Беги, маленький кролик, беги

Peace be with you Wake again In paradise Gloria Regali (feat. Fleurie) - Produced by Tommee Profitt

САНСА

      Боги, Санса не думала, что когда-либо сможет возненавидеть свой собственный дом.       Это были чужие, непохожие стены. Каждый дюйм был незнаком, особенно и отвратительно жесток и нежеланен. Каждый сквозняк, гулявший по кривым расщелинам, завывал молебным плачем, даже воздух здесь был отравлен. Это был яд. Это были Болтоны. Следы их были прочными, глубокими, Сансе чудились повсюду, и она ощущала, как ее едва затянувшиеся раны, окончательно не исцелившись, вновь кровоточат.       В его глазах стоял отблеск льда, серого и грязного, ужасно пустого и холодного. Своим холодом они обжигали куда хлеще самых жестоких зим на Севере. Санса знала, они за ней наблюдали, обследовали ее мерный и ровный шаг и – как впрочем и всегда – ухмылялись. Они ее преследовали, наяву и в кошмарах. Везде. Всегда.       – Я всегда буду с тобой, моя жена, – его тягучий сладкий голос холодил ей позвонки и злил ее сердце. – Мы ведь с тобой одно целое...       Взамен каменному настилу под ее каблуками солома резко захрустела. Недолго размышляя, Санса дернула замок за своей спиной, и Рамси весь напрягся.       Его мнимое и слишком непрочное бесстрашие трещало, как трещит лед, по которому идешь. И звук этот становился приятнее каждый раз, когда Санса делала шаг.       В столь непосредственной близости лихорадочно блестели, как слюда, бледно-голубые с красными прожилками полопавшихся сосудов его глаза.       – Как ты вкусно пахнешь, – с вдохновением Рамси шумно вдохнул. – Во всех этих слоях одежды я все равно могу различить запах спелой сочной вишни и сладкий мед. М-м. Навевает мне приятные воспоминания о брачной ночи.       В нем сквозило по-прежнему чувство совершенной безнаказанности, точно он оставался Хранителем, и Винтерфелл, как и весь Север, принадлежал ему одному. Но Санса выучила: когда глаза открыты, человеку не нужны были слова. Она отодвинула подол утепленного длинного плаща, чтобы наконец продемонстрировать то, что удерживала все это время левая рука.       У Рамси хватило совести послушно заткнуться, словно покладистый пес, которому показали сырую кость с ошметками свежего мяса, и медленно спустил вниз взгляд, к подолу ее платья, туда, куда плюхнулось дубовое ведро. Холодная вода, от удара поднятая с неровных краев, плеснула пепельной волной ему на пальцы. Фаланги машинально затрясло.       – Как лед, – недовольно подметил он.       – Как лед, – согласилась Санса.       – Зачем?       – Джон тебя, как вижу, сильно припечатал к земле, – она опустилась неспешно к его изодранным коленям, не оторвав ни разу взгляда от его попорченного лица. – Ты весь грязный, – она чуть вздрогнула, когда погрузила в ведро руку вместе с чистой тряпкой. Кожу кололо, как иглами. – Испачкался собственной кровью. От тебя несет потом, металлом, сгнившим сеном… собачьим пометом. Ты воняешь… Ты Вонючка. Вот тебе имя.       Сложно было сказать, отчего Рамси передернуло сильнее: то ли от спущенной с тряпки струи воды, что, прицелившись, брызнула прямо в макушку, то ли от прозвища, которым ведь имел право награждать только он. Но никак не его самого.       – Я Рамси Болтон, – сурово процедил он.       – Ты что-то путаешь. Рамси Болтон – лорд, который ни при каких обстоятельствах не позволил бы очутиться себе здесь, весь измазанный… в дерьме. Нет, ты не можешь быть Рамси Болтоном. Ты Вонючка.       Он не успел возразить, он вообще не успел ничего сделать, когда тряпка, шмякнувшись, прилипла к его рту и заелозила шершавой поверхностью по больной коже. Стирала запекшуюся кровь. Стирала остатки его былой гордости. Стирала его самого.       – Помни свое имя, Вонючка, не сопротивляйся. Иначе гостить тебе у нас будет плохо, – приговаривала Санса.       В ее неласковых движениях тряпка то и дело сползала, приходилось прикладывать усилия и кончиками пальцев соскребать корку за коркой гладкой черной крови.       Рамси не двигался. Он, вдруг, сладко ухмыльнулся. Его широкая улыбка, такая огромная и такая безобразная, открывала все имевшиеся зубы в его рту, а его глаза восхищенно смотрели на Сансу; никогда еще они так не блестели, никогда еще не вызывали столь непомерного ужаса в ней.       – Что же в моих словах тебя веселит, Вонючка?       – Я и вправду стал твоей частью, моя любимая Санса.       Санса погладила большим пальцем его подбородок. Погладила жестоким полумесяцем ногтем именно там, где зиял еще свежий и открытый, самый большой шрам. Она не промахнулась. Зубы его застучали.       – У тебя жар, ты бредишь. Ты думаешь о том, чего никогда не было.       В специально отведенных выемках стояли факелы, их яркие всполохи теплого огня непрерывно мигали и задевали неохотно и самую малость благородный женский, прикрытый рыжей копной профиль, что теперь был по другую сторону решетки.       – Куда же ты, ты меня не везде отмыла, – его бедра вульгарно задвигались.       – Псов вывели на время из псарни, но я могу велеть их вернуть. Думаю, они займутся всем остальным. Но не советую. Говорят, они семь дней не ели, – рикошетила она и была, как и прежде, непрошибаемо спокойна. Ни один мускул ее не был напряжен.       – Значит ли это, что я тебя еще увижу?       – Всенепременно. Больше в этом мире никому ты не нужен.       Жалкий, уязвленный он через металлические прутья был словно разрезанным на четыре части; от каждой из них кровь ее бурлила. Уйти бы, скорее спрятаться. Рамси мучительно долго изучал ее гибкий силуэт, и взгляд его, казалось, был затуманен самыми грязными и неподобающими образами. Или Сансе хотелось, чтобы он думал об этом?       – Вопреки твоему маленькому умишке и возрасту, когда ты стала принадлежать мне, я понял – ты не такая, какой кажешься, – заговорил он прежде, чем она успела отвернуться. – Вот и сейчас голову мне морочишь. За все, что я сделал с тобой, с твоим маленьким Риконом, с твоим домом – за все это ты пришла меня… помыть!       Белесые глаза Рамси блеснули при свете факела. Санса, помолчав, созналась:       – Я пришла за смертью.       Рамси стал щерить пасть.       – А тряпкой решила замучить меня до смерти?       – Я хотела увидеть смерть Рамси Болтона, – заговорив, вдруг, ледяным звонким тоном, испугавшим ее саму, Санса содрогнулась плечами. Не ее это был голос, не милой леди Старк. – Но здесь и сейчас Рамси Болтона нет. Я вижу только жалкого связанного Вонючку. За смерть такого ничтожества я нести ответственность не желаю.       Рамси побледнел. Лицо его исказилось от ненависти и оставило в Сансе смутное ощущение чего-то радостного. Но потом взгляд его переменился. Хитрый прищур глаз как-то по-особенному вцепился в Сансу, и, словно учуяв что-то в воздухе, Рамси загромыхал победоносным смехом.       – Я знаю. Санса Милосердная Старк. Нет. Санса Милосердная Болтон.       За ее уходящей спиной Рамси не то смеялся, не то крякал, не то захлебывался от забившейся крови вперемешку со слюной. Продирающие до костей звуки. Санса не оборачивалась. Ничто не сравнится с этим демонским смехом. Она больше никогда не придет. Да, условилась она сама с собой. Никогда. Санса спешила как можно скорее отправить служанок разогревать воды в бадье.       Боги, она и не предполагала, как сильно Вонючка испачкал ее.

***

РАМСИ

      Его забрали. Куда и зачем – он не знал, только понимал, что вели его через анфиладу комнат к низкому своду, откуда начинался спуск в подвалы. Ах, наверное, будут пытать – думал он и гадал, с какой части тела начнут его потрошить. Двое стражников спускались вместе с ним по длинной лестнице, делавшей множество поворотов. Рамси шел неосторожно, то и дело наваливался на впереди шедшего громилу и в шутливой манере издевался, тут же повторяя круг действий по новой. Его это забавляло. Его все происходящее забавляло. Наконец они достигли конца лестницы и очутились на влажных каменных плитах, ведших в казематы.       – Ну что, мальчишки, какие забавы меня ждут?       Но забавности стража не разделила и только пнула его в спину. В неторопливой поступи Рамси озирался по сторонам и ждал, когда его остановят, но они шли почти до самого конца, до самых наитеснейших и холодных комнат. Факелом один из стражи осветил замочную скважину двери.       Он здесь бывал редко и особо не рассматривал темницы, но эта ему не понравилась. Ни одного пыточного инструмента! Лишь исхудавшая койка, пару табуретов и одни криво вбитые оковы чуть выше его пояса возле той самой койки. Окон здесь не водилось, поэтому единственным светом служили факелы, что здесь едва тлели вместо того, чтобы гореть ярким огнем.       – И что мы будем делать, с чего начнем, мои друзья? Пальцы ног, рук?       Что говорить – верноподанные люди Старка совершенно не умели веселиться, быть может, он им всем яйца перерезал?       Его вжали в сырую стену, грубо стянули бархатный дублет, пояс с серебром, черный кожаный камзол, оставив в штанах и в поношенной рубахе цветом снятого молока, и сковали тесными железными браслетами. Он ошибся, оковы тянули его руки вниз, из-за чего пришлось немного согнуться, сутуля спину.       – Может, хотя бы мне вон ту табуретку дадите, чтоб удобнее было? – поинтересовался он. – В пытках заключенному тоже должно быть комфортно.       Один из стражи склонился к нему.       – Хер тебе, а не комфорт, – запах съеденной трески пахнул в лицо.       Рамси зло дернул руками, когда стража изъяла факелы из темницы и заперла его полусогнутого. Ему едва удалось опереться на одно колено: браслеты оказались слишком короткими, вбитыми в стену почти у самого основания, не давая волю в движениях.       Он не ждал ее. Санса пришла через несколько часов. Или, может, больше: Рамси не отличался умением высчитывать время по степени беспроглядной темноты, а солнечного света в его личной камере не наблюдалось. Он пригляделся, в одной руке она, переодетая в платье его любимого оттенка – гранатного сока, удерживала маленький факел, в другой, прижимая к груди, широкий поднос, с краев его густился пар. Он понял. Пытать его будет она. Кто же еще, как не милая женушка приготовилась снова – думал он.       – Что с тобой сделали? – он услышал в ее голосе тревогу. Или хотел ее слышать?       – Как видишь, пока ничего, – ухмыльнулся Рамси и погремел демонстративно оковами. – Раздели только. Хотят, видимо, чтобы я окоченел.       Он хотел было засмеяться, как делал это всегда, да вот не смог. Понемногу силы покидали тело. Но не мысли. Мыслить он еще был способен, как и улавливать каждую мелочь. Бастарду приходится все замечать, учиться читать истину, которую люди прячут. Потому-то он был еще жив. Но – о, Боги – как трудно, как невыносимо ему искать было истину в ней, столь изящной и красивой. Санса была безупречной. Он же… не слепой.       Любое движение ее пропитано сдержанной грацией. В молчании он не упускал летящий силуэт из виду и следил, как она отложила поднос, как воткнула факел между камнями в темнице, затем дотянулась до двух табуретов, покоившихся у стены, и один придвинула к нему так, чтобы он сел. Доски оказались ужасно холодными и шершавыми. Рамси елозил ягодицами, привыкая. Посторонний и совсем неместный, вдруг, запах вторгся в его ноздри, осел на языке, зациклился в мозгу и запустил мгновенную реакцию изголодавшегося желудка, словно попорченный механизм, который сразу забурчал и загудел своими живыми шестеренками. Рамси оживленно поднял тяжелую голову и изумился.       Быть того не может! Мясное рагу! И винный кувшин в придачу. Наверное, то самое – летнее. Нет, нет, свести себя с ума он не даст. Это какая-то уловка. Недоверчивый взгляд пал на Сансу, та в свою очередь с интересом изогнула бровь.       – Значит, я вовремя?       Рамси промолчал. Красноречивей за него говорил его собственный организм, сдавая с потрохами.       – Значит, да.       В пальцах ее зашелестела плотная ткань платья – она подняла подолы, чтобы удобно устроиться на втором табурете. Поднос на ее коленях завладел сознанием плененного бастарда. Он помнил, с каким отвращением всматривался, когда в иступленном вожделении поглощали эти отходы его люди, и понимал сейчас, как готов был вгрызться в эту поганую плошку зубами.       Медленно, точно издеваясь над ним, Санса макала отломленную корку серого хлеба в горячую густую похлебку и вырисовывала странные, замудренные узоры.       – Открой рот. Я покормлю тебя.       Рамси резко отвернулся, когда намокший хлеб коснулся его ссохшихся потресканных губ.       – Что, предпочитаешь на ужин зажаренные члены лордовских первенцев? – усмехнулась она.       Санса била больно остро, Рамси ощущал острие ее слов в своей шее.       – Ты же не думаешь, что я буду есть еду, приготовленную людишками твоего братца?       – Увы, лишнего отрезанного члена у нас нет. Только это, – она свернула глазами вниз, к еде. – Так что послушно открой рот.       – Я не стану!       Рамси недовольно зыркнул на нее, взгляд его был жестоким, вдавливал в каменные плиты и растаптывал так, что захрустели бы у любого позвонки. Позвоночник Сансы тоже хрустнул. Она выпрямилась, поймала рукой поднос, зашевелившийся от внезапных телодвижений, и другой, той, что держала хлеб, положила его в рот, коснувшись будто специально указательным пальцем своей нижней губы. Затем в чашу она налила вино из кувшина, наполненного до узкого глиняного горлышка, и осушила ее одним духом. Грубое, сладкое, настоявшееся. Рамси набросился следом на него, пил так, что кашлял, но не отрывался от широкой чаши, пока настойчивые руки силой не вырвали ее изо рта. Мясо кромсали его зубы громко, от хлеба вскоре не осталось и крохи, и только чудом Санса не лишилась своих сладких пальчиков. Он бы и их попробовал, прояви она неосторожность.       – Еще вина.       Санса послушно исполнила желание и преподнесла полную чашу к его губам, наклонила настолько, чтобы красная река лилась прямо в рот.       – Еще.       Санса повторила.       – Еще.       – Нет.       – Я сказал – еще!       – Не забывайся, Вонючка, – сердито отрезвила Санса.       Рамси в неудовольствии морщился, снова на него опрокидывали ведро с помоями и снова ему нечего было ответить. Он взглянул на нее. Глаза ее – о, эти роскошные, немного скошенные на кошачий манер глаза поблескивали на морозе и источали неземную бессовестнейшую теплоту.       – Тебе нравится это, – подтвердил он.       – Что?       – Играть со мной. Быть ласковой и заботливой, приносить еду, тогда как любой другой швырнул бы в меня кусок дерьма. Но эти игры придуманы задолго до тебя, тебе меня не обыграть, ненаглядная женушка.       Его кривой оскал отразился как в зеркале в ее прекрасных глазах. В замешательства она пребывала всего мгновение, но и этого было достаточно, чтобы понять – ей не по зубам его игры. Удовлетворенный Рамси вжался спиной обратно в стену. Его немного разморило от вина. Нежная дымка накрыла ему глаза, но мигом сникла, когда руки Сансы нашли покой на его коленях. Потом они поползли выше и, зная отсутствие какого-либо сопротивления, огладили выпирающую промежность Рамси.       Санса наклонилась чуть ближе.       – Если бы я захотела, я бы сжала твои яйца в своих руках. Они бы чавкнули в моих зажатых пальцах. Чавкнули бы смачно для меня, ощутимо для тебя.       В ее глазах пылали огни недоброго веселья, ее губы подрагивали от каждого произнесенного слова, ее щечки жег молочный румянец, – все, абсолютно все влекло в ее лике, преисполненном металлическим негодованием и странным отблеском безумства. Рамси было не сдержать, он рванулся вперед к Сансе и обхватил своими красными от вина губами ее собственные.       Он кусал ее рот в ярости и в необъятном желании подчинить своей воле. Он целовал ее в страстном порыве показать, как ничтожны ее попытки управлять им. Он желал ее, потому что знал, она никогда ему не наскучит. Особенно хорошо он это понял, когда ее рука с ярившимися нервами оставила звучный след на его изуродованной щеке.       Он облизывался и не замечал полыхающий отпечаток пощечины на своем лице.       – И это тебе понравилось. Как и все остальное, что делал я с тобой.       Поднос обещал погнуться в ее крепких стальных объятиях, губы ее, мокрые, еще пахнувшие его хмельным устами, дрожали и хватали беззвучно воздух, она не знала, что сказать, какими словами отмахнуться и как переменить ситуацию, ведь потерпела поражение. Да, определенно потерпела. Ей и вправду было со мной приятно – думал Рамси, представляя, как снова рвет тугой корсет на ее беленькой бархатной спинке.       – Вонючка, – выплюнула она. – Я пришла к тебе с едой, и вот твоя благодарность?       Табуретка выскользнула из-под окоченевшей задницы Рамси от одного движения худой ножки. Он едва не вывернул руки, но вовремя поймал равновесие. Табуретки уже стояли на своих положенных местах, у стенки, а факел – в руке Сансы.       Она развернулась на каблуках и застучала ими по тысячелетним испещренным камням. Шла жестко, громко и размашисто.       – Куда же ты? Иди-ка лучше сюда, сядь на колени и получишь свою благодарность. Дважды, возможно, – Рамси не мог остановиться.       Санса замерла возле решетки, не успев ее коснуться, и развернула к нему свое задумчивое лицо. Тени огня играли с ее точеным профилем, утопали в рыжей копне распущенных волос, вылавливали с тупой укоризной взгляд. Веселья в Рамси поубавилось. Чересчур серьезной она уж выглядела.       – Тебя казнят через три дня и четыре ночи. Приговор был вынесен. В последней трапезе по закону Севера не отказывают никому, но с тобой – за все твои злодеяния, как верноподданного Хранителю Севера – хотели поступить иначе. Хотели выморить напоследок голодом.       Сердце его ухнуло. Все мысли разом выпорхнули испуганными перепелками из головы.       Она покинула его. В темноте и мерзкой сырости, в едком одиночестве и полностью раздавленным осознанием вскоре грядущего будущего.       Теперь голову его обжигали самые дерзкие мысли, проносившиеся диким роем, складываясь как пазл в такую простую истину: смерть близко. И он ее боялся.