Беги, маленький кролик, беги

Despite all my rage I am still just a rat in a cage Bullet With Butterfly Wings - Smashing Pumpkins Cover feat Sam Tinnesz

РАМСИ

      Ждать и надеяться — верный способ скоропостижно рехнуться. Кажется, так и произошло. Он рехнулся.       И добровольно ушел туда, в туманный сельский уголок, где росло множество могучих шишковатых деревьев и все дома были очень старые. Рамси ощущал вновь свежесть и прохладу тенистых алей, вдыхал аромат цветущего кустарника и вновь трепетал от неизъяснимого восторга, заслышав глухой звон церковного колокола, что каждый час нежданно и гулко будит тишину и сумрак погруженной в дрему резной колокольни. Для его матери звон этот тоже был своеобразным призывом… к обеду. Она постоянно выходила на пристроенную к мельнице бузинную террасу и звала, когда взошедшее, горячо пылавшее светило замирало в зените.       – Рамси, живо есть!       Но ее искаженная приличным расстоянием гримаса говорила нечто иное, что-то наподобие: «Иди сюда, паршивец, мне удалось наконец-таки отыскать тот затерянный ремень, которым я хотела тебя выпороть. Так вот, я все еще хочу».       Рамси со смехом давал деру. Естественно, свой маленький зад, как ему думалось, необходимо было сберечь для более важных и не менее захватывающих событий, как отдавать его на растерзание той невыносимой женщине с расселиной вместо улыбки.       – Еще немного, еще немного погуляю!       Ноги его мчались по сухой тропинке так лихо и быстро, он представлял, что когда-нибудь разбежится до такой скорости, что непременно взлетит к безоблачным небесам и даже выше, его глазам станет доступен весь Винтферлл, не укроется ничегошеньки из-под его острого наметанного ока. И тогда-то… тогда-то отец признает его, вознесет его до лордовских вершин и коронует фамилией Болтон.       А потом перед ним, вдруг, возникла чья-то рука, несомненно, мужская, и, как подсказывало взметнувшееся чутье, опасная.       Голос заорал над его ухом:       – Умолкни! Заткнись!       Гигантский кулак почти настиг испуганного Рамси, но разбил своими костяшками, похожими на слоновьи колени, разве что лихой северный ветер и неуклюжестью своей только раздразнил. Рамси заливисто смеялся, и смех его разносился нарочито громче всех слышимых угроз и не утихал до той поры, пока почва, словно испугавшись, не ушла из-под ног. Вспышка боли озарила его щеку, как молния чернеющий небосвод, Рамси не успел приготовиться и от силы, обрушенной на него столь ненастно и оглушающе, приложился другой щекой к холодной неровной стене. Изо рта брызнул кровавый фонтан.       – Он не успокаивается. Постоянно ржет. Смотри! – кричал невидимый голос.       Строительный молот обрушился на грудь, затем впечатался в лоб, как только Рамси мгновенно свернулся в позу зародыша после первого столкновения в попытках закрыть отхаркивающееся солнечное сплетение. Последний, как думал Рамси, его взгляд обратился к небу над головой. Да, к серому, цвета ружейной стали, небу, на которое медленно надвигалась тень. Рамси, это все не по-настоящему, приятель. Предаваться бессвязным воспоминаниям о том, как… Голос разума задрожал в затуманенном взоре, и серое полотно с треском разовралось под свист снаряда, спущенного пятиконечной катапультой. Сначала раскололся нос. Другой размозжил губы.       Мое лицо. Мое лицо! МОЕ ЛИЦО! КАК ЖЕ БОЛЬНО! ОНО СЕЙЧАС ЛОПНЕТ!       В его теле вопила боль. Он вопил.       – Закрой свой рот, выродок!       Дыхание невидимого голоса смердело, как разлагающийся труп, а его обладатель пах мокрой псиной. Рамси шарахнулся от руки, обхитрившей его и подобравшейся сбоку, что потеребила серьгу в его ухе. Его любимую серьгу!       – НЕ-Е-ЕТ! – он заорал и боднул чужое, такое же невидимое, как и голос, запястье так сильно, что шея захрустела.       Кости на его лице разбились вдребезги, и в ноги словно вонзились бесчисленные осколки битого стекла. Дурак, вот дурак! Не стоило орать, плохой… плохой Вонючка!       – А этот гребаный хер, видать, за все деньки-то разучился понимать человеческий язык. Последний раз повторяю – молчать!       Когда неугомонные руки перестали выбивать из него дух, Рамси выплюнул несколько кусков чего-то острого под ноги и разглядел в них собственные зубы.       Хорошо, я закрою рот, все, что угодно, только не делай этого больше, не трогайте ухо, не трогайте серьгу! ПРОЧЬ ОТ МЕНЯ!       – Лучше слушай его, сынок, слушай. А то все зубы твои выбьет и ожерелье сделает. Поверь мне, облысевшему старине.       – И ведро тебе не принесем. Мочиться будешь в свои штанишки, Вонючка-страшнючка.       Рамси беспомощно выдохнул. Перед его глазами поплыли темные звезды. Сейчас было самое время выйти из игры, да, подремать немного и подумать. Но бесцеремонные пальцы, на которые Рамси почти не обратил внимания в полуобморочном состоянии, схватили его за липкие сальные волосы и подняли его голову вверх, так, чтобы он хорошенько рассмотрел их обладателей, запомнил тех, за кем шел попятам, как верный оруженосец, страх, пахнувшей мокрой псиной.       Он приложил все усилия, чтобы сдержать рвоту, когда развиднелась морда. Серая, косматая, зубастая… волчья. И две морды вместо одной терпеть было вдвойне невыносимей. Прицелившись, он смачно плюнул что есть силы в одну из них.       – Ах ты выродок! Знаешь, сколько я оттирал этот нагрудник!       Угодило самой злобной.       Органы его все разом скукожились, когда увесистая лапища, обтянутая кожаной перчаткой, словно проткнула желудок насквозь, и Рамси только и видел, как сочилась струя крови из его рта. На вкус теплая, горькая. Обязательно прибегут крысу. Да… крысы, их было много. Они за ним охотились.       Но Рамси находился в полной безопасности при открытых дверях и в окружении живых, здоровых псин. Их нельзя было отпускать, ни в коем случае! Рамси сморкнул себе в рот жижи побольше … и исчез. Звуки становились влажными. Может, эти волки еще били его, Рамси не знал. Его нет. Он ушел туда, где не было ни боли, ни мысли. Зато была мягкая зелень и ретивый ветер.

***

      К Болтонскому замку Рамси утайкой ходил частенько. Из угла массивной ограды, насупясь, глядели на него еще более массивные ворота. Они были усажены множеством железных болтов и увенчаны острыми железными зубьями. Интересно, сколько невыносимых мучений они в себе таят и сколькими могут похвастаться, если насадить на каждого по человеку? Рамси все фантазировал и грел надежду, что когда-нибудь узнает, а после – обязательно наведается в хмурые стены, в которых, наверняка, хранилось немало отцовских запретных тайн, как и мертвых предателей (которых, стоило отметить, Рамси как самая безжалостная ищейка будет искать и перегрызать им горло, лишь бы папочка вознаградил титулом), замурованных в обширных подвалах. Судя по размерам, подвалы были величественных размеров, да коридоров там было великое множество, и они так разветвлялись и петляли, что, сколько ни пытайся представить себе в точности расположение темниц, представление это получалось не отчетливей, чем понятие о бесконечности. В Рамси внезапно взросло нестерпимое желание вот прямо в сию секунду выяснить это; он перевозбужденный сделал навстречу неизвестности шаг и вздрогнул. Его пятку проткнула будто тонкая игла.       Обезумленный яростью и чужой несоизмеримой наглостью Рамси лихорадочно забил этой же пяткой, обнаружив взлохмаченную крысу, радостно вгрызшуюся в голую его плоть.       В какой-то миг, под очередной безжалостный шлепок разостланный покров зелени под ним пожелтел, сделался жестким и хрустящим, а вокруг природа померкла в глухой тьме темничной бездны.       Он остановился и почувствовал леденящий холод камня, выжидающего удобного момента, чтобы заморозить его. Крыса, кажется, перепуганная не меньше его, затерялась под койкой, напоследок пискнув, чтобы сохранить достоинство.       Или, приятель, снова игра больного воображения, а?       Заткнись, они здесь! Они знают, как я слаб, вынюхивают и поджидают, чтобы напасть на меня и обглодать до костей мои ноги! Эти твари всегда хотят жрать. Всегда!       Столь ясно озарившая его опасная мысль заставила поскорее спрятать ноги, закопать поглубже в то же пахнувшее сыростью и крысиным дерьмом сено до открытых ступней, а когда дело было сделано, к нему примчалась еще одна мысль, но более пугающая, относившаяся только к его ногам и его сапогам, которых не наблюдалось на положенном им месте. Крысы! Крысы украли! Это все они, разули его и стали жрать, мелкие твари!       Сквозь болевую дымку, окутавшую его сознание подобно летней грозовой туче, он не отдавал себе отчета и недолгое время оглядывался в поисках пропавшей теплой обуви и хвостатых воров, а потом поддался явившейся боли. Она наплыла на него совсем неожиданно, как прибой, накатила и ушла. Потом еще раз. Еще и еще. Когда боль не перегружала его сознание в каменно-серое облако, он молча благодарил ее и в перерывах между волнами приходил к более достоверным версиям о том, кто был повинен в его босых ногах. Между – кажется – восьмой и девятой наконец-то Рамси понял. И взревел.       – Волки! Волчье отродье! Лохматые подстилки Старков! Верните…       Мышцы на лице свело нечеловеческой острой болью, а потом кто-то невидимый их резко натянул, как струны какого-нибудь музыкального инструмента. Легкие его зашипели как пробитые меха. Воздух становилось набирать все сложнее и болезненнее. Где-то в глубине рассудка с глухим стуком вновь зашевелились черные мысли. Когда он осознал, что больше не может сделать вдоха, то пришел к выводу о прекращении. Да, слабость – вот что это было. Слабость и трусость.В этом нет ничего страшного, приятель, так и полагается, собственно говоря. Он только рад выйти из игры. Зря его разбудила та крыса, очень зря. Пожалеть он успел об этом дважды, стоило лишь ввалиться внутрь знакомым волчарам. К тому времени, как он снова увидел их, у него на лбу выступил холодный пот.       – Мы тебе говорили, не орать! Говорили!       Спертый воздух задрожал и завибрировал от взлетевшего кулачища, обещавшего отправить одним точным ударом на тот свет. Ну и правильно! В этом ничего такого нет! Рамси смотрел в глаза приближавшейся смерти и, будь у него развязаны руки, раскинул бы их словно в объятиях.       – Хватит с него! – сухим, не терпящим возражений тоном отрезвил другой, старый волк не только товарища, но и самого Рамси. По размерам его лапищи ничуть не уступали первому, но напористость в них не шла ни в какое сравнение. Первый не мог шевельнуться, столь крепко они его держали. – У него все лицо расцвело гнилыми сливами.       – Ну и поделом!       Первый недовольно отошел.       Его лицо сделалось иссиня-багровым, глаза выкатились, как у безумца, и он, казалось, совершенно не отдавал себе отчета в том, что хотел натворить.       – Такого в темнице держать-то жалко, – он зыркнул на разглядывавшего его Рамси, опустился на корточки под шумный звук сложившихся доспехов. – Смердит хуже смерти. Вонючка.       – Я. Рамси. Болтон.       Я тебе гвоздь в задницу засуну, понял! – подумал он яростно, но только лишь подумал. Он не решился облечь в слова свою подспудную надежду, почти столь же жуткую, как и его страхи.       – Ну-ка, ну-ка. Повтори.       У волка вспыхнули недобрым огоньком глаза. Лицо его было похоже на небо перед ураганом.       Дурак, вот ты дурак, приятель!       – Я… я-я… – голос задрожал. – Рамси…       По свежим синякам хлопнула, причмокнув, ладонь. Не кулак и не как в прошлый раз, но тело охватило мелкой дрожью. Причмокнула не ладонь, это лопнул синяк, как ягодка винограда.       – Эй!       – Да я ж не бью. Я его учу, – хохотал первый. – Так, смельчак, а ну-кась, повтори. Как тебя зовут?       – Рамс… Рам…       Рамси старался сосредоточиться на том, что говорит, и чувствовал, что щеки заливает краска стыда и унижения.       – Как тебя звать-то, а? Тихо говоришь.       Его бросало в жар, мысли путались меж собой, переплетались, и явь постепенно истончалась, покидая его. Кто ты, приятель? Ты все еще Рамси, сын великого Болтона, или Вонючка, сын крысиного дерьма, а, приятель?       – Так как тебя зовут, малец?       – Рамси Болтон.       – Не слышу. Громче!       Рамси обмочился.       – Я РАМСИ БОЛТОН!       И тьма обрушилась на него.

***

Dark Conscience - Produced by Tommee Profitt

      Когда он проснулся, перед ним стояла мать, одетая в серое. Солнечный свет плясал на ее иссиня-черных завитушках и лежал мертвым пятном у подножия мельницы. Да, именно таким он и запомнил свой дом. Здесь все еще чувствовался запах влаги после грозы, пронесшейся на исходе зимы. В голову стал колотить неровный стук ее сердца, когда мама обняла его так крепко и сильно; неясный шепот ласкал его слух, что-то влажное скользило по изувеченной коже и приносило облегчение. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела; смотрела, как мать. Настоящая мать, а не женщина, которая взяла на воспитание собственное дитя ради мелочной корысти и собственного благополучия, которая не только умела, но и хотела его любить. Поистине нелегко определить его чувства, которые он питал к матери. Ни теплоты, ни ласки, но в этот момент утешения и забытья, будь проклята она, Рамси готов был покляться, что не хочет ее отпускать. Ее жалость не отвращала, она грела странным и одновременно желанным теплом.       Над ее макушкой пробивался хмурый рассвет, глаза его задержались на нем, в котором сначала растворился, а затем утонул материнский голос. Что? Что она сказала?       – Я не слышу тебя… – сказал он.       – Я говорю – ПРОСНИСЬ!       Волна шипучей ледяной воды ударила в лицо и словно вытолкнула его обратно, в мир, пропитанный сгущающимися запахами старого камня, древесины, влаги, гниющего железа. К немалой его досаде он нашел себя вжатым в пол. Руки были заведены над головой, расставлены в стороны и привязаны живыми веревками из пальцев более рассудительного волка. Первый же маячил над Рамси, давил сильно на ступни, чтоб не шевелились.       – Спящая наша королева очнулась! Как спалось, ваше святейшество?       Рамси пыжился что-то сказать, шевелить взмокшими губами. Получалось скверно: потрескавшийся рот болел. С гадким хихиканьем первый волк мотнул головой в сторону, где стояло в устрашающей неподвижности и жутком одиночестве огненное ведро. Рамси слышал, как оно, раскаленное, шипело, и видел, как из нее валил пар, падая на каменный настил. Он рванулся всем телом, когда наконец заметил ровно воткнутый стрежень из металла прямо в середину ведра.       – Да-да, смельчак ты наш. Такие угодья приготовили специально для тебя, – приговаривал первый волк. – Но прежде, как ты там говорил, мы повеселимся, нужно тебе усвоить урок, который ты в прошлый раз просрал.       У волка вспыхнула улыбка: в чащобе огромной черной бороды блеснули передние желтые зубы. На Рамси смотрели его глаза – две черные бездонные ямы.       – Как тебя зовут?       Рамси скривился, ощутив, как из пасти волка пахло гнилью.       – Рамси. Болтон. Ты, кусок дерьма! – сказал он вслух и вдруг почувствовал себя лучше, как будто снова стал самим собой; правда, он знал при этом, как убог и бесполезен его бунт.       – Ц-ц-ц, – зацокал он языком. – Неправильный ответ. Попробуем по-другому.       В тот же миг глаза Рамси перестали видеть, а к носу перерубили поток кислорода: лицо его накрыли плотной, грубой, холщовой тканью, она больно обхватила лицо и сдавила в своих непроницаемых объятиях, словно ревнивая любовница, не желающая отпускать к жене. Как рыбка, брошенная на песчаный берег, Рамси открывал рот - единственно нетронутую часть лица - и беспомощно вбирал в грудь воздуха.       – Повторю. Как тебя зовут, хер упрямый?       Рамси оставался непреклонным.       – Рам-м-м… гр-р-р.       Первые потоки боли пронзили голову подобно струям отравленной воды. Она лилась бесперебойным потоком в открытый рот, прямиком в глотку, и в ужасе, настигшем сознание, Рамси понял, что это в самом деле была вода. Рамси закашлял и весь всосанный ранее воздух выдохнул обратно, избавляясь от стылой жидкости. Но она не заканчивалась, попадала точно в цель и ни капли мимо. Он старался уворачиваться, чтоб вдохнуть, голову возвращали назад, обратно к потолку и мерзлой воде. Он задыхался, пытался не дышать, сдавался и снова захлебывался.       – Ка… ебя зо…ут?       Рамси силился отбиваться, делать что угодно, лишь бы избавиться от чувства унижения и безмерной досады. Как тебя зовут – звучало эхом в голове – Как тебя зовут, приятель? Он успел позабыть, за какие прегрешения расплачивается такой ценой. Его измученный, погруженный в мутный дурман ум не в силах был ухватить какие-то мысли, которые витают поблизости. Грудь тяжело вздымалась, колени дрожали, в голове, чудилось, уже затопленной и отекшей, как у утопленника, пропадали оставшиеся частицы рассудка. Он умрет здесь и сейчас. Он это знал: родная мать, одетая в серое, махала ему приветливой рукой, зовя.       – Ка… ебя зо…ут?       – Вон…ка       Внезапно вода отступила, и Рамси столь резво всосал подступивший воздух, что голова закружилась.       – Что ты сказал?       – Вонючка. Меня зовут Вонючка, – забулькал Рамси.       Недобрая повязка сползла с лица так, чтобы он навеки запомнил ее, жестоко пройдясь по открытым ранам и опухшим гематомам. Стиснутые зубы его обещали раскрошиться.       – Хороший Вонючка. Послушный. А теперь можно и повеселиться!       Первый волк вытянулся в весь свой двухметровый рост, пока второй всей хваткой прижимал Рамси к полу. Куда шел – гадать не нужно было, к стержню и ведру. Рамси слышал, как бурно зашевелились угольки: волк разогревал ими стрежень. Сила у первого немалая, войдет концом железа быстро, ощутимо и болезненно. Рамси затрясся, когда жаркий и раскаленный докрасна конец стрежня взмахнул перед глазами. Он услышал крик. Свой собственный крик. Именно он кричал сейчас, как женщина, у которой вот-вот начнется истерический припадок.       – Не надо. Не надо! Я Вонючка. Вонючка!       Рамси ощутил на своих щеках жаркие слезы и осознал, что и плакать толком не сможет без глаз, потому что их отнимут у него. Выжгут. Первый волк приближался, и его оскал выглядел точно таким же опасным и зубастым как на нагруднике.       – Нет-Нет-Нет! Я Вонючка. Вонючка! ВОНЮЧКА!       Волк приближался; подходил к нему, даже, скорее, подкатывался, переступая, как моряк, который только что сошел с корабля после долгого плавания. От жара, исходившего от железа, кишки закручивало, будто сам демон раскалённой кочергой шурудил. Горячий наконечник проплывал перед правым глазом, потом левым, словно выбирал, какой именно заберет первым. Рамси продрог. Вдруг, наконечник взметнулся вверх и пронзил открытый участок груди, расплавив кожу, а за ней и все внутренности. Рамси завизжал.       – УМОЛЯЮ, ХВАТИТ!       Запах гари забил в нос. Он приложил все усилия, чтобы сдержать рвоту, когда кочерга вышла из его порванной плоти и жгучим лезвием приложилась к его шее.       В глазах мелькнула яркая белая искра, затем все залило бело-серой зеленью деревьев. Рамси снова стоял у порога отцовских владений, смотрел на высокий забор. Замок казался темным и брошенным. Совсем другим, не тем, каким он его помнил. Скучные стены, среди которых шевелился лишь ветер. Камни молчали о людях, которые жили там. Ветер кружил вокруг него, и Рамси думал, что умер. От болевого шока, от вечного позора, свалившегося на его имя, от мыслей, съевшего его с потрохами. Как именно - было уже неважно, ибо вся плотская мучительная боль ушла. Ее заменила невесомая добрая прохлада и чувство облегчения.       Пальцы его скользнули по грубому камню столь же мягко, как по живой плоти. Рамси развернулся от него и пошел к мельнице – его родному дому, но осекся по пути и упал на что-то мягкое, словно на колени. Рамси поднял голову, присмотревшись, и расслабился - мама. Голова его покоилась действительно на ее коленях, руки ее гладили мягко и осторожно его лицо, голос ее нежно убаюкивал какой-то летней песней.       Рукой он попытался пощупать воздух, сжимая пальцы и не ощущая их.       – Кажется, я все же умер, – прошептал он.       Доброе пение над головой оборвалось.       – Что ты такое говоришь?       Под обеспокоенный материнский тон Рамси сильнее вжался в ее колени. Ветхая улыбка отразилась на лице. Он вдыхал сладкий прохладный воздух, так отличавшийся от спертого, пропитанного нездоровыми запахами воздуха темницы, прислушивался к гулу работавшей мельницы и наблюдал, как медленно движутся по все еще заснеженному полю тени облаков. Эти ощущения были, пожалуй, лучшими.       – Я не чувствую ни боли, ни страха. Не понимаю даже, дышу ли я, – он умиротворенно прикрыл глаза. Как же было ему хорошо. – Нет, я определенно мертв.       Прохладная рука огладила его щеку, прошлась по свежим шрамам – Рамси чувствовал, как бороздили по ним мягкие пальцы, но не чувствовал ничего после них. Ни озноба, ни собственного скулежа, ни малейшего намека на боль - совершенно ничего.       – Тебе рано отдаваться смерти, ты еще не закончил в Винтерфелле, в ином случае Болтонов забудут, – сказала она.       – Я потерял его. Титул, крепость, земли, честь и имя. Все. У меня ничего не осталось своего, Старки все отняли, все, что принадлежало мне.       Мать, думалось, вовсе не вслушивалась в его слова и тихим пением разбавляла его недовольный голос. Рамси немного задремал под мелодичную мелодию и ласковый ветер, что тихо покачивал волосы, и сквозь пелену подступавших сновидений не сразу обратил внимание на одну интересную деталь. Мать никогда ему не пела.       – К тому же, разве можно забывать о любящей жене? Ты подумал о Сансе?       Ужас охватил его, как порыв леденящего ветра, прорвавшийся сквозь пелену забытья, и Рамси открыл глаза. Он повернул голову наверх, повернул неохотно и со страхом, как будто не хотел смотреть и не мог удержаться. Лицо над ним источало неземную доброту и светилось ярче солнца. Ниспадающие прямые волосы пылали огнем. Если бы он и желал умереть, то только в жаре этих огненных волос.       – Санса… Санса?.. Санса… Спаси меня.

САНСА

      Склонившись над ним, Санса смотрела на избитое лицо и прикладывала прохладную тряпку к лицу. Холод смягчал разворошенные раны, остужал разогретую боль – она знала. Рамси под ней метался головой по подолам ее серого платья, бормотал невнятные слова, в которых, даже если бы удавалось их в полной мере выговорить, не имелось бы никакого смысла. Он бредил, и единственное, что слетало с его разбитых губ, - ее имя. И Санса запела. Она, разумеется, не могла положить конец беспокойным метаниям головы на ее коленях, но по крайней мере в ее силах было оттянуть начало мучений, ибо как только голос ее разлился в Рамси, он замолчал. Гримаса, полная боли, разгладилась на его лице, даже чернеющая тень нависшего ужаса, успевшего запечатлеться, казалось, на долгие столетия, истлевала, и заместо нее приходил покой. Потом - блаженная улыбка.       Санса подумала, что редкие моменты, подобные этому, наиболее отвратительны, потому что в такие моменты она видел мужчину, каким он мог бы стать, если бы получил правильное воспитание или железы его вырабатывали бы не такие ядовитые вещества. Или то и другое вместе.       Санса украдкой бросила взгляд на огненное ведро и посмотрела вниз, на Рамси, испугавшись. Его глаза раскрылись и рассматривали ее лицо. Она успокоилась почти сразу, распознав, что смотрел он на нее сквозь сон, отделенный от бодрствования лишь тончайшей пленкой.       – Санса… Санса?.. Санса… Спаси меня.       Санса приблизилась к нему и тихо прошептала:       – Я всегда с тобой, – и улыбнулась настолько сладко, что ее затошнило. – Я не дам тебя в обиду.       Его глаза вновь сомкнулись.       – Миледи? – оба стражника обеспокоенно смотрели на нее.       Верно, думала она, стоило поторопиться, иначе он проснется и не позволит мне уйти.       – Приступайте. И сделайте все быстро. Он не должен проснуться.

РАМСИ

      Сейчас сладковатый запах дыма напомнил ему запах поросенка, которого достали из ямы, где он коптился на палке целый день. Поросенок весь почернел и буквально распадался на части. От него остались на тарелке лежать в отличном, пока свежем состоянии два выпученных глаза с красными прожилками и длинный, закрученный в трубочку язык, по которому еще проходили волны спазмов, словно тот был живой. В Рамси закралось странное, смутное, тревожное предчувствие чего-то нехорошего. А потом сквозь пелену дыма и жаренного мяса он понял: поросенком был он.