your name like a song I sing to myself

Микки в конечном итоге очень хорошо проводит время. Они выигрывают в корнхоле, едят гамбургеры и пьют пиво, и Йен сидит на краю бассейна, опустив ноги в воду, брызгая на Дебби, которая еще более веснушчатая, чем он. Выпив пару кружек пива, Йен убеждает Микки сыграть несколько дерьмовых каверов на действительно расстроенном пианино в их гостиной, так что, к тому времени, когда солнце садится, все подпевают самой худшей версии «Wonderwall», которую кто-либо когда-либо слышал. Около десяти Фиона начинает разгонять людей, кричит Карлу и Дебби, чтобы они шли наверх, потому что «завтра в школу, ради Бога». Йен соглашается почитать Лиаму сказку на ночь, а Микки выходит на крыльцо покурить. Фиона пихает ему щербатую глиняную пепельницу, и он выходит за дверь. Она выглядит так, как будто была сделана ребенком и ей не меньше десяти лет; на дне есть слабый след инициалов «ЙГ». Микки думает о том, как возможно семилетний Йен делает пепельницу в художественном классе, и слегка смеется. Спустя десять минут, Йен выходит, чтобы найти его. — Извини, что не смог затащить сюда Мэнди, — говорит он, прислоняясь к перилам крыльца. — Вечеринки в чужих семьях, наилучший вид веселья, что мне знаком. — Они ничего так, — говорит Микки, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу. — Для настоящих белых отбросов общества, разумеется. — О, да пошел ты. — Йен сдвигается так, что его локти упираются в перила позади него, а он стоит лицом к Микки, спиной к улице. Теперь, когда вечеринка закончилась, все стало намного тише; кто-то, возможно Дебби, поет где-то в доме, а Кев стоит у стены и чистит гриль. Мимо с грохотом проезжает поезд, но к такому шуму Микки привык даже после стольких лет. — Эй, чувак, я сам родом не из лучших мест. Любимый журнал моего дяди «Оружие и Патроны», и наши семейные вечеринки считаются неудавшимися, если хотя бы один человек не подрался. Мэнди все еще носит самодельную заточку в своей сумочке. — Йен фыркает. Вероятно, это алкоголь делает Микки таким разговорчивым, а также ощущение теплого летнего солнца, которое он ощущает в своих костях. Солнце уже почти час как зашло, но он все еще чувствует тепло. — Она всегда хотела притвориться, что мы не здешние, но на самом деле это бесполезно. Не то чтобы мы могли это скрыть. Ничто не сравнится с тем, как возвращение действительно заставляет тебя чувствовать себя так, будто ты облажался на всю жизнь, верно? — Я не думаю, что ты облажался на всю жизнь, — говорит Йен. — Что демонстрирует, как много ты знаешь. — Нет! — Протестует Йен. — Ну да, тебе здорово повезло с должной толикой наивности, приятель. Микки в основном шутит, но брови Йена сходятся вместе. Сначала Микки думает, что тот не собирается отвечать, но потом он пожимает плечами: — Думаю, что я, вероятно, менее наивен, чем ты считаешь, — говорит он. — Обвел меня вокруг пальца, — говорит Микки. — Ты и твои фотографии восхода солнца в шесть утра, домашний завтрак и настоящее наслаждение от возвращения в эту дерьмовую дыру. — Йен наблюдает за ним, его брови все еще сходятся на переносице. — Что? А что же это тогда за гипер веселый и счастливый подход? — Есть еще одна сторона маниакально-депрессивного состояния, знаешь ли, — говорит Йен, и его голос срывается, как будто он может сломаться в любую секунду. — В ней меньше веселья. — Черт, — говорит Микки. — Прости. — Ничего. — Ну... сейчас же ты нормально себя чувствуешь, да? Я имею в виду, что ты не всегда в одной крайности или в другой? — Прелесть современных лекарств и стабилизаторов настроения, — говорит Йен. — Да. — Это не то, что я имел в виду. Конечно, это было глупо говорить такое, но это не то, что я имел в виду. Я имел в виду только в общем. — Ты действительно хочешь получить ответ или просто издеваешься надо мной? — говорит Йен. Микки начал этот разговор просто прикалываясь над ним, но теперь обнаружил, что это больше не так. — Порази меня, — говорит он. — Я серьезно. Йен пристально смотрит на него с минуту, теребя зубами нижнюю губу. У Микки создается отчетливое впечатление, что его внимательно изучают одновременно с тем, как Йен решает, что сказать. Он сосредотачивается на подбородке Йена, чтобы избежать зрительного контакта. — Последние два года были довольно дерьмовыми для меня, — наконец говорит Йен, понизив голос. — Последний так и вообще — сущим адом. — Микки моргает; это совсем не то, что он ожидал услышать от Йена. ‒ В последние несколько месяцев все стало гораздо лучше, я думаю, с институтом и переездом, встречей с Мэнди и прочим. Но этот же период в прошлом году был самым худшим в моей жизни. И я — гей-ребенок из огромной семьи без денег, который вырос в этом районе. В этом он прав. Но Микки ничего не говорит, просто тушит сигарету и поворачивается так, чтобы все время смотреть на Йена. — Было время, когда я думал, что все никогда не станет лучше, — Йен скрещивает руки, и меняет их местами, снова скрещивая, обращаясь скорее к своим ногам, чем к Микки. — А иногда и нет. В тот день, когда ты заходил… это было ничто по сравнению с тем, как это может быть. И это только одна сторона болезни. Это пиздец страшно. — Он пожимает плечами и говорит это, как будто, промежду прочим. — Но иногда бывает так, как сегодня, и это хорошо. Очень хорошо. Так что я должен наслаждаться этим, пока это так, понимаешь? Это чертовски сентиментально, я знаю, заткнись. — Я ничего не говорил, — Микки поднимает руки. — Никакого осуждения. — Ты так подумал, — говорит Йен, но поднимает взгляд на Микки и улыбается. — Я думаю, что хочу получить максимальную отдачу от вещей, не беспокоясь все время, наебала ли меня жизнь навсегда. Конечно, это диснеевское киношное дерьмо, но это помогает. — Спасибо тебе за это, Прекрасный Принц, — говорит Микки. — Тут ты ошибаешься, — говорит Йен и делает шаг ближе к Микки, так что носок его ботинка почти касается ботинка Микки. — У меня нет меча, и я не могу ездить верхом. — Но хоть драконов убиваешь? — Наверное, я и есть дракон. Пробирающийся сквозь грязь, дышащий огнем — полный набор. — Микки закатывает глаза. — Но ты не такой, знаешь ли. — Говорит Йен, и его голос становится еще мягче. — Не дракон? Спасибо, что заметил. — Я имею в виду, облажавшийся на всю жизнь. — Я поверю тебе на слово, — говорит Микки, выгибая бровь и глядя на Йена. Йен смотрит на него с каким-то особым выражением на лице, которое Микки не может считать, хотя его черты могут быть скрыты из-за того, что крыльцо находится в тени, или из-за эффекта от пива в организме Микки. Даже в темноте его глаза очень зеленые. По какой-то причине у Микки начинает скручиваться нервный узел в животе, как бывает, когда он смотрит вниз с очень большой высоты. Головокружение или что-то в этом роде, его пульс учащается, желудок сжимается, а сердце подпрыгивает где-то в горле. — Хорошо, — говорит Йен, и каким-то образом он оказывается достаточно близко, чтобы Микки мог почувствовать, как его дыхание нарушает ночной воздух, когда он слегка посмеивается. Микки хочет открыть рот и сказать, что он обеспокоен тем, что у него, возможно, сердечный приступ или что-то еще, потому что сейчас его лицо горит, а сердце колотится так сильно, что оно, вероятно, вылетит прямо из его грудной клетки, как инсценировка Чужого с ним вместо Сигурни Уивер. (1) Но не говорит этого, у него нет шанса, потому что внезапно Йен наклоняется вперед, и его рука оказывается на плече Микки, и Йен целует его. На какое-то мгновение нет ничего, кроме этого, и весь мир мгновенно сосредотачивается в том месте, где губы Йена встречаются с его губами. Нет ничего, кроме ощущения кожи Йена на его собственной, прикосновения его губ и давления его зубов за ними, и того факта, что он на вкус как пиво и гигиеническая помада, и что его губы на губах Микки, что он целует Микки, что Микки целуют, что он… Момент исчезает, и тяжесть этого факта обрушивается на Микки, как будто что-то упало ему на грудь. Он стоит на крыльце. С видом на улицу. Улицу, заполненную домами. С людьми, живущими в них. И его поцеловал парень. Парень. Поцеловал. Микки резко дергается назад, сбрасывая руку Йена с плеча. Его желудок и сердце, как будто, не на своих местах, возможно, перевернуты, и на какое-то ужасное мгновение ему кажется, что его сейчас стошнит. Он не может дышать. Йен смотрит на него с тревогой, мягкость исчезает из его глаз, а рот открыт в растерянности. Микки снова хочет его поцеловать. Хочет стереть это выражение с его лица. Он отчаянно озирается по сторонам, и его кулаки инстинктивно сжимаются. Дорога все еще темная, все еще тихая. Он никого не видит за окнами. Конечно, невозможно сказать точно. — Какого хрена это было? — рявкает Микки, делая несколько быстрых шагов назад, так что он стоит на самом краю крыльца у ступенек. Его губы, которые были поцелованы несколько секунд назад, немеют. — Я... — губы Йена на секунду шевелятся, но из них не вырывается ни звука. — Я думал… Я... — Ты подумал, да? — Фыркает Микки. Паника, разрывающая желудок, заставляет все его тело чувствовать себя так, словно оно в огне. — Действительно все продумал, а? Диснеевское киношное дерьмо, ты правильно понял. — Я думал... — начинает Йен, и Микки отворачивается, потому что и секунды дольше не может смотреть на его большие зеленые глаза, веснушки и прядь волос, упавшую ему на лицо. Спотыкаясь, он спускается по ступенькам крыльца и направляется через двор к улице. — Микки! — Топот ног Йена по деревянным ступенькам крыльца дает знать, что он бежит за ним. — Ты... я же должен тебя отвезти! — Я сяду на ебаный автобус, — огрызается Микки, выходя на дорогу. Он уже на полпути, когда останавливается и оглядывается назад, всего один раз. Йен остановился у калитки перед домом, его плечи и голова освещены светом из дома позади него. Микки не видит выражения его лица. И не хочет видеть. — Не ходи за мной, твою мать, — рявкает Микки, затем поворачивается и как можно быстрее уходит по улице.

________________________________________

Йен не пишет Микки в понедельник утром. Микки этого и не ждет.

________________________________________

Йен просыпается в понедельник, чувствуя себя неуверенно. Он всегда был разочарован неуверенностью в себе как пустой тратой времени и разрушителем доверия, но с прошлого года определенность стала еще важнее для него. Ему важно знать, что его представления — рациональны. Иррациональность ‒ это не то, что нужно Йену. Из всех них — это Лип (который, в конце концов, однажды пытался переехать Фрэнка на машине), но даже Лип за годы, прошедшие после окончания средней школы, оставил многое из этого позади. Это от Моники. Йен хочет, чтобы вещи, о которых он думает, имели смысл, и когда он просыпается в понедельник, он знает, что это не так. Он поднимается и отправляется на очень долгую пробежку. Он не пишет Микки смс. Эта штука в голове Йена — потому что именно так он думает об этом, когда не берет в расчет то, что это болезнь или расстройство, а скорее нечто с чешуйчатыми когтями, вонзившимися в мягкую ткань его мозга — заставляет его чувствовать себя так, как будто он бредет по глубокой воде в темноте. Его цель неясна, и он не может определить, куда он идет, и в любой момент он может оступившись, оказаться по колено в глубокой воронке с холодной водой или, что еще хуже, споткнуться и подтолкнуть себя вперед так, что будет двигаться с невероятной скоростью, но никак не сможет остановиться. Он никогда не знает точно, куда ступит его нога. Он никогда не знает, является ли рябь в воде просто воображением или она реальна. Он сказал, что он дракон, в шутку. Ползающий вокруг без всякого контроля, поджигающий дома, пугающий всех остальных. Не так уж и смешно. Он вызвал такси, чтобы поехать домой в воскресенье вечером, потому что мысль о том, чтобы сидеть в машине с Липом, пока тот будет расспрашивать его, куда делся Микки, заставила Йена почувствовать желание ударить что-нибудь. Он выпалил какую-то отговорку, что-то насчет того, что ему рано на работу, обнял Фиону и вышел, чтобы посидеть на обочине и подождать такси. Люди на улице кричали друг на друга с крыльца. Таксист, маленький русский старичок с морщинистым лицом, подробно рассказал Йену о своих детях, о том, что они никогда не приезжают к нему в гости и что все они неблагодарны, как и их мать. — Какая там поговорка? — спросил он, проезжая на красный свет так быстро, что Йен невольно поморщился. — Что-то насчет яблок и деревьев? — Яблоко от яблони недалеко падает, — сказал Йен. Без шуток. Он действительно думал... но нет. Он хотел этого. Он хотел понравиться Микки Милковичу, потому что по какой-то Богом забытой причине думал, что это может случиться. Что это как-то сработает. Что это заставит его чувствовать себя хорошо, или что-то в этом роде. Есть причина, по которой Йен ни с кем не связывался со времен... ну... средней школы, на самом деле. Ни в коем случае это не будет считаться серьезным. Сейчас, вероятно, не самое подходящее время, и Микки почти наверняка не тот человек. Не ходи за мной, твою мать! — рявкнул на него Микки, и Йен не стал, хотя они тусовались почти каждый день, хотя Микки приходил проведать его, смеялся над его глупыми шутками, казалось, наслаждался его обществом и иногда смотрел на Йена, и Йен клянется, что тот оценивал его. Даже если там что-то и есть. По крайней мере, так Йен думал. В голове Йена едва хватает места для самого Йена, думает он, приближаясь к последней миле своей пробежки. Какой смысл притворяться, что это не так?

________________________________________

Микки не собирается разговаривать с Йеном в баре в среду вечером, но он там, и Йен тоже там. Он там только потому, что Светлана хочет застать их фирменные напитки по средам, и он даже замечает, что Йен работает, лишь когда опирается о барную стойку и поднимает взгляд, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу. Йен вздрагивает, и его челюсти сжимаются. На мгновение Микки подумывает о том, чтобы встать и подождать у второго бара другого бармена, но бар переполнен, и это займет по меньшей мере еще десять минут. Он вздыхает и заказывает Светлане пиво и водку с тоником. — Сейчас будет, — говорит Йен отрывисто и чересчур официально. Через минуту он двигает напитки по стойке. — Хотите открыть счет? — Да, ладно... эй... насчет воскресенья... — начинает Микки прежде, чем у него действительно появляется четкое представление о том, что он собирается сказать. «Ты, блядь, не должен был этого делать», или, «ты ебанутый псих», или, «я не могу перестать думать об этом, и я хочу ударить тебя по лицу». Он не может перестать думать об этом, и он чертовски зол. Он проснулся, думая об этом. Йен кусает губы, и Микки думает об этом прямо сейчас. — Слушай, не волнуйся об этом, ладно? Ничего страшного! — Говорит Йен, и голос у него не такой резкий, но слишком бодрый. Микки делает паузу. — Иногда у меня бывают, ну, скажем так, ошибки в суждениях, понимаешь. Вижу вещи, которых на самом деле нет. Из-за моих, ну ты знаешь, проблем с мозгами. — Он шевелит пальцами по обеим сторонам висков и ухмыляется, и это даже не вымученная улыбка, которая еще больше беспокоит. — Наверное, это то, что и произошло, верно? — Эм... — говорит Микки. — Конечно. Ты не… Йен раздраженно смотрит вдоль стойки бара. — Послушай, Микки, мне очень жаль, но сегодня здесь все забито до отказа. Я очень занят. Ты ведь хотел открыть счет, верно? — Да… погоди… — Извини, но у меня такой завал! Эй, что я могу вам предложить? — Йен обращается к человеку позади Микки, так что Микки берет свое пиво и водку с тоником для Светланы и уходит. Через пятнадцать минут Микки натыкается на Йена возле туалета, совершенно случайно и отрицая тот факт, что он не мог оторвать глаз от бара. Светлана, похоже, не возражает; она занята перепиской, которая заставляет ее хихикать, и она не говорит Микки, с кем переписывается. Ему не нравится, что он расстроен. Он ненавидит то, что он зациклился на этом и не может оставить это без внимания, пока он не расскажет Йену, что к чему. И он ненавидит, что встает и идет в уборную, когда Йен выходит из-за бара, но он все равно это делает. Йен вздыхает еще тяжелее, чем раньше, когда Микки проходит мимо него и останавливается в коридоре. — Могу я помочь тебе что-то найти? — спрашивает Йен, и это очень злит Микки. Он хватает Йена за запястье, и Йен немного выкручивается, чтобы освободиться, так что Микки держит крепче. — Прекрати нести чушь, — шипит он. — Отпусти меня, — говорит Йен, и его голос больше не дрожит. Микки сердито смотрит на него. — Отпусти, — повторяет Йен. — Я могу сломать тебе палец. Все костяшки на твоей руке, если тебе не повезет. И я не в лучшем настроении. — Микки отпускает запястье Йена и с усмешкой поднимает руку над головой. ‒ В любом случае, тебя это не волнует, — продолжает Йен. — Ты совершенно очевидно дал это понять. — Попридержи ебучих коней, — говорит Микки, потому что это подходящие слова к чему угодно. — Ты что, злишься на меня? Ты? Злишься на меня? Это действительно смешно, учитывая, что это ты — тот, кто решил, что было бы здорово попробовать сыграть в хоккей с миндалинами в центре гребаного Канаривилля. Мне следовало бы выбить из тебя все дерьмо. — Если бы Микки встретил Йена, когда он еще жил в Канаривилле, он бы точно это сделал. Микки собирается ткнуть пальцем в грудь Йена, но останавливает себя. Он не уверен, насколько серьезен был Йен в отношении угрозы сломать ему палец. — Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь, — говорит Йен. — Я не нуждаюсь в твоей драматической плаксивой девчачьей чуши в моей жизни, понял? — Ты хочешь, чтобы я на тебя разозлился? — Йен смотрит на него с выражением, которое можно было бы принять за недоверие. — Потому что ты отлично справляешься, правда. — Да мне, бля, насрать, — говорит Микки. — Разве? — Да. Мне похуй, если ты злишься или если я ранил твои чувства, и, если ты попытаешься сделать это снова, я вырву твой гребаный язык из твоей головы. Он поворачивается и идет обратно в бар, потому что не хочет видеть выражение лица Йена. ***** (1) Фильм «Чужой» с Сигурни Уивер в главной роли, повествующий чрезвычайно агрессивном инопланетном существе (Чужой), которое выслеживает и убивает экипаж космического корабля. В одной из сцен Чужой вырывается из тела одного из героев фильма, разрывая грудную клетку человека.