0. Пролог
15 октября 2019 г., 19:10
Среди всех известных ему злодеев этот, приходилось признать, оказался самым проблемным.
Дождевая вода стекала по голове и плечам, пропитывала одежду, повязки и тёмные волосы, превращая бравого героя Сотриголову в промокшего грязного кота. Он стоял, глядя на обломки здания, а дым медленно поднимался в небо и окрашивал воздух в тёмно-серый. Вдалеке завывала сирена.
Худшее в подобных злодеях, подумал Айзава, это то, что они не оставляют следов. Подложивший бомбу в главный офис Старателя не обладал физической причудой. На месте преступления не нашли ни обломков от взрыва, ни льда, ни воды. Там не было крови, отпечатков пальцев, даже сообщения с причиной или дерзкого заявления.
Они выбрали это здание. И единственным, что они оставили после себя, была паника: граждане, столпившись за пределами разрушенного офиса, записывали всё на камеры своих смартфонов. Некоторые плакали, когда их близких вытаскивали из-под обломков пожарные. Старатель тоже там был — тёмная фигура, пылающая посреди ливня, как ракетница — он хмурился, кричал и руководил подчинёнными. Он и так никогда не был в восторге от дождя, но сегодня казался совсем раздавленным. Грозное выражение его лица сулило мгновенную кару, существуй хоть какой-нибудь намёк на того, кто за всем этим стоит.
При взгляде на обломки у Шоты возникло неприятное чувство, что гнев этого человека был столь же бессмысленным, сколь и в случае с двумя предыдущими взрывами, устроенными пару месяцев назад.
— Действительно похоже, что они призраки, — обронил Хизаши рядом с ним, говоря это так же скромно, как сегодня и выглядел: руки в карманах, а обычно заостренные волосы опустились от дождя и будто бы тоже расстроились. Он мельком взглянул на Айзаву из-под очков, выражение его лица было необычно мрачным. — Камеры наблюдения отключены, никаких отпечатков и иных следов не осталось. Ни одного свидетеля. Даже Незу не имеет ни малейшего представления о том, с чего начать, кажется, их единственным мотивом является создание паники, — он пожал плечами, — я начинаю думать, что их причуда — Невидимость или что-то вроде того.
Призраки. Да, Шота допускал, это могло быть правдой. Он обдумывал этот вариант, склонив голову в размышлении.
Уже почти пять лет он трудился в качестве героя на полную ставку, но это был первый раз, когда он мог расписаться в собственной беспомощности. Его пальцы и глаза побаливали, одни от рвения к действию, другие с просьбой об отдыхе. Казалось, охота за этим злодеем выжгла большую часть разума и логики, вынудив его полагаться на одни инстинкты. И они подсказывали: маловероятно, что преступники были невидимками.
— Все эти взрывы опасны, — его взгляд метнулся к репортёрам, стоящим под ливнем и с серьёзными лицами сообщавшим на камеру новости в режиме реального времени. — Каждый раз, когда нам не удаётся поймать кого-то, кто создаёт и разжигает страх… Мы теряем доверие общественности по отношению к нашим способностям.
Хизаши выдавил слабую улыбку.
— Ты такой серьёзный… — но не спорил. Даже он чувствовал враждебные взгляды, направленные в их сторону, видел, как толпа вдалеке отступает от здания ради собственной безопасности. Воздух казался тяжёлым и напряжённым, словно в ожидании нового удара.
Шота мысленно решил, что злодеи наверняка знали, что делают, и даже если это не было их конечной целью, результата они всё равно достигли. Такое не сулило ничего хорошего. Эти преступления… они были хаосом.
— Стоит ли Всемогущему вмешаться? — произнёс Хизаши почти неслышно. Его взгляд был прикован к репортёрам в нескольких футах от него. И хотя стоял он в расслабленной позе, его улыбка выглядела насильно приклеенной. Шота быстро обдумал это. Как Сотриголова, он считал это хорошей идеей. Как Шота, чувствовал, будто что-то в этом деле было не так.
Не хватало кусочка головоломки, выпавшей детали, а Всемогущий, казалось, мог этот фрагмент попросту раздавить.
— Что-то в этом деле не так, — тихо пробормотал он вслух. И только Хизаши смог услышать. Действительно, настоящий микрофон. К его чести, он даже не возражал.
***
— Десять лет спустя —
Ни для кого не являлось секретом, что Катсуки Бакуго — далеко не самая приятная личность. Частично из-за характера, частично — по природе его причуды. Статус профессионального взрывателя, как правило, делал любого немного вспыльчивым, особенно если сила проявлялась с раннего возраста. Он был гордым, надменным и заточенным таким образом, что сверстники не желали приближаться к нему, чтобы случайно не порезаться об один из его острых краев. Киришима же, наоборот, был мягким. Там, где Бакуго казался обжигающей частью огня, его друг был той, что давала тепло. Его акулья улыбка появлялась на лице легко, и человеком он был хоть и упрямым, но несомненно добрым. Эйджиро не был обделён силой, но никто из его одноклассников никогда не оспорил бы то, что он был ещё и вдумчив. И даже если некоторые думали иначе, Киришима являлся гораздо более наблюдательным, чем считалось. Возможно, это пришло из детства: его тётя страдала от болезни большую часть своей жизни. Она была жёстким, едким человеком, вечно ищущим драки. Он боялся её, когда был маленьким, боялся её ругани и ещё больше — её упрямства. Заставить её получить удовлетворение хоть от чего-то стало целью, которой посвятила себя целиком его мать, стало чем-то, чего Киришима действительно не понимал до самого конца жизни его тёти. Когда её болезнь обострилась, стало хуже. Тогда-то он понял, что едкой и жёсткой была сама болезнь, а не женщина, страдающая ей. Где-то посреди курсов химиотерапии, посещений больниц и рыданий поздней ночью, пока, как она думала, он спал, Киришима увидел, что её злость была всего лишь щитом. Всего пять минут в компании Бакуго понадобилось Киришиме для понимания: Бакуго, как и она, был острым, чтобы компенсировать что-то хрупкое у себя внутри. И это повисало в тишине, когда Бакуго был очень уставшим или несчастным. Он смотрел куда-то вдаль или пялился на свои руки, будто искал что-то ещё, что-то помимо злости. Это проявлялось, когда Бакуго глядел на него с каким-то застенчивым смирением, явно не понимая, почему Киришима торчит рядом, когда всё, что он давал ему — это грубость и оскорбления. Это заставляло Киришиму быть ему другом, даже если иногда (часто) дружить с Бакуго было трудным делом. Эйджиро был добрым и никогда не злился, если Бакуго огрызался, рычал и скалил зубы. Он был добрым, когда его друг взрывался (физически и метафорически), и был добрым, когда Бакуго пробовал шпынять его, чтобы посмотреть, как сильно он может согнуть Киришиму, прежде чем сломать. Эйджиро был жёсток как в своей причуде, так и своим сознанием, и поэтому мог принять больше, чем заслуженная им доля ударов. В конце концов, если бы он не мог, то не продержался бы так долго. И когда Минета (так как это, конечно же, был Минета, который не заметил бы, что кто-то не в духе, даже если бы от этого зависела его жизнь), окончательно рассвирепел из-за издевательств Бакуго и наконец огрызнулся, Киришима был рядом, чтобы удержать Катсуки от убийства сокурсника (потому что, давайте посмотрим правде в лицо, это было бы решительно негероично). — У тебя вообще есть друзья? — парень захлёбывался слезами, нехарактерно бесстрашный перед гневом Бакуго. — Ты когда-нибудь думал перед тем, как ударить кого-то или взорваться?! Неудивительно, что ты никому не нравишься! — по личному мнению Киришимы, со стороны Минеты, заслужившего ненависть большинства девочек класса, сказать такое было немного, ну, жестоко. Он ожидал, что Бакуго набросится на Минету, но такой реакции не предвидел. Класс этим утром был слегка беспокойным, Айзавы-сенсея нигде не было видно. Иида пытался воззвать всех хоть к подобию порядка, но, по правде говоря, это было безнадежным делом с самого начала. В особенности теперь, когда Бакуго вскочил со стула, испуская рычание. Киришима слегка удивился, но сейчас это не имело значения. Он должен был остановить Бакуго, потому что не сделать этого означало нанести значительный ущерб школьному имуществу. Его причуда включилась инстинктивно, укрепляя обращенную к Бакуго сторону тела. И это сняло большую часть боли от взрыва, впечатавшегося в него. Удар пришёлся точно в цель, и Киришима поморщился от того, что, скорее всего, станет синяками (и кровоточащими костяшками со стороны Бакуго). — Что ты вообще, блять, можешь знать? — взревел Бакуго, игнорируя боль. Класс замолчал, каким-то образом ощутив, что это был не обыденный гнев их сокурсника. Это было нечто более острое, нестабильное. Киришима молился, чтобы Минета заметил это разрушительное настроение по крайней мере сейчас. — Ты же ебаный извращенец! Что ты можешь знать о дружбе и подобном дерьме? Минета стушевался, его губы сжались в тонкую белую линию. Никто не подошёл к нему с поддержкой, но никто, кроме Киришимы, не встал и на сторону Бакуго. Глаза их одноклассников были распахнуты, будто у испуганных овец, они напряженно следили за паром, поднимающимся от рук Бакуго. В каждой его черте таилась опасность, словно он был гремучей змеёй, которой наступили на хвост. Тяжёлая тишина напряжённо потрескивала. Урарака первой нарушила молчание, её дрожащий и обеспокоенный голос пронзил паузу. — Киришима, у тебя кровь идёт. И правда, понял Киришима. Он смутно ощущал, как кровь стекает по его виску, и догадывался, что недостаточно быстро активировал свою причуду. Он одарил Урараку зубастой улыбкой, пожав плечами. — Ничего страшного, — легко ответил он. — Наверное, просто понадобится повязка, — прочесть выражение лица Бакуго не удалось, но его плечи напряглись, когда он разглядел небольшой порез под глазом Киришимы. Если он и собирался что-то сказать по этому поводу, то был прерван открывшейся дверью класса. Айзава-сенсей окинул кабинет быстрым взглядом, все замерли с появлением, наконец, кого-то с авторитетом. Киришима поморщился, но, к его удивлению, учитель просто приказал всем сесть. Ученики закопошились, заскрипели стулья, пока все усаживались на свои места. Все, кроме Бакуго, который всё ещё пытался успокоить своё дыхание и пар, исходящий от его ладоней. Киришима ожидал (и боялся), что Айзава начнёт ругаться и попытается усадить Бакуго. Он честно не был уверен, что произойдёт, если он это сделает, и кто выйдет из этого столкновения победителем. Вместо этого Айзава проверил бумаги на своём столе, читая какие-то заметки в расписании. — Бакуго, — проворчал он. Бакуго не обратил внимания на голос учителя, но слегка повернул голову. Айзава принял это как знак заинтересованности. — На сегодня ты свободен. Отправляйся домой, я смогу дать тебе записи позже вечером. Тихий, обескураженный шёпот раздался среди студентов. Минета молча злился, что Бакуго пропустит занятия. На самом деле, это была скорее отрезвляющая пощёчина, чем наказание. Бормотание утихло, когда Айзава повернулся к другим ученикам, его взгляд был резким. — Что до остальных, мне кажется, мы уже условились, что это не должно повторяться: я не терплю драк в классе вне учебных занятий. Вражда между сокурсниками в будущем приведёт к рассмотрению вопроса об исключении. Я ясно выразился? Класс синхронно кивнул. Спорить с учителем было бесполезно, особенно если он в таком настроении. Бакуго молча собрал свои книги. Его кулаки подрагивали, когда он поспешно поклонился в сторону Айзавы. Киришима проводил его взглядом, гадая, что же такого в дате третьего апреля могло заставить Бакуго выглядеть неожиданно хрупким.***
Стрекот цикад снаружи казался Инко одновременно и утешительным, и печальным. Их высокий, жалобный гул многих раздражал, но для неё это было песней о неизбежном. Каждый год он ознаменовывал приближение к дате, которую нельзя избежать. Это и успокаивало, и тревожило. Это было уже не таким ранящим, как раньше, но все ещё оставляло в груди боль, от которой становилось трудно дышать. Она лечила её обычным для этого дня лекарством — горячим чаем и выходным днём на работе. Сон не был чем-то обычным для неё, но она попыталась. Когда она больше не могла лежать, Инко встала, побродила по кухне и уговорила себя съесть кусочек торта. Несмотря на ранний час, она ненадолго задумалась о бокале вина, прежде чем отказаться от этого решения, покачав головой. Вместо этого она решила немного прибраться, одновременно откладывая и предвкушая предстоящую работу. В конце концов, этого больше нельзя было избегать. Инко глубоко вдохнула, её пальцы смяли подол юбки. Она медленно направилась наверх, в комнату, которая большую часть года оставалась закрытой. Воздух в спальне её сына был спёртым, хотя она время от времени пыталась её проветривать. Когда-то на кровати были простыни, но в какой-то момент они стали просто аккуратно складываться на краю постели. Остальное было относительно нетронутым, и Инко почти поверила, стоя в дверях в темноте, что Изуку скоро вернётся из школы. Плакаты со Всемогущим, развешенные по стенам, казалось, ждали его прихода, широкая улыбка супергероя резко контрастировала с печалью в груди Инко. Она замерла, не желая заходить внутрь, но ей нужно было поменять цветы на столе сына. Не стоило сегодня оставлять старые, увядшие. Она закусила нижнюю губу, и ей пришлось моргнуть, чтобы справиться с внезапным потоком горячих слёз, подобравшихся к векам. Она позволила себе подумать об этом, только в этот раз, в одиночестве, где она могла тихо плакать. Сегодня десять лет с того дня, как Изуку не вернулся из парка. Изуку никогда не вернётся домой к своим плакатам, никогда не спустится ужинать. У него не будет шанса повзрослеть, воплотить свои мечты и стать героем, как его кумир. Изуку Мидория пропал без вести десять лет назад, и Инко никогда не узнает почему.
