Между строк гримуара

      Сентябрь выдался сухим и теплым. Совсем как на ее родине. До боли хотелось на природу. А потому женщина, подхватив на руки крутящегося у ее юбки крестника, растворяется в воздухе, чтобы уже через несколько секунд вдохнуть лесной воздух.       Она бы так и застыла на месте, если бы пятилетний Барузда, недовольный тем, что его таскают на руках, не дернулся, требуя свободы передвижений.       - Беги, - Риккарда покорно опускает мальчика на землю, и пара сухих веток ломается под детскими ногами.       С ловкостью дикого зверька Барузда устремляется куда-то в ярко-солнечную осень, провожаемый внимательным, привычно колким взглядом глаз. Однако, как только его белая макушка скрывается из виду, исчезая среди шелестящих кустов, женщина теряет к нему всякий интерес, самозабвенно наполняя грудь сладким воздухом.       Золото листвы с алыми и зелеными вкраплениями мечется от каждого порыва ветра, словно нашептывая ей что-то на каждый ее шаг. О прошлом. О потерянных крыльях. О погибших феях, уже три столетия не видевших красоты осени. Застигнутая врасплох собственными чувствами, вырвавшимися из глубин ее пропащей души, Рикка падает на колени. Руки тянутся к опавшим листьям. Еще мягкие, гибкие, светлые и яркие, едва упавшие на землю, ласкающие. Березовые, осиновые. Кленовые, предательски напоминающие о первом доме-древе их общины. Казавшиеся забытыми за три сотни лет, похороненными в пылу бесчисленных сражений воспоминания о детстве слишком яркие. Ярче ковром раскинувшейся листвы. Настолько, что на языке ощущается привкус кленового сока. И яблок, тех самых, с порозовевшей мякотью. Как то, что неожиданно возникает перед ее лицом в детской ладони.       - Риша, держи, - почему-то виновато шепчет незаметно подошедший мальчик. – Ты только не плачь.