Портрет принцессы и другие коротульки по картинкам

Миха постучал в четвёртый раз. — Есть кто дома? Я к… — сверился с именем на конверте: — Христодуле Бодунаевне. Смеяться не стал. Прожив восемнадцать лет с фамилией Потык, потерял охоту над чужой болью смеяться. Позвякал в кармане ключами от велосипедного замка. Ну, последняя попытка. — Я из пенсионного фонда, пенсию вам принёс, — сообщил соблазнительно, дёргая за ручку двери. Надо же, открылась. Миха поправил на груди сумку с гордым значком «ПФР» и шагнул внутрь. — У вас тут открыто, — сказал, ощупывая стену в поисках выключателя. Щёлк. Ну и бардак… Пол в бурых лужах, на столе гниёт еда, перевёрнутое кресло посреди комнаты — обглоданный труп динозавра. — Христодула Бодунаевна! — крикнул Миха в сизую темноту. — Вы дома? Сначала тишина, а потом — шлёп-шлёп-шлёп… Идёт, кажется. Тяжело, будто моржа тащит. Миха выпятил грудь, светя значком «ПФР», словно иконой чудотворной. Первыми показались глаза, только низко, у самого пола, и не одна пара! Миха отшатнулся — выдохнул — просто кошки. Сердце Михино, бултыхнувшись в горле, сползло на место, но всё равно шарахалось одиноким кроссовком в стиральной машине. — Здравствуйте! В ответ — низкое урчание, ни дать ни взять унитаз после смывания воду набирает. Миха сделал несколько шагов к перевёрнутому креслу, поднял валявшуюся рядом клюку. — У вас всё в порядке? Купить, может, чего? Я могу в киоск сбе… Доброта прилипла к языку. То, что с бабулей не всё в порядке, и без доктора ясно: пижама горошистая в бурых подтёках, пуховый платок вздыбился на плечах шипастой бронёй, седые космы свисают сосулями, а глаза белые — ни зрачка, ни радужки — мячиками для гольфа торчат. По подбородку стекает кровь, в руках — тесак. Пришла бы так на Хэллоуин — первое место за костюм бы отхватила. Только до Хэллоуина еще месяц, а тётя с тесаком напротив Михи кровью пол заливает уже сейчас. Миха подобрался, стал потихоньку пятиться. Бабуля замерла в проходе, носом потянула воздух и вдруг прыгнула, взмахнув ножом. Миха едва успел клюку выставить. Схлестнулись не на шутку, будто рыцари на мечах. Кошки по бокам сидели безучастными зрителями. — Бабушка, — процедил Миха, вглядываясь в белену глаз. — Я вам пенсию принёс. Семь тысяч рубликов. Бабуля замерла, но поняла или просто с силами собиралась, не ясно. Наконец оскалилась, зубы свои, острые, как протезы для Дракулы, демонстрируя. Миха поддал клюкой, крутанул, выпутываясь — бабуля отшатнулась. Зарычала, снова готовясь прыгнуть, но Миха перескочил горным козликом через кресло и затарахтел: — Христочка… ээ… Дулочка… Держит ведь тебя тут что-нибудь? Дача как без тебя? Огород? На кого бросишь? Завянут огурчики… Вроде мелькнуло что-то за зверской слепотой, но миг — и бабка снова белый ходок. Сильно её зараза зацепила. Заревев раненым кабаном, она бросилась огибать кресло, и Миха, чувствуя бешеное дрожание рации на ремне под футболкой, кинулся в комнату. Нырнул за заваленный грудой грязной посуды комод. Сделал несколько рваных вдохов. Прислушался. Бабка прошаркала внутрь. Миха выглянул — бинго: остановилась ровно напротив окна. Всего один выстрел — и готово. Миха будто чувствовал то же, что и Сёмыч в доме напротив: гладкость ствола, напряжение замершего на спуске пальца. Ожидание команды. Сейчас-сейчас, Сёмыч. Миха задержал дыхание, глянул вверх. Первое, что увидел — сникшие цветы в горшке, осыпающиеся сухими лепестками. А за ними… Миха осторожно поднялся. — Ради него, бабушка, — сказал негромко. — Ради него — вернись. Белёсые зенки безошибочно метнулись в сторону комода. Туда, где стояло фото: строгая старушенция, а рядом — патлатый мальчишка. — Что-то ведь ему не сказала? Не успела? — спросил Миха с надеждой. Рация на поясе завибрировала заполошно, будто пытаясь вразумить, но Миха проигнорировал. Мгновение, другое, и вот глаза — уже не белые, а обычные старушечьи — смотрели слёзно на Миху. — Не успела… — на пол звякнул тесак, — сказать, что люблю… Миха подошёл, взял дрожащую руку. — Всё хорошо, бабушка. Всё хорошо… Кошки зашипели и пришли в движение. Дьявольским хором кинулись бабке на спину и вгрызлись в плечи, раздирая кожу. Бабка чудовищно взвыла, её глаза закатились — а вернулись уже белыми. Миха выдернул рацию из-за пояса, но бабка ухватила за горло, клацнула зубами у самой шеи. Один укус. Один укус — и конец. А ведь Миха тоже не успел. Не сказал. Сох издалека, томился, как мясо в горшочке, но молчал. Обещал ведь себе, каждый раз перед очередным потенциально смертельным вызовом к такому вот «больному» обещал, что скажет. И ни разу не сказал. Трусляндий. Вот и профукал. Ну уж нет. Захрипев, Миха выцарапал из кармана велосипедный ключ и вогнал в белёсый глаз. Бабка открыла от боли рот и подотпустила пальцы. — Баба-Яга в ступе! — заорал Миха команду в рацию. — Баба-Яга в ступе! Хлопок. Бабка завалилась на бок. Кошки сдёрнули в окно. Миха рухнул на пол. — Миха, ты обалдел? Никогда меня так больше не пугай, — запыхтела взволнованно рация. — Прости, Сёмыч, я думал… — Знаю я, что ты думал. — Сёмыч помолчал. — Кошки, значит? — Ага. — Миха тоже помолчал. — Сёмыч… Задержал дыхание. Потеребил значок «ПФР» — Паранормальные Феномены России. Страшно было — с пальцами вокруг горла так не боялся. — Сёмыч… Это... Пойдём в ресторан вечером? Сёмыч замолчал надолго. Так надолго, что Миха думал — обиделся. А оказалось — батарейка села.