Беги, маленький кролик, беги

Show me the fear under your skin Life is a game, are you gonna play now Monsters (feat. Xeah) - Produced by Tommee Profitt

САНСА

      Рамси всегда сбивал второй куплет. Он будто знал, когда вломиться и распугать и без того робкие тихие слова, в которых Санса находила утешенья больше, чем в почти забытых ею пустых молитвах. Сегодня он явился на слове «убегай», третья строчка второго куплета. В Сансе воспело неподдельное и такое горькое желание улыбнуться: ей-то самой бежать было некуда; если осмелится, загрызут его псы, или измучает его тонковолосая худая девка, или того хуже – его нож срежет новый лоскут плоти. Ожившее левое бедро невыносимо застонало, вспомнив это жестокое изогнутое формой лезвие и каким острым оно было.       – Моя жена. День сегодня был длинным, утомительным, скучным, – принесенная им высокая свеча в руках лениво колыхалась от его дыхания. – Ты же не хочешь утомить меня еще больше?       – Никак нет, мой лорд.       – Тогда почему ты заставляешь меня ждать, стоя у окна одетая? Или мне снова вымазать тебя горячим дегтем?       Санса перепугалась и задрожала.       – Нет, пожалуйста, милорд! – взмолилась она.       Лихорадочная память теснила ей грудь, мешала дышать, замедляла, но Санса все равно пыталась сдернуть длинную белую рубашку со своего непослушного тела. Тем временем, Рамси уже устроился на краю кровати, звучно присев, и щелчком пальцев, точно по команде, заставил прекратить нелепое зрелище. Когда он щелкал – любые слова становились бессмысленны, а мольбы – смехотворны.       – Иди туда, – взгляд его пал к стене напротив него. – Чуть левее.       Когда Санса встала на указанное место, возле стола со свечей, то пообещала себе завтра выпрыгнуть из приевшегося здесь узорчатого окна на людную площадь. На яд рассчитывать бесполезно – некому дать, быть мишенью для стрел или сладким ужином для собак – слишком великая честь, оказанная Болтонам. Нет, нет, ее тело принадлежит только ей, она сама решит, что с ним станет, с какой силой и как именно переломаются ее кости.       – Сними его.       Успокоение и радость, с которыми она приняла возникшую мысль, словно милость, дарованную самими богами, усмиряли ее, пальцы становились покладистыми, сверху вниз вынимали пуговки из тонких бархатных петелек на груди. Вытерпеть эту ночь, последнюю ночь. Огромная в плечах рубашка скользнула вниз совсем беззвучно и совершенно не коснулась тела, но от хлынувшей внезапно океанской волны боли Сансе захотелось разрыдаться. Почему так удачно ее взгляд выбрал, вперившись, из всех чахлых внутренностей ее домашней темницы это проклятое зеркало? Зачем она посмотрела в него? До странной точности в его безупречно гладкой вертикальной поверхности отражалась обнаженная, почти вся блеклая, как призрак, ее фигура, на которую ложился дрожащей полосой искусственный свет от мигающей свечи. Как же безобразно ровно маленький огонек открывал внешнему миру рдеющие отпечатки жестокосердной, чисто Болтонской «любви». Тело было щедро усеяно кровоподтеками, одни были спелыми и сливовыми, величиной с кулак, если не больше, другие – недельной давности – отличались вялой желтизной и едва различались при столь жалком освещении. Но даже без глаз Санса безошибочно указала бы на каждый из них, ибо каждый из них ощущала, в особенности там, где кожа отсутствовала вовсе. Сансу замутило.       – Не отворачивайся! – скомандовал Рамси. – Я хочу, чтобы ты в него всматривалась почаще, – он улыбнулся, – и помнила всегда, о чем мы с тобой условились. Ты же знаешь, я не хочу тебе зла, ты моя жена, и я дал слово любить тебя. Но непослушная жена все равно что непослушная псина, которая без палки иначе не поймет.       Под глухой скрип дерева Рамси поднялся. В гримасе его ничего толком нельзя было разобрать: потому Санса приготовилась – как и прошлой ночью, как и все ночи до нее – к самому худшему.       Пальцы Рамси были длинными, но крупными, нахальными и полными власти, с которой забирались между ее ног и, раздвигая в нетерпеливых порывах половые губы, входили внутрь. Но сегодня словно ночь была по-особенному иной: пальцы исследовали ее небольшую острую грудь с розовыми сосками. Раньше Рамси не трогал их – единственное место ниже шее, оставленное в безупречном девственном состоянии. Сансу переполнил тошнотворный страх.       – Эта та песня, – вдруг, заговорил он. – Ты постоянно ее поешь, когда я прихожу.       – Это колыбельная, мой лорд.       Пожалуйста, пожалуйста… Боги, что он с ними сделает, если я не послушаюсь!       – И как же она зовется?       – У нее нет названия.       – У каждой колыбельной оно есть.       – Может быть. Но мне не говорили его, милорд...       Он отрежет их, отрежет мои соски и скормит их псам, наблюдая! Окно! Окно!       У нее завязался узел ниже живота, когда два пальца наконец вторглись в нее резким грубым движением. Снова болезненное возбуждение медленно мостила дорогу в объятия безоблачной жестокости, и как бы Санса ни противилась тому, она, поддаваясь неконтролируемо сладкой истоме, становилась ее безнадежным рабом. Она не могла ничего с собой поделать: ее организм охотно капитулировал.       Рамси потерся своей небритой щекой о щеку Сансы.        – Знаешь, я вот все слышал о том, что если порезать сухожилия над пятками – человек никогда не сможет ходить, – исполненный вдохновения он шептал прямо ей в ушную раковину. Сансе хотелось кричать и смеяться. Кажется, тут-то она и рассталась с рассудком. – Но как мы можем судить о том, чего не видели, верно? В любом случае, чтобы рожать – здоровые ноги не нужны.       В буйной слепоте страсти Санса замотала лихорадочно головой в стороны, замычав что-то неразборчивое. Когда двигались в ней пальцы, боялись появиться даже мысли.       – Впрочем, даже никчемной шавке перед тем, как ее забить, дают шанс. Спой мне.       Сансу словно достали из омута засасывающего гиблого болота, где она в отчаянии и полная безысходности захлебывалась собственными стонами, и швырнули на твердый сухой берег. Она непонимающе глядела.        – Пой эту колыбельную и не останавливайся. Хоть раз умолкнешь, и мы вместе проверим твои сухожилия на прочность.       Рамси плюнул в пальцы и затушил ими свечу, погрузив и без того мрачную комнатушку в беспробудную глубокую темень, всегда которая сочувственно прятала в себе все те ужасы деспотических капризов недовольного лорда. Если крики обещали раскурочить высокие стены комнаты и разбудить невинно спящих, она словно разрасталась, становилась гуще, плотнее, затыкая между камнями в комнате бреши любых размеров, точно крепкая дубовая пробка для бочек с вином: не просочится ни капли.       – У меня есть идея! – сказал он, когда Санса, свернувшись в дрожавший калачик, уткнулась в самый дальний от него уголок. – Мы придумаем название колыбельной вместе! Ведь муж и жена должны что-то делать вместе! Завтра… Завтра приступим. И я знаю, где сила воображения у тебя воспылает новыми огнями.

***

      Санса смотрела на разворошенную кровать, вдруг, припоминая, на какой именно строчке тогда застопорилась и лишилась в то же мгновение клока волос. На полу, на порванной и скомканной простыне, тусклой от дюжины тщательных стирок, рыжий спутанный плотно узел одиноко колыхался от залетевшего сквозняка. Ожившие воспоминания неприятно шевелились под кожей.       – Я чувствую тебя, – сказала она в пустой комнате, которая тут же зашумела за спиной большими сапогами.       – Ты выглядела задумчивой. Не хотел тебя тревожить.       – Плохая комната. Плохие дни, – не зная зачем, Санса подняла клок вырванных волос и обернулась к брату, полная невозмутимости.       Джон, обратив внимание на ее руку, помрачнел.       – Так значит здесь… Прости. Мне очень…       – Жаль? – перебила Санса. – Такой комната осталась в последнюю нашу брачную ночь. На следующий день я хотела выпрыгнуть изо она и разбиться, чтобы избавить себя от ожидания дальнейших кошмаров. Если бы не Теон, не этот побег, то да. Тебе было бы жаль, да и мне тоже. Хотя мне мертвой было бы, наверное, уже безразлично, – улыбаться на Севере становилось труднее, видать, верно придумали: коченеет она на долгом морозе. – Джон, не для того я просила прийти, чтобы видеть взволнованный взгляд и излишние переживания. Скажи мне, ты принял решение?

***

РАМСИ

      Черная темнота. К ней невозможно было привыкнуть, думал Рамси, когда оглядывался вокруг себя и не видел стен. Беспробудная бездна, открывшаяся перед ним, пугала и одновременно с этим воняла сыростью и кислой тухлятиной, точно где-то рядом завалялось сгнившее мясо. Он хорошо знал этот запах, оттого оставался полным уверенности – где-то лежал труп. Возможно, крысы. Возможно, под его ногами. Он глянул снова вниз, под себя и ничего не увидел. Седьмое пекло! Какой безобидной она ему казалась в детстве и какой удушающей была сейчас.       Вдруг, два круглых зеленых пятнышка переливчато блеснули перед глазами. Рамси замотал головой. Померещилось. Но две точки снова замигали уже в другой стороне, приближаясь и увеличиваясь в размерах под сопровождение едва уловимого шороха. Крысы! Рамси сплюнул, отпугнув невидимое существо, и машинально напрягся телом. Такие вот блестящие пятна в детстве его напугали – Рамси помнил тот день.       Как и помнил день после предыдущего, когда он, притаившись, выжидал свой зеленый маленький страх, преждевременно заготовив большую мышеловлю и кусок сыра с мелкими дырочками, который чудом был выкраден из домашнего погреба. Крыса попалась не сразу, но когда механизм сломал ей шею и прогремел звонкий хруст поломанной кости, радостный Рамси торжественно захлопал в ладоши.       Тогда все началось. Он поймал другую крысу, более мясистую, громадную и лысую с розовыми прожилками на пузе. Негодяем человек обычно становится постепенно. С него же вся добродетель спала в один миг, точно плащ. От той крысы выжил один единственный розовый в бурую крапинку хвост. Детский пытливый ум исследовал все остальное. Как будет передвигаться крыса без одного пальца, двух, целой конечности? Будет ли обладать таким же отличным слухом, если лишить ушей? А если изувечить нос, различит ли она запах любимого сыра от помета? С какой скоростью обглодают ее же сородичи ее органы?       Рамси принадлежал к роду, который во все времена отличался необузданной и свирепой пылкостью нрава и кровавой, острой точно кинжал силой воображения, и уже в раннем детстве доказал, что полностью унаследовал эти черты. Он рос своевольным сумасбродом, рабом самых диких прихотей, игрушкой необузданных страстей и, конечно же, чем старше становился, тем явственнее являл свою сущность миру. Но чья в том была вина? В том возрасте, когда ребенка обыкновенно еще водят на помочах, Рамси был всецело предоставлен самому себе и всегда и во всем поступал как ему заблагорассудится. И в самом деле, пылкость, восторженность и властность его вскоре выделили среди его однокашников и неспешно, но с вполне естественной неуклонностью подчинили ему всех, кто был немногим старше - всех, за исключением одного. Шестнадцатилетний Хорни, рифма перни. Пальцы у него были кривые как крючья, жирные, с обгрызенными до мяса узенькими ноготками и постоянно лезли, куда не надобно. Рамси это не понравилось.       – Запомни, Хорни. Хочешь играть на моей мельнице – умей быть послушным и следовать моим правилам. Иначе за непослушание я заберу еще один палец, - поучительно приговаривал четырнадцатилетний Рамси, плотно затягивая окровавленный ошметок пальца куском ткани. – Так скажи мне, где ты его потерял?       Хорни безостановочно рыдал.       – Со… ба… ки. Собак…и нап…али.       – А кто спас?       – Т… ты, Рамси.       Рамси кивнул.       – Хороший мальчик. А теперь беги скорее к пухлой мамочке. Расскажи, как все было.       Деспотические капризы проявлялись все определеннее, внушая матери, как заметил Рамси, по многим причинам серьезную тревогу. Тогда-то в дом привели подарок: живой, двуногий и… ужасно вонючий.       С этим первым Вонючкой, дарованным ненаглядным папашей-лордом, он уже бегал не за крысой, но за человеком, прехорошенькой девонькой и спускал в ее спинку стрелы одну за другой. Верным был этот Вонючка, ничего не скажешь, крыс тоже ловил неплохо, когда приказывали. Жрал их иногда.       Рамси заковылял в забытом своем прошлом и очнулся, когда его кожаный сапог, внезапно отяжелев, тоненько записклявил. В ужасе Рамси тряхнул ногой. Два пятнышка пролетели чуть ли не перед носом. Мстить пришли, обглодать хотят, – бредил Рамси, метая полный подозрения взгляд из стороны в сторону. Зрение чуть попривыкло, чернота отступила, и кожаные сапоги хорошо завиднелись, как и любопытные, мельтешащие тельца вокруг.       Рамси вспыхнул в гневе.       – Проклятое отродье! Сгинь! Сгинь, говорю, суки волосатые!       Крысы рванули прочь, обратно в завесу непроглядной тьмы. Рамси выругался под нос. Это зверье скоро вернется, а его воспаленные глаза настолько не слушались и хотели сомкнуться, что держать былое внимание становилось труднее. Прижатый к сырой стене на согнутом колене, он пытался хоть немного подремать, но каждый раз тесные браслеты давали о себе знать, выламывая руки при едва неосторожном движении расслабленного тела. С жалкими потугами Рамси чуть не вывихнул кисти. Ему не заснуть, но как же – седьмое пекло! – хочется спать.       Сколько времени прошло – он не знал, сбился со счета, попытался вспомнить, но осекся. Замочная скважина загрохотала.       – Не спится?       Расплывчатый голос было не узнать: столь тихим и раздробленным слышался. Пришлось голову поднять, чтобы узнать гостей, которые принесли ему желанный теплый свет.       – Санса… Санса? Ты настоящая?       – Да, это я, к твоему счастью.       Но Рамси все равно прищурился.       – Я думал, ты ко мне не вернешься, – его рот растянулся вымученной улыбкой.       Санса выдохнула.       – Да уж… Я тоже так думала. Похоже, от нас обоих можно ждать, чего угодно.       – Твой братец, Джон, разве не высказывает недовольства, что ты бегаешь ко мне?       – Он не знает, – ответила она. – И я прослежу, чтобы не узнал. Слишком много хлопот досталось ему, незачем обременять новыми.       – Каких таких хлопот? К его приходу Винтерфелл благоухал благодаря мне, ему оставалось только задницу свою подставить на подогретый трон, – Рамси болезненно поморщился, ощущая, в каком жалком состоянии сейчас находится его собственная задница. – Единственными хлопотами были я и мои люди…       – Нет твоих людей.       Рамси напряженно глянул на Сансу.       – Он всех перебил? Всех, кто самолично сдал оружие и преклонил колено?       – Твоих людей нет, потому что они тебе никогда не принадлежали. Все они присягнули на верность Болтонам. Когда Болтонов разгромили и они потеряли Винтерфелл, то все их люди поклялись своими мечами моему брату. Все соратники Болтонов, все лояльные дома отказались от них. Единственное упоминание, оставшееся о них, – ты, Вонючка.       Подобно его же собакам оскарбленный Рамси хотел завыть, а затем обрушить весь свой гнев на нее. Он возненавидел эту кличку, от нее смердело хуже, чем от его первого Вонючки. Неужели она думает, что это будет работать? Дура! – гневался про себя Рамси и добавлял. – Я Рамси. Рамси… не Вонючка. Да… да?       Его разбудили впившиеся ему в подбородок ногти. Он что, заснул?       – Глаза у тебя красные, – говорила Санса, смотря сверху вниз на Рамси, скрюченного и сгорбленного под ее бедрами. – Ты давно не спал.       – Наблюдательности в тебе хоть отбавляй.       – Отнюдь. В ней надобности не было, – отмахнулась она. – Ты отключился сразу же после моих слов. Минут пять не реагировал, бормотал что-то.       Рамси недовольно качнул головой, отгоняя и прильнувшие ее руки вон от его лица, и собственную непомерную усталость, и едкое смущение за такое внезапное проявление бессилия перед Сансой.       – Почему приговор был вынесен без присутствия обвиняемого? – спросил он куда-то себе в живот.       – В твоем присутствии надобности не было. Так сказал мой брат, – призналась Санса. – Тебя никто бы не защитил.       – А ты? – еле поднял он голову. – Ты бы не защитила тоже, взяв слово и воздав дань уважения нашему тако-о-ому крепкому союзу?       Санса сложила руки на груди, сжимая в пальцах локти, выглянувшие из-под теплого серого плаща, отороченного соболем. Сжимала сильно, костяшки ее неестественно белели, когда Рамси опрокинул на нее ухмыляющийся взгляд.       Он силился улыбаться, но ему очень хотелось спать. Желание это было настолько сильным, что едва ли удавалось ясно мыслить и держать издевательский тон чисто в своей излюбленной манере. Рамси был готов ко всему: от самого незабываемого оледенелого проклятия до звонких, хлестких пощечин и немедленного прихода здоровенных увесистых кулаков, желавших размяться, – ко всему, кроме того, что сделала Санса. Она преклонила колено перед ним, не боясь попортить дорогой бархат своего платья, и после того, как откинула черные пряди с его вспотевшего лба, достала из-за пазухи кожаную булькающую флягу. Не существовало лучше звука, чем он слышал сейчас. А каким блаженным невероятным вкусом, оказывается, обладала вода! Жаль, хватило ее ненадолго.       – Я выпросила еду и вино для тебя. Теперь еще и это. За моей спиной шепчутся, бросают косые взгляды и подозревают в снисходительности к тебе. А Джон… Джон думает о том, чтобы казнить тебя раньше.       Рамси подавился и взволнованно посмотрел на Сансу. На всего лишь мгновение он и забыл о своей неизбежной участи.       – Как это будет? Как я умру?       – Я не знаю.       – Лгунья.       – Я не знаю.       – ЛГУНЬЯ!       Санса вскочила с места и, задрожав, посмотрела на него. Вся та спокойная непритязательная сдержанность, коей Санса одаривала его еще совсем недавно, испарилась, и взамен нее явилась бездна… тревоги? Рамси не понял, он вообще перестал нормально что-либо понимать, соображать. Он только видел, как силуэт с гордым разворотом плеч замер у порога темницы.       – Тебе правда необходимо это знать?       Ответом ей было уверенное и долгое молчание.       – За все твои кровавые расправы, к которым ты был причастен и с отрадой за которыми наблюдал, – тебя лишат глаз…       Рамси остро ощущал запах гари у себя в ноздрях, подобно расплавленному свинцу он изливался глубже, в его мозг. Он отлично знал, чем пахли выжженные глаза, которые доставали раскаленным концом кочерги.       – … за любовь твою ко лжи и за все бесчестные манипулирования – тебя лишат языка…       Его язык во рту разбухал, становился тяжелым и старался забиться подальше и поглубже в глотку, туда, откуда его не смогут достать.       – … Слепым и немым ты явишься на казнь. Слепым и немым тебя ждет четвертование лошадьми. Твои останки не придадут огню…       Под конусным сводом темницы словно эхом со всех сторон одновременно раздавалось неуемное ржание ретивых жеребцов и одичалый топот копыт.       – ...Твои останки не омоют в молитвах. Твои останки скормят твоим же псам. Так сказал мой брат.       Рамси передернулся и заскрежетал зубами.       – Мои же собаки не станут меня жрать! Они знают меня, знают мой запах.       Санса пожала плечами.       – Мясо у всех одно. Джон в них заинтересован. В твоих верных питомцах. Хочет их оставить себе, приручить, вместе с ними охотиться.       Рамси обуял лютый гнев. Его псов! Его любимых псов хотел отнять этот, будь трижды он проклят и брошен в пекло, бастард Старка!       – Только в собаках есть то, что присуще только им, - верность! – закашлялся Рамси собственной слюной. Его распирало от негодования. – У твоего брата хрен что выйдет!       – Поживем - увидим, – ответила Санса на прощанье прежде, чем закрыть за собой дверь на засов.       – Подожди! Остановись! Я еще не закончил! – зло крикнул он.       Дверь снова отворилась.       – Перестань кричать. Стража моего брата очень чувствительна к внешним раздражителям. Не провоцируй их.       – Что ты испытываешь ко мне?       – Что?       – Что ты чувствуешь, зная, как меня казнят? Ты радуешься?       Санса ответила после короткого напряженного молчания.       – Нет.       – Почему? – искренне удивился Рамси. – Не совсем изысканная месть, придуманная твоим братом?       Санса зашла обратно в темницу, подошла к Рамси почти вплотную и улыбкой, полной сожаления, полоснула его, точно кинжалом.       – Такая месть предназначалась другому человеку. Тому, кем ты себя почему-то по-прежнему считаешь. Но это не так. Ты Вонючка, тебя казнят заместо другого, и от этого мне досадно за тебя. Но так решил мой брат, и я бессильна. Знай одно – будь послушен, будь тих, помни, кто ты есть, и вреда тебе не сделают.       Рамси помрачнел. Эти ее слова, он хорошо их знал, слово в слово говорил он то же самое Железнорожденному лорду, когда срезал его бледную кожу с мизинца ноги и веселился от рваных утробных стонов над своей качавшейся в такт головой. Он напрягался, чувствовал, как вздуваются вены на собственной шее, чернеет от злости перед глазами, вымученными от недостатка сна. Санса в них расплывалась. Но ее слова эхом еще плескали в узкие каменные стены темницы и звенели звонким колоколом в его ушах.       Его сердце болезненно застучало, когда звуки стихли в бесконечном коридоре – Санса ушла. В одиночестве и полной темноте скрюченного Рамси оставили под хваткой круглых сильных оков. Ему не выбраться. Ему не избежать смерти. Рамси наконец-то вник плотно в эту мысль и, испугавшись, закричал. Так громко и пронзительно, насколько позволила собственная глотка. Кричал, будто в последний раз. У него закладывало уши, но надрывный отчаянный крик его не прекращался.       Гремели громко за спиной оковы под его сотрясание рук, он рвался и метался, точно загнанный в клетку дикий израненный зверь. Рамси сам не знал, чего больше боялся: то ли статься незрячим и немым будучи живым, то ли на собственной шкуре почувствовать, на сколь сильны мускулистые ноги лошадей, то ли знать наперед, что его же распотрошат напоследок единственно верные ему девочки. К немалой его досаде в голову залезли самые пестрые и разнородные картины того неизбежного будущего, что поджидало его совсем близко. Они – эти многочисленные образы – появлялись все определеннее, внушая ужас, панику. Первозданный, полный неопределенного ожидания и оттого невыносимый страх расплющил Рамси о камни.       А после… после он перешел в долину теней, где впотьмах неясных голосов и безликих фигур жаждал сочувствия и – как страшна ему была эта мысль! – жалости.       Он бредил, что люди в пустыне заблуждений увидят крохотный оазис рока и соблаговолят даровать помилование, сослать куда-нибудь далеко. Куда – уже было неважно. Пусть на Стену. Пусть за Стену. Он был готов. Потому что… куда – уже было неважно.