Looking Glass

— Повтори ещё раз.       Голос раздался с другой стороны бара. Для тех, кто слышал его впервые, он мог показаться скучающим или забавляющимся. Для тех, кто знал, чувство возникало сродни тому, что ощущаешь, завидев огромную крысу на своём пути.       Мальчик медленно поднял голову, и его тёмные волосы мягко замерцали в свете подвешенных ламп. Взгляд был пустым, но его зрачки быстро бегали из стороны в сторону, будто он читал сценарий, видимый только ему одному. Он говорил тоном, лишённым жизни; руки засунуты в карманы. Пальцы нервно сжимались внутри. — Объединённая Симуляция Непредвиденного располагает двенадцатью камерами видеонаблюдения, скрытыми на её тренировочной арене. Пять из них возможно убрать через один сервер, остальные разделены на две части в качестве меры предосторожности. Наиболее вероятно, что из преподавателей будут Тринадцатые, учитывая опыт и специализацию. Пол: неизвестен. Уровень мастерства: Герой Среднего Уровня. Вместо тела у них чёрная дыра, подходить с осторожностью. Девяносто процентов, что Сотриголова так же появится, в то время как для Всемогущего процентов восемьдесят, учитывая текущие данные. Их навыки и уровень вам известны, — обратился он в сторону тёмной части бара.       Голос одобрительно загудел, и из тени появился человек. Сальные седые волосы свисали с его головы клочьями, пепельный тон кожи казался ещё более серым вкупе с омерзительной ухмылкой. Доволен, значит. Мальчик испустил бесшумный выдох облегчения. Сейчас он в безопасности. — Отлично, Призрак, — почти промурлыкал мужчина. Его голова склонилась вбок, с оценкой разглядывая мальчика. — Ты действительно проделываешь невероятные вещи. Я не могу быть более благодарным за тот день, когда я нашёл тебя. Если операция пройдёт удачно, я считаю, ты заслужил награду.       Он не ответил, но напряжение в его плечах спало. Шигараки пребывал в хорошем расположении духа, это было добрым предзнаменованием для Изуку. Он сморгнул цифры в сознании, продолжая подсчитывать проценты и вероятности. Оставалось ещё слишком много переменных, чтобы чувствовать себя спокойно, но Босс хотел двигаться дальше.       Больше Данных.       Особенно ему хотелось получить ещё информации о Сотриголове. Было лишь то, что давали газетные статьи и интернет-гипотезы. Жажда информации зудела под кожей, мелкая дрожь сотрясала всё его тело. — Мне нужен Сотриголова для изучения, — сказал он, щуря зелёные глаза из-под шапки волос. Изуку вечно выглядел уставшим и бледным, на его лице легко читалось тоскливое желание. Шигараки рассмеялся, подходя ближе, и его смех звучал счастливо. Рука на лице скрывала выражение глаз, но Изуку знал достаточно. Это было выражение гордости, удовольствия от того, что его Призрак прыгал перед ним на задних лапках, будто собачка. Будто его причуда не сжирала его, если у него не было всех данных, всех цифр. — Подумать только, твоя жалкая мать и учителя считали тебя Беспричудным, — напел Шигараки. — Это кажется смешным, когда я вижу тебя в таком состоянии. Незначительный дар, но такой полезный.       Изуку не ответил. У него остались лишь смутные воспоминания о том времени. Воспоминания об улыбке и ласковых руках, поднимающих его в воздух, были бесполезны без привязанного к ним лица. Единственное имя, которое он помнил — имя мальчика, причинившего ему много боли.       Его причуда была не из тех, что включаются и выключаются — она циркулировала под кожей, естественная как дыхание. Она поглощала его. — Пообещай мне, что я получу его, — быть требовательным настолько, насколько хватает храбрости. Он облизал нижнюю губу, и хотя выражение его лица ни о чём не говорило, в глазах был дикий голод. — Пообещай мне.       Шигараки хмыкнул, его рука, затянутая в перчатку, замерла над головой Изуку. Пальцы сжались на его волосах, прежде чем воздух затрещал под ладонью около правой щеки мальчика. Это была ненастоящая пощёчина, но звук, пронесшийся в ушах, заставил Изуку почувствовать вкус крови от прокусанного из-за удивления языка. Он отшатнулся, ощутив пальцы на шее, державшие его на месте. Шигараки в одно мгновение превратился из весёлого в недовольного, и его угроза была столь же страшна, как и старые шрамы на предплечьях, ладонях и шее Изуку. Он замер, будто кролик, попавший под прицел. — Не забывай своё место, — прошипел Шигараки, его поза оставалась небрежной, но рука крепче сжала горло Изуку. Тот не смел пошевелиться: прошлый опыт научил его, что пытаться сбежать и давать отпор — всё равно что бороться с ураганом. Вместо этого он застыл, притворяясь каменной статуей, пока успокаивал дыхание и загонял свою причуду глубоко внутрь себя, чтобы она стала шёпотом, а не яростным воем.       Изуку опустил взгляд, его руки выскользнули из карманов и безвольно повисли по бокам. — Мне очень жаль, — кровь стекала ему в горло. Он сглотнул, почувствовав пальцы на кадыке.       Шигараки только сильнее сжал руку. Затем ладонь скользнула в сторону, и он отступил назад. Выражение его лица вновь стало мрачно-весёлым, и Изуку уже не в первый раз пришлось признать, что с ним опять поигрались, словно кошка с мышонком. Он уставился на свои ботинки, не поднимая головы, даже когда Шигараки похлопал его по плечу. — Хороший мальчик, — пробормотал он, поворачиваясь, чтобы уйти. Его прощальные слова были брошены через плечо вместе с взмахом руки. — Ты получишь то, что хочешь, если всё пройдёт гладко. Второй шанс? Нет, я без раздумий сделаю то, что требуется, и расщеплю тебя.       Изуку не нуждался в более чёткой формулировке. Он не отрывал взгляда от пола, подняв голову только после того, как услышал звук закрывающейся двери. Дрожь продолжала пробегать по его спине.

***

      В обществе существовала простая истина, которая никем не обсуждалась, но всё же неизбежно всплывала. Некоторые причуды просто не могут быть использованы во благо.       Никто не любил признавать это или размышлять о таком. Но тем не менее, по мнению Изуку, это была суровая реальность, спрятанная под блеском и очарованием героев. Это была гниль, дёготь в бочке мёда, которым обычно любила кормить своих граждан пресса. Никто не хотел героя со способностью, как у Лиги Злодеев. Никто не мог представить одну из таких причуд достойной героя.       Шигараки разрушал вещи одним прикосновением, Курогири был туманом, способным разорвать человека в клочья, Босс крал причуды, пожирая мир и выжидая своё время так, как могут только бессмертные. Что до Изуку, у него была причуда, заставляющая его поглощать знания. На первый взгляд эта сила не кажется злодейской, но она таковой была. Изуку мог видеть людей, по-настоящему видеть их.       В детстве это выглядело просто навязчивой идеей. Всемогущий, Презент Мик, Старатель — все эти имена он знал наизусть. Он узнал о них всё, что смог, начиная с группы крови и заканчивая излюбленным местечком для утреннего кофе. Списывая всё на безобидное времяпровождение, он мог заполнять целые тетради информацией о своих любимых героях, обо всём, что делало их классными. И всё же эта одержимость, этот голод начали что-то приоткрывать для Изуку. Тогда он ещё не понимал, что это такое, но оно приходило к нему во сне — преддверие его силы, дающая о себе знать причуда.       Он знал всё о большинстве своих любимых героев.       И чем больше он узнавал, тем больше понимал, как их одолеть.       Презент Мик был влюблён в Сотриголову. Одно раннее интервью сделало это очевидным для Изуку, хотя он и не мог понять, почему. Но всё же эта слабость стала ему известна задолго до того, как герой сломался и вышел вперёд, чтобы пригласить на свидание другого неуловимого героя. Изуку узнал об этом раньше самого Мика, всё ещё из того выпуска новостей, где тот рассказывал о мужчине. Каждая ложь, каждая интонация — чем больше Изуку замечал это, тем быстрее его разум заполнял пробелы в картинке. Он начал записывать свои анализы, заполняя страницы аккуратным детским почерком.       У Тринадцатых не было гендера. Это стало достоянием общественности через несколько лет после того, как Изуку начал что-то замечать. В детстве он никогда не звал героя "он" или "она". Только "они". Это казалось неправильным, но если Тринадцатым не нравятся эти местоимения, то зачем их использовать? Позже, когда Изуку столкнулся понятием агендерности, оно идеально вписалось в его виденье.       Со Всемогущим было что-то не так. Это ужаснуло юного Изуку, хотя сейчас он об этом почти не помнил. Он замечал, как герой стал участвовать в спасательных операциях только на определённые отрезки времени, как внезапно обрывал интервью. Большинству просто казалось, что герой занят, но что-то шевельнулось в глубине сознания Изуку. Шёпот, твердивший о неправильности.       Он записывал все эти теории и многое другое, систематизируя страницы за страницами, что сделало его занудным, замкнутым и застенчивым.       Человек в чёрном капюшоне убьёт каждого, кто не пойдёт за ним.       Та встреча изменила жизнь Изуку. Он играл в парке, гоняясь за Каччаном (и боже, неужели это воспоминание теперь кажется ему сказочным сном), солнце растягивало тени от качелей, пока они не начали казаться длинными пальцами. Вокруг были только дети, и скоро им всем придётся пойти домой на обед. Каччан толкнул Изуку в шутку, но, как оказалось, слишком грубо. Изуку (Глупый Деку) начал плакать. Было больно, или, по крайней мере, тогда это казалось ему болью — нынешнее определение боли сильно для него изменилось. Изуку был безутешен, и Каччан с досадой бросил его у качелей, топая прочь и бормоча своим друзьям о том, что попросит у матери аптечку.       Изуку помнил, как солнце жарило его спину, пока он ждал, а ободранное колено медленно кровоточило на песке. Слёзы высохли после первого шока, оставив его растерянным и усталым. Он прислонился к железной ножке качелей, угрюмо глядя на дорогу и проезжающие мимо машины и желая, чтобы Каччан перестал быть таким глупым и жестоким.       Над ним промелькнула тень, чья-то фигура заслонила солнце. Изуку прищурился, разглядывая худого мужчину перед собой, но искривлённая, потрескавшаяся улыбка — единственное, что он смог уловить под капюшоном. Воспоминание о его голосе всё ещё заставляло шею и затылок Изуку покрываться неприятными мурашками. — Ты пойдешь со мной, мальчик, и сделаешь это тихо. Или, я думаю, твоя причуда подскажет тебе, что будет в ином случае.       Человек схватил пролетающий мимо листок, и на глазах у Изуку он завял, засох и превратился в пыль.       Он услышал голос Каччана где-то вдалеке и молча встал, чтобы исчезнуть вместе с мужчиной ещё до того, как его друг завернул в парк.       Воспоминание обожгло его, и Изуку вытеснил его из головы. Не думай об этом, не вспоминай.       Нет основания цепляться за прошлое. Он никогда не пытался сбежать, не старался вернуться (за исключением редких странных фантазий). В этом не было никакого смысла. Здесь люди, которых он должен защищать, ответственность за пролитую кровь лежит на его плечах. Тенистый, укромный бар в районе Красных Фонарей был для него большим домом, чем любое тёплое воспоминание.       Одной из немногих вещей, которым Изуку в своей жизни доверял, была его причуда. Она доказывала это раз за разом, никогда не ошибалась.       Поэтому, когда она подсказывала ему, что побег приведёт не только к его смерти, но и к смерти всех, кого он помнил, он прислушивался. Надежда лгала, числа — никогда. Статистически, он не смог бы стать героем и, статистически, никогда им не станет. Его руки были слишком грязными для этого, а пальцы Шигараки чересчур крепко обхватили его шею.

***

— Ещё раз.       И Шото пнул, нанося удар с удовлетворительным треском, от которого у него заныло в лодыжке. Сделай он так в первый или даже десятый раз, то всё равно бы нашёл это успокаивающим. Как бы то ни было, это уже тринадцатый раз, а Старатель пока не выразил ни малейшего желания позволить ему остановиться.       Отец стоял в углу тренировочного зала. Он нахмурился и погрузился в размышления, вряд ли связанные с его сыном, но всё же обещающие тому особенно тяжёлую тренировку. Шото знал этот взгляд — взгляд Старателя, когда тот злился и не мог выместить злость на виновном человеке.       Обычно это означало, что основную часть злости почувствует на себе Шото. Он стиснул зубы, снова ударив по боксёрской груше. Очередной удовлетворительный удар. — Ещё раз, — потребовал Старатель несколько на автопилоте. Шото не осмеливался спорить с таким выражением на лице отца. Тем не менее, он позволил себе на секунду представить это лицо на месте боксёрской груши.       Удар.       По правде, он был даже рад, что отец отвлёкся. Это позволяло его собственным мыслям поблуждать, неизменно приводя его к размышлениям о предстоящем учебном посещении USJ. Предполагалось, что цель поездки оставалась секретом, но слухи распространялись. Вероятнее всего, они будут заниматься полевыми тренировками, спасением гражданских и работой в команде. Это был вид обучения, который кто-то вроде его отца называл "сводничеством". Шото лично ещё не определился: он принципиально не хотел соглашаться с тем, что думал отец, но, по правде сказать, не умел успокаивать толпу. Он не был достаточно коммуникабельным для этого.       Шото старался не думать о том, что не может завести друзей даже в собственном классе. Не то чтобы он действительно старался — ещё в детстве он усвоил, что наличие такого отца, как Старатель, приглашало в его жизнь только два типа людей: тех, кто хотел подружиться с ним из-за громкой фамилии, и тех, кто задавал лишние вопросы о методах воспитания его отца. Ни то, ни другое приятным не было.       Мысль о том, что он немного одинок, не приходила в голову Шото, ведь для того, чтобы считать себя одиноким, нужно сожалеть о том, что ты остался один. Шото не мог заставить себя это чувствовать. Одиночество означало, что он в безопасности. Оно означало, что рядом не было ни Старателя, чтобы досаждать ему, ни братьев и сестёр, чтобы вызвать у него ту или иную степень жалости.       Он не возражал против одиночества, но какая-то его часть продолжала противиться, ведь это было единственное время, когда он мог быть самим собой. Ребёнок с пустым лицом, взаимодействующий с его отцом, не был настоящим Шото. Только маска, видимость. Внутри, прямо под заледенелой коркой, что-то бурлило в Шото, кипело, медленно поднимаясь с годами. Он пытался это заморозить, но оно находило трещины в его броне. Заставляло пнуть грушу сильнее, чем нужно, оскалить зубы, когда его лицо должно быть пустым. Наводило на мысли о спасательных операциях, где не придётся сражаться. Смешно.       У Шото было неприятное ощущение, что он завалит предстоящее занятие, и он понятия не имел, что это может значить. Шото никогда ничего не заваливал, говоря теоретически. Старатель не допускал такого. Что бы сделал его отец, вернись он с чем-то меньшим, чем совершенство? Мысль заставила его содрогнуться, в равной степени от страха и ненависти. Шото не показал этого внешне, ударив грушу с такой силой, что его лодыжка снова заныла, на этот раз вызвав первый укол боли, обычно приводящей к синяку.       Он не хотел знать, как может поступить Старатель, ибо понятия не имел, что способен сделать в ответ. Эта мысль, такая негероическая, но реальная в сознании, не покидала Шото на протяжении всей тренировки. Что-то она выдавала: маску Шото, или же пламя под ней.

***

      Действие не может существовать без противодействия.       Этот факт Тошинори узнал примерно в то время, когда Все За Одного почти оторвал его туловище от ног и оставил с половиной живота. Добро не могло существовать без зла, и чем больше света, тем темнее тени в подворотне. Чтобы уничтожить тьму, он должен был уничтожить и свои собственные способности. Но это не означало, что он не ненавидел тот факт, что не мог пройти по лестнице в своей обычной форме, не почувствовав вкуса крови в горле.       В молодости он был спортивным. Даже не имея причуды, он никогда дважды не задумывался, прежде чем делать вещи, доступные среднестатистическому мужчине. Так что ему потребовался год, чтобы привыкнуть к тому, что он больше не тот человек, не тот герой, каким он был. Тошинори нравилось думать, что он не столько горюет о потере, сколько сожалеет о передаче титула Символа Мира. И с этого он, по возможности, и планировал начать сегодняшний день.       Он наблюдал за новыми студентами, будущими героями, прошедшими тяжелые испытания ради поступления в Академию. И уже заимел пару вариантов, с кем можно поговорить, если программа Тринадцатых пройдёт успешно. Но всё же, никто особенно не выделялся для него, и это было проблемой. Тошинори знал, что должен как можно скорее столкнуться с Все За Одного, ощущал, что его время подходит к концу, с каждым болезненным вздохом. И всё же что-то ему не давало покоя, тоненький голосок, шепчущий, что это не его путь. Какая-то маленькая, эгоистичная его часть хотела увидеть в потенциальных кандидатах что-то близкое, что-нибудь от него самого. Всех этих студентов ожидало светлое, яркое будущее, и у большинства, если не у всех, были благородные сердца и искренние намерения. И ему ещё предстояло выбрать среди них того, кто стал бы с правильной причудой настоящим ревущим мотором. Тяжело найти нужные черты характера, но ещё труднее объяснить всё тому, кто никогда не обладал подобной мощью.       Он обсуждал всё это с Айзавой и Директором Незу, пытаясь оправдать свои колебания. Айзава считал, что кто-то вроде Эйджиро или, возможно, Очако, вполне подойдёт. Незу предлагал Мирио или Катсуки (последнее предложение заставило Айзаву побледнеть, будто ему плохо). Тошинори был не согласен со всеми их рекомендациями по разным причинам. Слишком оптимистичный, слишком мягкая. Слишком бескомпромиссный и слишком, слишком жестокий. И всё же он должен был определиться с выбором до сегодняшнего вечера, как и пообещал. — Это для общего блага, — пытался убедить его Айзава. У Тошинори не хватало духа сообщить ему, что он больше походит на учителя, требующего домашку, чем на голос разума.       Он ходил кругами по учительской, с тревогой поглядывая на часы. Его чай давно остыл, показавшись пресным и противным на вкус, когда Тошинори забылся и сделал глоток. Он дважды порывался позвонить Гран Торино, но отказался от этой идеи. Такое решение необходимо принять в одиночку, столкнуться с выбором лицом к лицу.       Он только молился о правильном решении.