но Гая беспокоило вовсе не примерное поведение учеников — он прекрасно знал, каким убедительным может быть. Еще, конечно, помогали учителя и дежурные — они отлавливали провинившихся и укрывали от комиссии. Директор Кассий лично беседовал с такими учениками, и суммы на штрафах ставил настолько астрономические, что это напрочь отбивало у провинившегося желание хоть когда-нибудь снова брать в руки сигарету или напиваться вечером в баре. Нервничал Гай из-за членов комиссии. Ни разу за все время, что он любезно предоставил им свою школу для проверки, они не сообщили ему о том, как идут дела. Все результаты и исследования отправлялись напрямик в министерство, и Гай мог только грызть ногти, гадая, что им предстоит. И у него были основания предполагать, что не все пройдет гладко. Если бы комиссию все устраивало, они не оставались бы в одной школе так долго — им предстояло обойти с проверкой еще половину района. Их постоянное наблюдение нервировало учеников — те и так с трудом держались без привычных способов расслабиться и снять напряжение. Гай был уверен, что если комиссия не уйдет из школы через неделю, кто-нибудь обязательно сорвется — и тогда скандала не избежать. И с прессой, и с министерством, и с советом попечителей. Проблем будет… Именно поэтому Гай и начал искать способ выставить незваных гостей за ворота школы. Но как сделать это так тихо, гладко и незаметно, чтобы комиссия ничего не заподозрила? У школы не так уж много способов борьбы. Гай мог предложить взятку — грязно, нечестно и противозаконно, но зато действенно. Если только в комиссии не найдется хотя бы одного человека, который искренне болеет за свое дело, иначе — прощай, репутация и сертификат на обучение. Еще один вариант — устроить комиссии невыносимую жизнь. Кассий знал своих учеников. Он знал, на что те способны, если дать им волю. Но если бы он позволил им творить в своей школе все, что вздумается, он бы никогда не простил себе этого. И Экхарт бы ему тоже этого не простил. Любые другие предположения так или иначе сводились к этим двум, и Гай с каждым днем терзал себя и окружающих все сильнее. Идея пришла ему внезапно, как озарение, словно действительно загорелась возле головы сияющая лампочка. Он вскочил, уронив с рабочего стола кружку с остатками кофе, и выбежал из кабинета так стремительно, что бумаги разлетелись по полу. Распахнув дверь, он поймал на себе удивленный взгляд Экхарта и улыбнулся ему торжествующей улыбкой победителя. — Я знаю, что делать, — заявил он. Экхарт отложил очки и устало протер глаза двумя пальцами. — Хочешь, чтобы я снова перераспределил бюджет? — улыбка Гая стала чуть более виноватой. — Студсовет меня живьем сожрет. А тебя — все остальные. — Мы устроим концерт, — проигнорировал его Гай. — Заставишь детей петь настолько плохо, что уважаемые господа из министерства сами начнут умолять выпустить их отсюда? — Глупости, — рассмеялся Кассий. — В наши дни никого уже не напугаешь плохим исполнением. Мы станем действовать более изящно — это будет благодарственный концерт в честь наших добрых гостей. — Благодарственный читать как прощальный? — хмыкнул Экхарт. Гай подмигнул ему в ответ и показал большой палец. Он приурочил концерт ко дню культуры, чтобы отвести подозрения комиссии, лично развесил объявления о наборе артистов на стенды в классах и в вестибюле и за короткий срок провел с десяток воспитательных бесед с учениками и учителями. — Все вы наверняка видели объявления о концерте ко дню культуры, — в четвертый «Б» он пришел на середине третьего урока и, извинившись, тут же приступил к делу. — Уверен, что некоторые уже слышали от своих друзей из пятых классов, почему мы вдруг решили его устроить. — Это из-за комиссии? — спросил кто-то с заднего ряда. — Точно, — кивнул Гай. — Никому не нравится их постоянное наблюдение, мы не получаем никаких внятных ответов на свои вопросы и, главное, вынуждены ограничивать себя в привычках. Кто знает, не сорвется ли один из вас завтра? — Мы вас не подведем, директор Кассий! — Не тебе говорить мне об этом, Ёнсу, — Гай взглянул на него с укоризной. — Баш до сих пор вспоминает потоп, который ты устроил в уборной. В классе раздались смешки, и Ёнсу опустил глаза в пол. Как показалось Гаю, ему вовсе не было стыдно — скорее, он пытался спрятать улыбку. — В любом случае — это наша школа и пора напомнить об этом министерству, — продолжил Кассий. — Наш благодарственный концерт должен состоять из большого количества самых трогательных и милых номеров, на которые вы только способны. Устроим им выпускной — такой, что они не смогут остаться! Покажите все, на что вы способны. Докажите комиссии, что вы самые лучшие дети, с которыми им довелось столкнуться. Докажите, что вас не нужно испытывать. Докажите, что за вами — будущее! Класс взорвался воодушевленными воплями. Ученики галдели, не пытаясь скрыть своей радости, обсуждали идеи, предлагали костюмы и варианты сценария ко всему концерту. Гай почувствовал тепло в животе — он так давно не общался с учениками, что совсем забыл это волшебное ощущение. Но он еще не закончил. — Если вы справитесь с этим, — дождавшись, пока шумиха немного уляжется, продолжил он, — вас ждет грандиозный сюрприз на Рождество. И тогда разразился ураган. Гай понятия не имел, была ли после такого заявления хоть малейшая возможность, что его дети не справятся.

***

— К вам заходил Гай? Это было первое, что спросил Альфред, когда они с Ёнсу и Мэттью встретились на перемене после урока. Те дружно закивали, и тогда Джонс, оглядевшись по сторонам, отвел их на уютный диванчик возле окна. — Наша пьеса не слишком подходит, да? — вздохнул он. — Тем более мы разобрали только два акта, — кивнул Ёнсу. — Думаешь, Артур согласится прервать репетиции для подготовки к концерту? Альфред мигом сник, и Мэттью в очередной раз мысленно обругал его в нецензурных выражениях. — Не знаю, — пробормотал Джонс. Обычно Мэттью оставался на его стороне — у Альфреда хоть и были свои тараканы, но он никогда не отступал от идеалов, в которые верил. Он был личностью — гармоничной во всех своих недостатках и чудачествах. Альфред не юлил, не уходил от ответа и никогда не вел себя настолько отвратительно по отношению к кому-либо. Он добивался правды и судил по справедливости. Он был настоящим и искренним. Такой человек был способен на сильные и долгие чувства. Такой, каким Альфреда всегда видел Мэттью, ни за что не предал бы того, кого любит всем сердцем. Но то, как он поступил с Артуром, разбило Мэтту сердце. Он больше не мог верить в Альфреда. Он больше не мог доверять ему. Джонс в один миг из лучшего друга и соседа превратился в чужого человека. Мэттью не знал, какой из Альфредов был настоящим. Неужели он всегда был таким жестоким и бессердечным? Мэтт пытался поговорить с ним и выяснить правду, но так и не добился внятных ответов. Альфред вдруг решил, что это только его дело. Ёнсу даже не знал о случившемся — Уильямс не стал рассказывать ему, да Им и не интересовался особо. Ему было достаточно слов Альфреда. Он не видел глаз Артура, когда тот пришел в пустую комнату летом. Мэттью не стал говорить ему еще и потому, что не хотел расстраивать. Ёнсу помирился с Кику, был счастлив в своих новых отношениях и отдалялся так быстро, что Мэтту казалось, будто он теряет обоих своих друзей. Какое Ёнсу, действительно, дело до переживаний пустышки, нужной, лишь чтобы отвлечься? Мэттью не должен был так думать, но не мог удержаться. Слишком остро. Слишком больно. — Эй, Мэтти, не спи, — Джонс потрепал его по волосам, и Мэтт с трудом сдержал желание увернуться. — Так что, ты согласен? — На что? — растерявшись, он оглядел друзей. — Спеть, соня, — рассмеялся Альфред. — Раз уж мы не можем выступать вместе — постараемся по отдельности. Ты занимался пением с семи лет, а мы так ни разу и не увидели тебя на сцене! — А ведь точно, — закивал Ёнсу. — Я слышал, как ты подпевал, когда кто-то выступал, и это было потрясающе, так что мы не можем больше прятать твой талант. — Ну что, Мэтти, готов послужить Родине? — Ал смотрел на него своими честными голубыми глазами, и Мэтту очень хотелось подыграть ему, но он не мог простить Альфреда. — Думаю, это лишнее, — прошептал он, вжавшись в диван. Возмущенные возгласы Альфреда и Ёнсу можно было услышать, кажется, даже из общежития. На все лады они принялись переубеждать Мэттью, и тому оставалось лишь молиться, чтобы скорее прозвенел звонок. На следующей перемене — обед, и неразлучная парочка суперагентов отправится на новую миссию. Возможно, ему повезет, и они забудут о своей идее. — Вот как мы поступим, — глянув на часы, объявил Альфред. — Агент Уай, на вас ложится священная обязанность убедить Мэтти выступить на концерте. А я в это время найду дело для нас с вами. — Вас понял, агент, — шутливо отдав честь, кивнул Ёнсу. — Будьте уверены, я найду способ его расшевелить! Мэттью только вздохнул. Иногда ему казалось, что Ёнсу знает о его слабости, но потом тот обнимал его, хватал за руку, начинал воодушевленно шептать что-то в самое ухо, так что Мэтти весь покрывался мурашками. Он привык к этим простым жестам и старался не придавать им значения — это действительно было просто частью характера Ёнсу, он делал так буквально с каждым. Но привыкнуть ведь совсем не значит не чувствовать. Если бы только Ёнсу знал обо всем — как бы он вел себя тогда? — Хочешь, я тебя до конца года обедами кормить буду? — Им заискивающе заглянул в глаза, оказавшись вдруг непозволительно близко. — Только спой, Мэтти. — Не стоит, — отстранился Уильямс. — Я не люблю петь на публику. — Но мне же ты пел? Конечно, пел. Мэтти заливался краской при одном воспоминании о той поездке в горы. Они с Ёнсу забрались в палатку раньше Артура с Альфредом, возле костра заливалась гитара, и им обоим совершенно не хотелось спать. — У тебя потрясающий голос, — нависнув над ним, сказал тогда Ёнсу, сверкая глазами. — Я мог бы всю жизнь слушать, как ты поешь. Мэтт, все еще опьяненный очарованием вечера, закрыл глаза и запел. Под звуки его голоса, Ёнсу лег на свое место, и Уильямс бросил на него взгляд украдкой. Вместо того чтобы отвернуться к стенке, Им сжал руки Мэттью в своих и посмотрел прямо ему в глаза. Тогда Мэтти был слишком рад, что Ёнсу вообще считает его своим другом, и не слишком задумывался о других чувствах, поэтому просто улыбнулся в ответ. Он боялся представить, что мог бы натворить, окажись сейчас в похожей ситуации. Он бы все отдал, только бы снова в ней оказаться. — Ты не просто публика, — тихо пробормотал он. На секунду — когда Ёнсу неловко улыбнулся уголками губ — Мэттью проклял себя и свои глупые чувства, которые уже с трудом мог сдерживать. Но потом Им рассмеялся, хлопнул его по плечу, как ни в чем не бывало, и потащил в класс. От бессилия хотелось плакать. Как Мэтти и ожидал, на обеденном перерыве оба агента куда-то испарились. Судя по всему, Альфред действительно нашел для них подходящий номер, и Мэттью позволил себе немного расслабиться. Если у Ёнсу будет куча дел, то про него он даже не вспомнит. В последнее время у него и без кучи дел это прекрасно получалось. О том, как сильно он заблуждался, Ёнсу сообщил ему на следующей же перемене. — Почему ты так не хочешь петь? — он присел на парту к Мэттью и посмотрел на того сверху вниз изучающим взглядом. — Чувствую себя неуверенно, начинаю запинаться, забываю слова, — Мэтт слабо улыбнулся и развел руками. — Я не хочу испортить концерт. — Как же ты тогда выступаешь в драмкружке? — нахмурился Ёнсу. — В драмкружке я не один, — парировал Мэттью — он сам удивлялся своей сноровке. Им задумчиво почесал голову. — Хочешь, — он вдруг покраснел, — я выйду с тобой? — Мэтти вздрогнул от этого предложения, и его сердце забилось чаще. — Буду держать микрофон, или изображать дерево, или… — Ёнсу замялся. — Постой-ка, у меня есть идея получше! Что, если аккомпанировать тебе будет наша группа? Хотя нет, стой, не нужно никакой группы, — он замахал руками. — Попросим учителя Эдельштайна нам помочь! — Что? — только и смог выдохнуть Мэттью. Ёнсу просиял, почувствовав, что жертва дала слабину. Он тут же приобнял Мэтта за плечи и воодушевленно затараторил. — Если ты нервничаешь, когда выступаешь один, мы просто можем найти тебе компанию, и никто лучше музыканта с этим не справится. А кто у нас в «Кагами» главный специалист по музыке? — Уильямс промолчал. — Правильно, Родерих! — Ёнсу, прошу тебя, хватит, — взмолился он. — Для выступлений драмкружка мне не приходится вытягивать ноты, но я и там не всегда могу держать себя в руках. Пойми, я не могу петь для широкой публики. — Пой не для широкой, — пожал плечами тот и улыбнулся как-то уж слишком скверно. — Ты же сам говорил, что я не просто публика, — Мэттью пришлось кивнуть. — Тогда спой только для меня, Мэтти. Этому он уже не мог сопротивляться. Ёнсу собирался сходить с ним на первую репетицию, чтобы убедиться, что эта покорность — не какой-то хитрый прием, чтобы от него отделаться, но перед дверью в кабинет музыки Мэттью остановился. — Я не сбегу, не волнуйся, — улыбнулся он. — Но пусть моя песня будет для тебя сюрпризом, ладно? Иначе какой смысл мне петь ее перед всеми? — Звучит интересно, — подмигнул Ёнсу. — Я согласен с твоими условиями. Они пожали друг другу руки, и Им тут же исчез в переплетении коридоров, а Мэтт остался один на один с дверью. Он мог бы сбежать сейчас, но совесть и бесконечное чувство вины перед Ёнсу наверняка заставили бы его вернуться. Поэтому Мэттью, постучав, заглянул в кабинет. — Учитель Эдельштайн? — позвал он. Тот оторвался от заполнения бумаг и посмотрел на Мэтта своим фирменным «зачем пожаловал, уходи» взглядом. — Я хотел бы спеть на прощальном концерте, — помявшись немного, продолжил Уильямс. — И, если вас не затруднит, вы могли бы мне аккомпанировать? — Твое рвение похвально, Мэттью, — Родерих поднялся из-за стола. — Но сможешь ли ты выступить достойно? — он подошел к фортепиано и, откинув крышку, сыграл простенькую мелодию. — Знаешь эту песенку про звездочку? — Знаю, — Мэтт подошел ближе и встал у учителя за спиной. Родерих кивнул ему, перебрал ноты для второй руки и заиграл. Мэттью вступил, когда мелодия начала повторяться. — Twinkle, twinkle, little star, — он мягко протянул окончание. — How I wonder what you are! Up abo… Родерих остановился и повернулся к нему с выражением искреннего недоумения на лице. — Как долго ты собирался скрывать свой талант? — строго спросил он. — С такими данными ты мог бы!.. Мэттью знал, что он «мог бы» — все учителя твердили ему об этом в один голос, — но он никогда не распоряжался собственной жизнью на самом деле. Родерих, видимо, подумал о том же, потому что оборвал себя на полуслове. — Какую песню ты бы хотел спеть? — спросил он вместо этого. — Честно говоря, я не думал об этом, — Мэттью невольно покраснел под строгим взглядом учителя. — Мой друг попросил меня спеть, и я не смог ему отказать. — Вот как, — Родерих приподнял брови. — Тогда о чем? — Мне все равно, наверное, — пробормотал Уильямс. — Что-нибудь достаточно грустное, только и всего. Родерих подавил тяжелый вздох. — Слушай, Мэттью, — он поднялся со своего места и положил руки Мэтту на плечи. — Я знаю, ты не хотел оказаться в этой ситуации, — тот кивнул. — Но раз уж ты в ней оказался, постарайся извлечь для себя как можно больше выгоды. Вырази в своей музыке все то, что не можешь выразить словами. — Но я ведь сам не знаю, — растерялся Мэттью. — Как мне подобрать чужие слова, если я и собственные не могу? — Любовь? — вздохнул Родерих. Мэттью залился краской. Эдельштайн вернулся за фортепиано, прикрыл глаза и сидел какое-то время, вслушиваясь в тишину. А потом, легко коснувшись пальцами клавиш, сыграл до боли знакомую мелодию. И Мэтти понял, что Родерих попал в точку.

***

В день концерта в зал забилась без преувеличений вся школа. Для членов комиссии выделили самые лучшие места перед сценой, предложили подушки и пледы, а перед их креслами поставили столик с закусками и напитками. Наиболее удачливым ученикам и учителям удалось отвоевать сидячие места, но многие все равно теснились вдоль стен. Мэттью достался стул возле прохода — Альфред и Ёнсу уступили ему в награду за сегодняшнее выступление. Сами они уже благополучно скрылись за кулисами, а Мэттью предстояло прождать почти целый вечер — его песня значилась в списке одной из последних. Номера, полные отчаяния, светлой грусти и неуместной драмы, сменяли друг друга. Джонс и Ёнсу выступали на подтанцовке у группы младшеклассников. Их номер рассказывал историю влюбленных, которые никак не могли быть вместе из-за разделявшей их стены. Под конец Мэттью и сам растрогался — история не слишком хорошо завершилась для всех. К моменту, когда ему предстояло выйти на сцену, Мэтт пребывал в не самом подходящем для выступления настроении. Как тут петь, когда глаза на мокром месте? Да еще и Ёнсу с Альфредом так и не вернулись после своего номера, а ведь Мэттью согласился на это только из-за их просьбы. — Ты выглядишь не слишком здоровым, — прищурился Родерих. — Все в порядке? Мэттью открыл рот, чтобы убедить учителя в своем хорошем самочувствии, но потом только ниже опустил голову. — Он не пришел, — просто сказал он. Эдельштайн неловко похлопал его по плечу и улыбнулся, поджав губы. — В зале полно народу — вы могли разминуться. Двое учеников подхватили синтезатор и вынесли его на сцену, пока ведущие отыгрывали свои роли, отвлекая зрителей. Мэттью сглотнул — от волнения начинала кружиться голова. Только бы слова не перепутать! Если он забудет, учитель Эдельштайн сможет подпеть вместо него, но если перепутает — будет полный провал. Первый шаг на сцену ослепил его. Под шум беснующегося зала, Мэтти кое-как добрался до стойки с микрофоном и поправил его под свой рост. — Я хотел бы спеть «Hallelujah», — тихо пробормотал он, наконец, охватив взглядом весь зал. — Наш завуч, учитель Эдельштайн, любезно согласился мне аккомпанировать. Ученики разразились градом аплодисментов, и Мэттью невольно растянулся в улыбке. Хотя бы один из них точно получит свою долю выгоды с этого выступления. Когда овации стихли, Родерих взмахнул руками над клавишами и осторожно, словно пробуя дорогое вино, провел по ним пальцами. Знакомые звуки заполнили собою все вокруг, Мэтти неуловимо расслабился, сделал глубокий вдох и запел. — I heard there was a secret chord, [Я слышал, существует тайный аккорд,] That Rodʼrich played and it pleased the Lord. [Его сыграл Родерих, и это порадовало Господа.] Он обернулся на учителя Эдельштайна и они обменялись улыбками. — But you donʼt really care for music do ya? [Но тебя ведь на самом деле не волнует музыка, не так ли?] Мэтти посмотрел в зал, туда, где возле выхода толпились ученики старших классов, которые выступили совсем недавно. — And it goes like this: the fourth, the fifth, [И она идет так: четвертый, пятый,] The minor fall and the major lift. [Падает минор, а мажор взлетает.] The baffled king composing: hallelujah… [Поверженный король сочиняет: аллилуйя…] Вдоль стен стояли сплошь знакомые из его параллели и пятиклассники, но того, кого Мэтт хотел увидеть больше всего — не было. Кому же теперь петь, если Ёнсу не пришел? — Your faith was strong, but you needed proof, [Твоя вера была сильна, но тебе нужны были доказательства,] You saw her bathing on the roof… [Ты увидел ее, купающуюся на крыше…] Her beauty and the sunshine overthrew ya. [Ее красота и солнечный свет одурманили тебя.] Может, в песне и был лунный свет, но пел ее Мэттью, а не Леонард Коэн, и, как и сказал Родерих, он пытался с ее помощью выразить свои чувства. А Ёнсу свою девушку встретил при свете солнца — не под луной. — She tied you to a kitchen chair, [Она привязала тебя к кухонному стулу,] She broke your throne, she cut your hair… [Она разрушила твой трон, она обрезала твои волосы…] В действительности Сакура принесла несчастья только для Мэттью, но ему очень хотелось верить, что Ямато открыла где-то внутри Има ящик Пандоры, что пусть и незаметно, но она пыталась уничтожить его. Тогда у него, по крайней мере, появился бы шанс его спасти. — And from your lips she drew the hallelujah! [И с твоих губ она выпила: аллилуйя!] Ближе, теперь между рядов — может, они там? Мэтти заметил светлую макушку, но это оказался не Альфред, а один из новичков клуба рисования. Интересно, если бы Ёнсу был здесь, он бы понял, о чем поет ему Мэттью? — I did my best, it wasnʼt much. [Я делал все что мог, но этого было недостаточно.] I couldnʼt feel, so I tried to touch, [Я не мог чувствовать, поэтому пытался прикоснуться,] Iʼve told the truth, I didnʼt come to fool ya. [Я говорил правду, я не собирался дурачить тебя.] Может, с той стороны? Мэттью искал уже в середине зала, но так и не смог заметить Ёнсу. Конечно, он не пришел — зачем ему вообще быть здесь, если можно развлекаться с Альфредом и играть в супергероев? Мэтт ведь не сделал ничего особенного — ерунда, какая-то песня. — And even though it all went wrong… [И даже несмотря на то, что все пошло не так…] Да уж, насколько же все пошло под откос! Все должно было быть не так, совсем не так. Мэтту стоило поцеловать Ёнсу — тогда, в палатке, или потом, когда они вместе ходили на Танабату, или в любой другой момент, которых у них были тысячи. — Iʼll stand before you new and strong [Я предстану перед тобой новым и сильным] With nothing on my lips, but hallelujah. [И на моих губах будет только: аллилуйя.] Он вовсе не был сильным. И новым себя тоже не ощущал. Но стоял на сцене Мэттью только для одного человека. — Well, maybe thereʼs a God above, [Что ж, возможно существует Бог наверху,] But all I ever learned from love [Но все, что я когда-либо узнал из любви,] Was how to shoot at someone who outdrew ya. [Было о том, как выстрелить в того, кто тебя соблазнил.] Без особой надежды он посмотрел на ближайшие к сцене ряды — вот члены комиссии с покрасневшими глазами, директор Кассий и администратор Нольде как будто случайно соприкасаются пальцами, рядом с ними другие учителя. По краям и позади них — ученики, вот только… — And itʼs not my cry you can hear at night. [И это не мой плач ты можешь услышать в ночи.] Ёнсу сидел там, в четвертом ряду с самого края. — Itʼs not somebody whoʼs seen the light. [Это не кто-то, кто видит свет.] Itʼs a cold and itʼs a broken… [Это холодное и это разбитое…] Мэттью почувствовал, как горло сдавило стальными тисками. Дрожащим голосом он допел: — … hallelujah. […аллилуйя.] И позволил слезам покатиться по щекам. Он плакал от облегчения, от страха, от неуверенности и растерянности. Он плакал, потому что вывернул душу наизнанку перед человеком, которого долго и безответно любил, а сам даже не понимал этого. Родерих доиграл финальную часть не в тишине. Мэттью не мог петь, но кто-то в зале вдруг подхватил мелодию, и несколько человек поддержали его. Потом к ним присоединились еще и еще, а после — мелодия смолкла. Мэтти хотел снова найти глазами Ёнсу, но того уже не было на месте. Толпа возле входа пришла в движение — неудивительно, учитывая, сколько ребят хотели попасть в зал, и сколько — выйти. Он обернулся к Родериху, и тот сдержанно ему кивнул. Мэттью всхлипнул, коротко поклонился залу и выбежал со сцены. Ему хотелось в комнату, спрятаться под одеялом, обложиться мороженым, обнять любимого плюшевого медведя и на какое-то время просто исчезнуть. На выходе он столкнулся с Ёнсу. Тот окинул его быстрым обеспокоенным взглядом, схватил за руку и потащил за собой — подальше от толпы, в уединенный уголок. Как только они оказались вдвоем, он прижал Мэттью к стене. — Что случилось? — пальцами Ёнсу бережно вытер остатки слез с его щек. — Почему ты плакал? — Я, — Мэтти снова всхлипнул, — я тебя потерял. Д-думал, ты не пришел. — Мэтти, — ласково протянул Им. — Я всегда буду рядом. Он погладил его по голове и приблизился, чтобы заглянуть в глаза. Мэттью столько раз прокручивал в голове этот сценарий, что действовал скорее инстинктивно, чем осознанно. Податься вперед, наклониться немного, закрыть глаза и прикоснуться губами. Ёнсу не сопротивлялся — у него были сухие искусанные губы, и он наверняка потрясающе целовался. Он дернулся через несколько долгих мгновений, и тут же отстранился, прижав ладонь тыльной стороной к губам. И только в этот момент Мэттью понял, что натворил. К глазам подступили слезы, он покачал головой, испуганно глядя на Има и отмечая в его взгляде разочарование и легкую неприязнь. Ну конечно — что о себе возомнила пустышка, которой хорошо только заполнять время между теми, кто действительно интересен? Зачем? Зачем он сделал это? Зачем он все испортил? Мэтт побежал — вперед, не разбирая дороги. По лестнице вверх, прямо по коридору, мимо кабинетов, теперь свернуть сюда, вниз, снова коридор… Его дернули за руку, останавливая, и Мэттью замер, пытаясь восстановить дыхание. — Объяснись! — коротко приказал Ёнсу. Он был растерян, волосы растрепались, а губы нервно подрагивали. Мэттью промолчал, не обернувшись. — Я… тебе нравлюсь? — как-то тихо и неуверенно, совсем не так, как до этого, спросил Им. Слезы капали прямо на пол, и даже шум из зала не мог заглушить этот звук. Уильямс заставил себя посмотреть на Ёнсу и улыбнуться. — Черт, черт, — простонал тот. — Мэтти, ну скажи хоть что-нибудь, — он потянул его на себя, сжимая в объятиях. — Мэтти… почему именно сейчас? Мэттью не мог ему ответить — не мог сказать ни слова, потому что голос вдруг исчез вовсе. Он только прижимался к Ёнсу, вдыхал почти выветрившийся запах порошка от его рубашки, слушал биение его сердца. И прощался. — М-можно, — почти одними губами сказал Мэтт, — попросить тебя кое о чем? — Конечно, — голос у Ёнсу дрожал. — Постой так со мной еще немного.