your name like a song I sing to myself

Микки просыпается в субботу утром от приглушенного солнечного света, проникающего в окно. Мэнди хихикает на кухне, а телефон оповещает его о входящем текстовом сообщении. Ему даже не нужно смотреть, чтобы узнать, от кого оно. Фото: Йен на фоне восхода солнца за его головой, выглядящий воодушевленно. Микки поворачивает телефон, чтобы сфотографировать свой средний палец, и нажимает кнопку «Отправить». Может, стоит взять мотоцикл, думает он, и поехать рядом с Йеном. Скорее всего, даже тогда он все еще будет бегать кругами вокруг него. Отвратительный, жизнерадостный, долговязый ублюдок. Его телефон пищит. «Заходи позже», ‒ говорится в сообщении, ‒ «Лип принесет мне ТРАВКУ» «Когда ты так говоришь, разве я могу устоять», ‒ отвечает Микки и выкатывается из кровати, чтобы позавтракать. Громкое хихиканье, доносящееся из кухни, указывает на то, что Мэнди не одна, и через минуту Микки понимает, что она, должно быть, пригласила Светлану остаться на ночь. Это, по видимому, большое событие, или что-то еще. Он подумывает о том, чтобы сказать им что-нибудь действительно остроумное и саркастическое, но потом решает, что, вероятно, ему следует просто быть милым. Он отбрасывает эту мысль, когда заходит на кухню и слышит их разговор. ‒ По-моему, ты меня дразнишь, ‒ говорит Мэнди. ‒ Вовсе нет! У меня есть желание сделать тебе подарок, и я хочу убедиться, что он тебе понравится. ‒ Я хочу такой, который вибрирует, ‒ говорит Мэнди, и у Микки перехватывает дыхание. ‒ Мне бы этого хотелось. Если ты используешь его на мне. ‒ Тогда мы пойдем и купим тебе такой, он тебе понравится. Доверься мне. ‒ Вы на самом деле болтаете об этом прямо сейчас? ‒ входя в кухню, рявкает Микки так громко, как только возможно, чтобы заставить их замолчать. ‒ Я не против, что ты трахаешь мою сестру, но это не значит, блядь, что я хочу об этом слышать. Или о том, что ты используешь, когда делаешь это. Когда-либо. Особенно в такую рань. ‒ Я тебе все время что-то такое рассказываю, ‒ говорит Светлана. Она в пижаме, держит обеими руками чашку кофе, опершись локтями о кухонный стол. Мэнди складывает тарелки в раковину. ‒ Да, но теперь, когда речь идет о моей сестре, ты не будешь этого делать, ясно? ‒ Светлана закатывает глаза, и Мэнди улыбается ему, пока он обувается. На прошлой неделе Мэнди была счастливее, чем Микки видел за долгое время; она была энергичной, искрящейся, практически светящейся. Она ворвалась в работу, втягивая Микки в пару спонтанных репетиций, чтобы показать несколько написанных ею на прошлой неделе отрывков для двух песен, которые, надо признать, вышли довольно замечательными и мелодичными. Она бродила по дому напевая себе под нос. Она занималась готовкой. Микки подозрительно смотрит на французский тост, поскольку Мэнди не такой уж супер-великий повар, но тот кажется нормальным. Может, она даже сначала прочла рецепт. Ее хорошее настроение даже немного заразительно. Микки и сам проснулся в отличном настроении, и Светланин стеб не испортил его. Но это не значит, что он должен выслушивать подробности сексуальной жизни своей сестры. Эта мысль заставляет его задуматься еще кое о чем, и он хватает Светлану за руку. ‒ Есть еще несколько вещей, что останутся в тайне, да? Статус девушки моей сестры не означает, что ты можешь рассказать ей что-то из того дерьма, о котором я тебе поведал. ‒ А что ты сделаешь, если я расскажу? ‒ глаза Светланы блестят. ‒ Тебе меня не запугать. Сто тридцать фунтов украинской пустой болтовни, Милкович. ‒ Светлана! ‒ Да шучу я! ‒ говорит она. ‒ Твои секреты... ‒ «и кое-что из того, что я посоветовала тебе купить», ‒ говорят ее глаза, ‒ в безопасности. ‒ Подожди, нет, эй! ‒ говорит Мэнди. ‒ Какие секреты? ‒ Светлана изображает застегнутый на молнию рот. ‒ Ты знаешь актив он или пассив? ‒ Мэнди! ‒ Микки хлопает ее по плечу, а Светлана только ухмыляется. ‒ Ты знаешь и не собираешься мне говорить? ‒ Мэнди выглядит обиженной. ‒ У меня есть способы заставить тебя говорить, знаешь ли. ‒ Самое замечательное в отношениях с музыкантом, ‒ говорит Светлана, ‒ талантливые пальцы. Она подмигивает. Микки бегом покидает квартиру.

________________________________________

Мэнди и Светлана смотрят ему вслед, а Светлана делает глоток кофе и хмурится. ‒ Он ведет себя странно, или это только мне так кажется? Мэнди отрицательно качает головой. ‒ Не-а, ‒ отвечает она. Светлана смотрит на нее поверх кружки с кофе. ‒ Думаю, он с кем-то встречается. Светлана фыркает. ‒ Ага, конечно, ‒ говорит она. ‒ Микки. Встречается с кем-то. Это дерьмо довольно маловероятно. ‒ Я не шучу! ‒ протестует Мэнди. ‒ Я понятия не имею, с кем именно, но это единственное, что приходит мне в голову, чтобы объяснить его странное поведение, если только кто-то не заменил его мозг на более приятный. ‒ Скорее уж это, ‒ дерзко отвечает Светлана, и Мэнди улыбается ей через кухонную стойку. Светлана улыбается в ответ. Ее волосы собраны на голове в беспорядочный хвост, она одета в одну из футболок Мэнди и выцветшие обрезанные шорты, а ее подводка немного размазана под глазами. Когда она проснулась, на ее щеке был след от подушки Мэнди. Она выглядит теплой и сонной, и ее улыбка медленная и немного озорная, и Мэнди чувствует, словно падает навзничь, и так она чувствовала себя с тех пор, как встретила ее. Факт, что ее привлекают девушки ‒ это то, о чем Мэнди более или менее знала с подросткового возраста. Просто всегда было удобнее, безопаснее и намного проще отодвинуть все это на задний план и сказать себе побеспокоиться об этом позже. Эта мысль никогда не была настолько срочной, чтобы Мэнди чувствовала необходимость в ней разобраться, и она была достаточно отвлечена парнями, с которыми имела связи, чтобы это беспокоило ее только время от времени. Она смутно понимала, что когда-нибудь ей придется выяснить это, но сейчас, когда ей пятнадцать и она живет в доме своего отца, время не самое подходящее. Так что она отложила это дело в долгий ящик. Симпатия к Светлане была не тем, что она могла бы отложить. Симпатию к Светлане нельзя было ни отрицать, ни задвинуть в сторонку. А поскольку Светлана ‒ девушка, этот год стал для нее таким же подходящим временем, как и любой другой. С этим было не так трудно примириться, как опасалась Мэнди, отчасти благодаря Йену, который не имел ни малейшего понятия о симпатии к девушкам, но многое знал о том, как давать очень хорошие и искренние советы, находясь под кайфом. Светлана заправляет прядь волос за ухо и зевает, а Мэнди чувствует себя ошеломляюще головокружительно, благодарной и чертовски везучей. Светлане даже не нужно ничего делать, чтобы заставить Мэнди так себя чувствовать. Она просто должна стоять там в футболке Мэнди, зевая. ‒ Это оранжевый мальчик? ‒ спрашивает Светлана, и Мэнди резко возвращается к разговору. ‒ Йен? Микки запал на Йена? ‒ Мэнди смотрит на нее совсем по другой причине. ‒ Я не знаю, ‒ говорит она. ‒ Господи, а что, если это так? Они сейчас действительно проводят много времени вместе. ‒ Микки нравятся высокие мужчины. ‒ Откуда ты знаешь? ‒ Могу сказать. То, что Светлана может рассказать такие вещи о ее брате, тогда как сама Мэнди никогда этого не замечала ‒ не удивительно. Светлана обладает острой как бритва памятью и впечатляющим вниманием к деталям. Она может ругаться и заказывать выпивку на четырех разных языках, перепить кого угодно, она танцует в такой манере, словно ее ударили током, и она действительно и оправданно страшна в гневе. Мэнди недавно рылась в ее сумочке и обнаружила не перцовый баллончик, а отвертку. Она нравилась Мэнди, нравилась с большой буквы «Н», вероятно, с того самого момента, как они познакомились. Ей просто потребовалось некоторое время, чтобы понять это. ‒ Ты так думаешь? Думаешь, что Микки писал сопливые, полные тоски песни для Йена? ‒ Тут ей в голову пришла одна мысль. ‒ У Йена действительно появляется что-то вроде щенячьих глаз, когда он рядом с ним. Я думала, это потому, что Микки пугает его до смерти. ‒ Мэнди, ‒ Светлана отставляет чашку с кофе. ‒ Думаю, это возможно. А еще я думаю, что может быть мы сейчас прекратим говорить о твоем брате. ‒ Она перегибается через стойку, кладет ладонь на щеку Мэнди, проводит большим пальцем по ее нижней губе и улыбается. ‒ Да, тут ты права, ‒ соглашается Мэнди и целует ее.

________________________________________

Квартира Йена, как ни странно, заперта, когда Микки приходит, и никто не отвечает на звонок после нескольких попыток. Микки достает телефон, задаваясь вопросом, не продинамили ли его. Его вторая мысль более тревожная, что, если Йен внутри и не хочет (или не может) встать, чтобы открыть дверь. Его сердце подпрыгивает к горлу, и Микки начинает наклоняться, чтобы осмотреть замок, проверяя, может ли он открыть его ключом или кредитной картой. ‒ Знаешь, тебе лучше попытаться ограбить тех, у кого на самом деле есть вещи, которые ты мог бы продать, ‒ произносит голос Йена позади него. Микки подскакивает и быстро выпрямляется, но нет никакого способа, чтобы это не выглядело подозрительно. Йен в своем тренировочном костюме: нелепо коротких шортах и нарукавной повязке, удерживающей его телефон, и он ухмыляется. Он дразнится. ‒ Да, я определенно собираюсь ограбить твои хранилища, ‒ огрызается Микки, отходя в сторону, чтобы Йен мог открыть дверь. Он заходит следом и закрывает ее. ‒ Что и с чем ты сделаешь? ‒ Ограбление, ‒ говорит Микки. ‒ Хранилища. ‒ Повтори еще раз, только помедленнее, ‒ ухмыляется Йен. ‒ Я не могу воспринимать тебя всерьез в этом наряде, ‒ говорит Микки. Йен смотрит вниз. Шорты оранжевые с синим, и очень, очень короткие. ‒ Они довольно удобные, ‒ говорит он. ‒ Они тебе не нравятся? ‒ Они всего два дюйма длиной. ‒ Так они тебе нравятся? ‒ Продолжай твердить себе это, Веснушка. Йен отступает назад в ванную комнату, снимая с руки повязку, удерживающую телефон. ‒ Ну тогда, ‒ он ухмыляется такой улыбкой, какая нравится Микки, очень даже нравится, ‒ иди сюда и сними их. И он заходит в ванную и включает душ. Микки следует за ним, стягивая футболку через голову. Йен уже в душе, и Микки останавливается, чтобы посмотреть на него из-за занавески. ‒ Ты что, хочешь, чтобы я тебе голову вымыл? ‒ спрашивает он. ‒ Нет, ‒ Йен ухмыляется ему сквозь струи воды. ‒ Я хочу, чтобы ты вошел сюда, и тогда я смогу заставить тебя кончить. С этим трудно спорить. Микки стягивает штаны и присоединяется к Йену, который блокирует брызги своей спиной и целует его. Его губы горячие и настойчивые, а пальцы впиваются в волосы Микки. Микки скользит ладонями вверх по рукам Йена, проводит ими по его подбородку, а затем вниз по груди. Йен выглядит хорошо, волосы темные от воды и его лицо и кожа мокрые. Микки скользит рукой ниже, к члену Йена, и Йен хватает его запястье и одергивает, прижимая их бедра друг к другу. ‒ Разве я сказал, что ты можешь это сделать? ‒ спрашивает он, радостно улыбаясь. Микки таращится на него во все глаза. ‒ О, так вот как это будет? ‒ Да, ‒ отвечает Йен, сжимая член Микки в кулаке и поглаживая его в точности, как нужно, так что пальцы Микки, вероятно, поджимаются. ‒ Ты жалуешься? ‒ Наверное, нет, ‒ выдыхает Микки.

________________________________________

‒ Приготовься вкусить поражения, Галлагер. ‒ В твоих гребаных снах! ‒ Ты покойник, ‒ большой палец Микки расположен над джойстиком, и он улыбается Йену, сидящему рядом с ним на диване в аналогичном состоянии ожидания. ‒ И я собираюсь скосить траву на твоей могилке. (1) ‒ Какого хуя это вообще… черт… Микки внезапно бьет пальцем по кнопке и его персонаж Mario Kart* (Боузер*, конечно) ускоряется вперед мимо Йена. Йен хорош во многих вещах, но Mario Kart не является одной из них. Микки легко побеждает, победоносно потрясая кулаком в воздухе. * Mario Kart ‒ серия компьютерных игр в жанре гонок. * Боузер (также известный как Король Купа) ‒ персонаж видеоигры и главный отрицательный герой серии Mario. ‒ До двух побед? ‒ требует Йен. Отчасти, он жалкий неудачник, очевидно. ‒ Я тебе поддамся. ‒ Ты этого не сделаешь. Они сидят вот так рядом, на диване Йена, сосредоточившись на экране, с мокрыми волосами, соприкасающимися коленками, когда брат Йена открывает дверь. Они пробыли в душе достаточно долго, чтобы пальцы Микки сморщились и раскисли, а когда они вышли, Микки заметил игру, лежавшую без дела в шкафу у телевизора. Йен пытался возразить, что никогда не играл в нее, потому что действительно не был хорош в этом, но Микки все равно достал ее. Йен в первый раз смог опередить Микки, когда вошел Лип. Он останавливается позади них, и когда заговаривает, его голос звучит весело. ‒ Обещайте мне, что вы не будете сидеть на своих задницах, играя в Mario Kart, пока курите это, ‒ говорит он. ‒ Это дерьмо слишком хорошо, чтобы тратить его впустую. ‒ Я тоже рад тебя видеть, ‒ говорит Йен и торжествующе кричит. ‒ Ха! Вот тебе, Милкович! ‒ Это был всего один раунд, ‒ говорит Микки. ‒ Один. ‒ И кто теперь покойник? ‒ усмехается Йен ему в лицо, прежде чем встать и перепрыгнуть через спинку дивана, чтобы похлопать Липа по спине. ‒ Ты, если не поделишься, ‒ Лип оставляет бумажный пакет на кухонном столе и подмигивает. ‒ Да, ладно, валяй, ‒ Йен машет ему рукой, и Лип скручивает себе косяк. Он поднимает брови на Йена, затем на Микки. Йен качает головой и снова садится на диван. Лип закидывает руки на спинку дивана, протягивая косяк Микки, который принимает его, а затем и предложение Липа прикурить. ‒ Во сколько ты завтра утром встречаешься с Фионой? ‒ спрашивает он. ‒ Чертовски рано, ‒ отвечает Йен. ‒ Восемь или около того. Ты смог отмазаться? ‒ Мне надо работать, придурок, ‒ говорит Лип. ‒ У Дебс будет церемония награждения за что-то в ее школе, ‒ объясняет Йен. ‒ Хочешь снова сыграть? Я же предложил до двух побед. ‒ Хорошо, твой ход, ‒ Микки кладет косяк на пепельницу и готовится снова надрать Йену задницу. ‒ Итак, эм, ‒ несколько минут спустя Лип все еще сидит, облокотившись на спинку дивана, и смотрит, как они играют, ‒ ты ходил к врачу на прошлой неделе? ‒ Ага? ‒ Пальцы Йена без особого изящества жмут по клавишам контроллера, а глаза сосредоточены на экране. Микки с легкостью его обыгрывает: Йен на пятом месте, а Микки на втором. ‒ Ты пиздец ужасен в этом, ‒ комментирует Микки, и Йен смотрит на него с хмурым взглядом, который на самом деле вовсе не выглядит злым. ‒ Я бы уделал твою задницу в настоящей драг-гонке*, ‒ говорит он. *Drag Racing ‒ это гонки в парных заездах на максимально быстрое ускорение по прямому участку трассы на дистанцию в четверть сухопутной мили, 402,3 метра. ‒ Угу, как скажешь. ‒ Йен, ‒ говорит Лип. ‒ Так ты ходил или нет? ‒ Да, ходил, ‒ огрызается Йен. ‒ Пошел ты, гребаный… хуесос! Ах ты кусок дерьма! ‒ Его автомобиль теряет управление, и он еще больше отстает в гонке. ‒ Поцелуй меня в задницу! ‒ торжествующе выкрикивает Микки. Лип внезапно наклоняется вперед и выхватывает контроллер из рук Йена, машина которого слетает с дороги и взрывается. ‒ Какого хрена? ‒ Йен оборачивается в раздражении. На экране Микки заканчивает гонку и приходит первым. ‒ Почему ты мне не сказал? ‒ Лип бросает пульт на диван и скрещивает руки на груди. ‒ О чем? Что пошел к врачу? Я хожу к врачу примерно два раза в месяц. Почему ты ведешь себя как придурок? ‒ Я узнал об этом от Карла, ‒ продолжает Лип. ‒ Который не сказал мне так много, лишь упомянул, предполагая, что я знаю. ‒ Это было не так уж важно, ‒ в голосе Йена слышится явное раздражение. ‒ Было бы типа неплохо, если бы ты давал мне знать о подобном дерьме. ‒ Чего ты от меня хочешь? Отправить тебе календарь моих встреч на месяц вперед, чтобы ты мог его утвердить? ‒ Тебе не приходило в голову, что я могу захотеть поехать? ‒ огрызается Лип и Йен выпячивает челюсть. Микки знает этот взгляд. Это признак драки. ‒ Ты хотел пойти со мной к доктору, ‒ говорит он. ‒ Действительно. Ну, к сожалению, ты не моя мать и не мой законный опекун, и я не обязан тебе ничего говорить, если не хочу. ‒ Он поворачивается спиной к брату в очень явном желании закрыть тему, и Микки кашляет и тянется через диван, чтобы снова передать Йену контроллер, надеясь, что запуск игры рассеет некоторое напряжение или вроде того. Челюсть Йена все еще напряжена, но он улыбается Микки. Позади них Лип тяжело выдыхает через нос, пытаясь взять себя в руки или что-то еще. ‒ Ты хотя бы расскажешь мне, что сказал доктор? ‒ спрашивает он, и улыбка снова исчезает с лица Йена. Он встает, обходит диван, направляясь на кухню и наливает в стакан воду из-под крана. Микки и Лип наблюдают за ним. У Микки появляется непреодолимая потребность ‒ зуд в костяшках пальцев, ‒ встать и треснуть Липу по лицу. Йен опирается локтем на кухонный стол. ‒ Ничего. ‒ Ничего? ‒ Это была обычная встреча. Мы решили немного скорректировать дозировку, на этом все. Это заставляло меня чувствовать себя немного вялым. ‒ Уверен, что это хорошая идея? ‒ Что это значит? ‒ Йен срывается, и Микки решает, что, возможно, пришло время вмешаться. Он поднимается с дивана, резко встает между Йеном и Липом и скрещивает руки на груди. ‒ Может быть, ты продолжишь этот разговор в другой раз, а? ‒ говорит он. ‒ Ты, блядь, не лезь в это дело, ‒ отвечает Лип. ‒ А еще лучше, почему бы тебе просто не уйти, чтобы мы с братом могли поговорить об этом. ‒ Не думаю, ‒ говорит Микки, и глаза Йена мечутся в его сторону, выражая безошибочную благодарность. ‒ Блядь, какая разница, ‒ говорит Лип. ‒ Я просто хотел сказать, что это дерьмо делает тебя лучше, да? Ты должен был его принять, так в чем же проблема? Зачем мудрить с этим? Йен вздрагивает. Все его тело сжимается: плечи втягиваются, брови опускаются, рот напрягается, и кажется, что он немного съеживается, теряет несколько дюймов и утрачивает большую часть своей яркости. ‒ Микки прав, ‒ говорит он, ‒ я не хочу сейчас об этом говорить, Лип. ‒ Йен... ‒ начинает было Лип, но тут же останавливает себя. ‒ Не важно. Думаю, это то, что я получаю за попытку поговорить с тобой. ‒ Послушай, это просто... ‒ плечи Йена резко расправляются, и его лицо становится злым. При других обстоятельствах, Микки мог бы счесть это возбуждающим. Вместо этого он чувствует, как что-то скрытое и горячее шевелится в его животе, и он очень, очень хочет засадить Липу Галлагеру прямо в его идиотский умный рот. ‒ Вот почему я не рассказываю тебе об этом дерьме, ‒ продолжает Йен. ‒ Потому что ты этого не понимаешь, никто из вас не понимает. Неважно, что это то, что я обсудил с гребаным доктором, которая на самом деле знает, о чем говорит, нет, Лип Галлагер не думает, что это хорошая идея, и поскольку у Липа Галлагера есть сумасшедший брат, Лип Галлагер знает лучше! ‒ Я просто пытаюсь принимать чертово участие… ‒ Я не ребенок! ‒ кричит Йен. Это заставляет Микки подпрыгнуть. ‒ И не Моника! ‒ Речь не о Монике! ‒ Это всегда о Монике! Я не могу думать о себе, не думая о Монике, и я знаю, что ты тоже не можешь. ‒ А кто... ‒ пытается вмешаться Микки. ‒ Наша мать, ‒ одновременно рявкают на него Лип и Йен. Это не очень приятный опыт, когда на тебя огрызаются два Галлагера, поэтому он закрывает рот. Некоторые подробности их семейной истории по слухам доходили до него ‒ такого рода дерьмо, которое вы слышите от соседских детишек с района, распространяющих сплетни вокруг. Мать сбежала без всякой причины, когда их старшая сестра была подростком. Чокнутая. Спятившая. Он даже не хочет думать о том, что люди говорят о нем, Мэнди и Терри. ‒ Дело не в том, кто из нас прав, ‒ продолжает Лип, ‒ а в том, что ты ни хрена мне не рассказываешь! Я беспокоюсь за тебя, говнюк, тебе это не приходило в голову? Что причина, по которой я к тебе цепляюсь в том, что мне не все равно? ‒ Это не… ‒ Разве я когда-нибудь подводил тебя? ‒ требует Лип. ‒ А? ‒ Могу припомнить несколько случаев, ‒ огрызается Йен. ‒ Оу? Как в то лето, которое я провел, выполняя общественные работы, а ты продолжал заниматься армейской подготовкой, потому что меня арестовали, когда ты сбежал? ‒ Это была твоя гребаная идея… ‒ Тогда еще полдюжины раз, когда я жопу рвал чтобы уберечь тебя от неприятностей! Драки, в которые я ввязывался из-за тебя, каждый раз, когда прикрывал твою спину перед Фрэнком и Фионой тоже? Хочешь, чтобы я продолжал? Доказывать, что мне не все равно? ‒ Да, продолжай доказывать мне, что я ошибаюсь, это действительно поможет… Лицо Липа багровеет. У Йена лицо такое же. Обычно они совсем не похожи, но что-то в их гневе почти идентично. Микки хочет что-нибудь сделать, чтобы как-то остановить это, но он знает, что лучше не вмешиваться. ‒ А как насчет того факта, ‒ орет Лип, ‒ что ты сбежал без предупреждения, никому не сказав, куда направляешься, не подумав, что нам может быть интересно знать, или что нам может быть не наплевать, через что ты проходишь. Как насчет этого? Месяц, который я потратил на то, чтобы выследить тебя? Что мне пришлось вытаскивать тебя из этого гребаного клуба, потому что ты был под кайфом и не хотел слушать, и тащить тебя домой? Если это не… Лип прерван громким, резким звуком, и что-то взрывается о кухонную стену, потому что Йен хватает стакан со стола и с силой швыряет его в стену примерно в трех футах от головы брата. Стекло разлетается во все стороны, и Микки подскакивает примерно на фут в воздух и из кожи вон выпрыгивает. Лип инстинктивно пригибается, затем выпрямляется. Рука Йена все еще вытянута перед ним, глаза закрыты, он тяжело дышит, на виске виднеется паутина вен, а сухожилия на шее резко очерчены. Его плечи так напряжены, что кажется, будто они дрожат. ‒ Ты не можешь просто... ‒ говорит он неузнаваемым голосом. ‒ Ты... Я еще не сказал… ‒ Блядь, ‒ выдыхает Лип, ‒ Черт, черт, черт, я... твою мать... ты чуть не попал в меня! Господи, ты такой жуткий... Я не имел в виду... Йен… ‒ Просто уходи. ‒ Глаза Йена все еще закрыты. ‒ Мы поговорим об этом завтра или когда-нибудь еще. Иди. ‒ Лип открывает рот, и Микки чувствует себя так, словно кто-то пнул его ногой, чтобы заставить действовать. Он делает шаг вперед. ‒ Ты его слышал, ‒ говорит он. Так или иначе, Лип даже не спорит. Он поворачивается и выходит за дверь, а Йен не двигается, пока она не захлопывается за ним. Затем его рука опускается. ‒ Черт, ‒ шепчет он и проводит рукой по лицу. Он не смотрит на Микки и выглядит каким-то постаревшим, измученным. Микки на самом деле понятия не имеет, что имел в виду Лип, но уверен, что тот перешел черту, сам себя удивив, когда сказал это, что это что-то секретное, о чем Йен не хотел, чтобы Микки знал, и что это, в свою очередь, толкнуло Йена через край. Он чувствует себя странно, почти тошнотворно. ‒ Галлагер... ‒ говорит он, на самом деле не зная, чем закончится это предложение. ‒ Надо убрать этот срач, ‒ бормочет Йен и идет через комнату к разбитому стакану, все еще не глядя на Микки. ‒ Здесь повсюду стекло. ‒ Я принесу тряпку, ‒ говорит Микки и делает шаг к кухонной раковине. ‒ Смотри под ноги. ‒ Йен поднимает осколки стекла с ковра, его плечи согнуты, наклонены вниз, заслоняя лицо. Микки делает, как сказал Йен, ступая осторожно, затем открывает несколько ящиков, пока не находит тот, в котором сложены чистые кухонные полотенца. Он хватает два, чтобы вытереть воду и возвращается к Йену. Он так сосредоточен на том, куда ставит ноги, что не видит, что происходит, но слышит, как Йен ругается, а когда поднимает глаза, Йен сжимает свою левую руку правой и когда он ее отдергивает, кончики его пальцев в крови. ‒ Блядь, порезался, ‒ ворчит он. ‒ Сука. ‒ Черт... ‒ Микки хватает его за правый локоть, чтобы поднять на ноги. Его сердце бешено колотится. Не вид крови заставляет его желудок сжиматься (он довольно хорошо знаком с этим, и у него крепкий желудок), но тот факт, что это кровь Йена. ‒ Ты в порядке? ‒ Порез прямо поперек ладони левой руки Йена. Рана глубокая и беспрепятственно кровоточит. ‒ Галлагер, это выглядит плохо. ‒ Я был ни хрена не внимательным... Микки, тебе надо сходить за Липом. Он не мог уйти далеко. В нескольких кварталах отсюда есть отделение неотложной помощи. ‒ Йен хватает кухонное полотенце и прижимает к порезу, а Микки направляется к входной двери. Лип даже не перешел улицу, где была припаркована его машина, поэтому он оборачивается с чертовски злым лицом, когда Микки выкрикивает его имя. ‒ Что? ‒ рявкает он. ‒ Йен порезался, тебе придется отвезти его к доктору, ‒ Микки сбегает на несколько ступенек вниз. Лицо Липа бледнеет. ‒ Нет... черт! Он порезался, подбирая осколки, не волнуйся! Дверь за ними распахивается, и Йен начинает спускаться по ступенькам, крепко прижимая к руке полотенце. Его футболка испачкана кровью, и он морщится. Они скользят на заднее сиденье машины Липа бок о бок, и Микки сжимает пальцами руку Йена, чтобы помочь удержать полотенце на месте. Йен держится за его локоть, пока Лип проезжает несколько кварталов до клиники, ‒ физическая близость, от которой Микки постарался бы отделаться всего неделю назад. Может, даже еще вчера. Сейчас он не возражает.

________________________________________

Йену наложили четыре шва, и на его левой руке теперь огромная белая повязка. Клиника переполнена, поэтому им требуется вечность, чтобы уйти, и когда это наконец удается, Йен уже заработал себе головную боль, хмурый взгляд Микки, кажется, навсегда отпечатался на его лице, а волосы Липа стоят дыбом от того, что он дергал их. Поначалу Лип везет их обратно в направлении дома Йена, но Микки неожиданно подает голос с заднего сиденья машины. ‒ Вези ко мне, ‒ говорит он. Йен моргает. ‒ Почему? ‒ Ты же не хочешь находится там посреди этого бардака, правда? ‒ отвечает Микки. ‒ Мэнди нет дома, так что останемся у меня. ‒ Как скажешь, ‒ говорит Лип и поворачивает, следуя указаниям Микки. Йен пристально вглядывается в лицо Микки в отражении зеркала заднего вида. Почти в этот самый момент он находился в ужасе от перспективы возвращаться в свою квартиру, где повсюду на полу валяются осколки разбитого стекла. В конце концов ему придется все это убрать, но он чувствует себя так, словно из него высосали всю энергию через порез на руке. И каким-то образом Микки знал, или догадался, или просто понял это. Лип останавливает машину на обочине перед домом Милковичей и оставляет двигатель включенным. Йен наклоняется и поворачивает ключи так, что двигатель выключается и когда Лип поднимает брови Йен отвечает каменным выражением на лице. ‒ Я, эм, ‒ Микки отстегивает ремень безопасности, ‒ пойду покурю. ‒ Да, ‒ мрачно отвечает Лип. ‒ Пойди. ‒ А может и нет, ‒ возражает Микки. Что-то в его голосе звучит так, как будто он упирается пятками, и Йен чувствует волну привязанности к нему. Он сидел между ним и Липом в приемном покое клиники со злобым выражением на лице, глядя на мать плачущего ребенка, сидящего напротив них, на свои ботинки и на Липа (который смотрел в ответ), и на стену, и Йен был до абсурдного привязан к нему тогда за то, что тот остался с ним. Любой здравомыслящий человек, вероятно, сбежал бы. Микки упорствует. ‒ Все в порядке, ‒ медленно произносит Йен. ‒ Мне нужно кое-что сказать Липу. ‒ Я буду стоять прямо здесь и курить, ‒ мрачно говорит Микки и выходит из машины. Он прислоняется к пассажирской дверце и закуривает. Через минуту он оглядывается и, когда Йен отмахивается от него, поднимается по лестнице к входной двери. ‒ Он твой бойфренд или телохранитель? ‒ Лип слегка хихикает. Йен не смеется. Он злится на Липа. Он даже в ярости, но не в такой горячей и злой манере, которая побуждает вас к действию и непреднамеренным ударам головой. В основном он просто чувствует себя больным, усталым и обиженным. У него уже давно вошло в привычку не сталкиваться лицом к лицу с этой семейной драмой. Гораздо легче направить свой гнев или разочарование в другое место, но он должен сказать Липу, что он чувствует, и поэтому он стискивает зубы. ‒ Знаешь, ты меня чуть не ударил, ‒ говорит Лип, барабаня пальцами по рулю. ‒ Если бы я хотел ударить тебя, то так и сделал бы. ‒ Я не хотел этого говорить, ‒ продолжает Лип, ‒ это просто вырвалось, это было глупо с моей стороны, но я не хотел. ‒ Я ему еще нихуя не сказал! ‒ Йен делает глубокий вдох. ‒ Я, блядь, ничего из этого Микки не говорил, а ты должен был просто выпалить это, словно в этом нет ничего особенного, Лип! Это не просто глупость, о которой не стоит упоминать, это были худшие два месяца за всю мою гребаную жизнь! Я думал, ты это знаешь, думал, что понимаешь, но ты просто нажал на этот чертов курок. ‒ Лип ничего не говорит и даже не смотрит на него, но Йен видит, что он внимательно слушает. Он видит, что Лип в курсе, что облажался, и не знает, что сказать, чтобы исправить это. Ему все равно, что его брат чувствует себя плохо. ‒ Ты не должен этого делать, ‒ говорит Йен. ‒ Ты не можешь это использовать. То, что случилось прошлым летом. Слышишь? ‒ Я не знаю, что ты… ‒ Все остальное, все то дерьмо, в которое мы друг друга втянули, все те неприятности, из которых ты меня вытащил, все остальное меня не волнует. Но не это. Все остальное вписывается в нашу систему показателей того, кто из нас лучший брат и какие забавные истории мы можем рассказать детям Фионы через пятнадцать лет или что-то еще, мне все равно, что они делают, я тоже это делаю. Но не это. Это не то, с чем ты можешь манипулировать мной, понимаешь? Это никогда не будет забавным. Неважно, как далеко я оставлю это позади, этого просто не случится. ‒ Да, ‒ медленно произносит Лип. ‒ Хорошо. ‒ Обещаешь? ‒ Обещаю. Я облажался, я это точно знаю. Понял в ту же минуту, как сказал это. Это заставляет Йена моргнуть. Лип так редко признает свою неправоту, что удивительно слышать эти слова из его уст. На самом деле это не извинение, оно ничего действительно не решает, но все в порядке. Он кивает, и они с минуту смотрят в лобовое стекло. Сейчас только чуть за полдень, но кажется, что гораздо позже. ‒ Извини, что бросил в тебя стакан, ‒ говорит Йен. ‒ Иногда я просто... ‒ Ты меня не задел. Никто не пострадал. ‒ Лип наконец бросает на него взгляд. ‒ Тебе действительно нравится этот парень, не так ли? ‒ Почему ты так говоришь? ‒ Тот факт, что ты хочешь, чтобы он вообще знал все это дерьмо о тебе, ‒ отвечает Лип. ‒ Нет, это хорошо. Действительно хорошо. ‒ Думаешь? ‒ Хочешь, чтобы я тебе все разжевал? ‒ фыркает Лип. ‒ Ты чертовски влюблен. ‒ Отвали, ‒ Йен пытается сдержать улыбку, но не может.

________________________________________

Два лестничных пролета от улицы до квартиры Микки кажутся невероятно длинными и крутыми, и Йен тащит себя вверх по одной ступеньке за раз. Микки сидит на диване, телевизор включен, так что Йен тоже присаживается на диван, в самый его угол. Не считая телевизора в квартире тихо. У него болит голова. И рука. Да и все его тело тоже. Он чувствует себя выжатым, как будто его неоднократно растягивали и возвращали в первоначальную форму без какой-либо осторожности или внимания. Будь его воля, Йен, вероятно, проспал бы в течение следующего месяца, пока этот день не будет полностью забыт. ‒ Он извиняется? ‒ голос Микки врывается в его мысли. Одна его нога перекинута через другую, ступня покачивается вверх‒вниз в такт песне из рекламы, играющей на телевизоре. Брови Микки сведены вместе, лицо сосредоточено и почти сердито. ‒ Да, ‒ отзывается Йен. ‒ Это... ну. Ага. ‒ Вероятно, они с Липом опять поссорятся из-за этого завтра ‒ борьба, которая по ощущениям Йена идет уже в течение года; они продолжают упираться, а затем снова отступают. Эта мысль заставляет его чувствовать себя невероятно истощенным. ‒ Ты можешь... я имею в виду... я могу уйти. Больше не буду тратить твой день впустую. ‒ Заткнись нахуй, ‒ рявкает Микки. Это происходит со странным осознанием того, что Йен начинает различать настоящий, неподдельный гнев Микки и то, как он говорит, когда произносит что-то, заставляющее его чувствовать себя неловко. Разум Йена наполнен надеждой, что такое поведение не является тем, в чем у Микки Милковича было много опыта, или ради чего он готов был проявить терпение. Так или иначе, в его голосе присутствует колкость, иногда он словно огрызается, и Йен начинает понимать, что эта язвительность на самом деле нисколько не направлена на него. Ему нравится эта мысль, поэтому он откладывает ее, чтобы обдумать позже. ‒ Не хотел, чтобы тебя засосало в мою семейную херню, ‒ тихо произносит Йен. ‒ Никто не должен выслушивать эту чушь. Уникальная разновидность суровой любви по-Галлагерски. ‒ На прошлой неделе ты кое-кого ударил головой, ‒ сухо говорит Микки, и Йен не может не ухмыльнуться, хотя на самом деле ему не следовало этого делать, даже если это был ужасный импульсивный поступок, порожденный большим количеством сдерживаемого гнева и, в особенности, нервного маниакального настроения. ‒ За мной должок, а может и двадцать. Хочешь, чтобы я выбил дерьмо из твоего брата? Потому что я так и сделаю, только слово скажи. ‒ Держи себя в руках, ‒ Йен не может удержаться от смеха. ‒ Насилие ‒ не выход. ‒ Как скажешь, Ганди. ‒ Микки говорит серьезно, но его глаза светятся. Он потирает большим пальцем уголок рта, и Йен чувствует, как он борется с какими-то словами, собирая их воедино. Говорить людям свои мысли на практике не дается легко ни одному из них. ‒ Мне следовало прихватить травку. Не возражаешь, если я закурю? Возможно, это не то, что собирался сказать Микки, но Йен кивает. Микки достает из кармана сигарету и закуривает. Несколько минут они сидят молча, Йен наблюдает, как Микки затягивается сигаретой, а потом Микки прочищает горло. ‒ Итак, ты сказал, ‒ говорит он, и Йен сосредотачивает свое внимание на его лице. Микки не смотрит на него. Его взгляд прикован к собственным рукам. ‒ Ты сказал, что ждешь, чтобы рассказать мне какую-то хрень. О том, как ты сбежал? О работе в клубе? ‒ Ты это уловил, ‒ морщится Йен. ‒ Ага, Эйнштейн, уловил. ‒ Его пальцы барабанят по колену. ‒ Но ты можешь мне сказать. Если хочешь. Йен моргает. ‒ Я думал, что ты, ‒ он хмурится, пытаясь вспомнить слова Микки, ‒ не хочешь ничего из моего диснеевского киношного дерьма. Когда это изменилось? ‒ Ну извини, что я проявляю вежливость, ‒ рявкает Микки, и у Йена замирает сердце. ‒ Нет, прости, ‒ говорит он так быстро, как только может, ‒ это должно было прозвучать смешно… ‒ Ты не обязан, все в порядке. Неважно. Как будто мне не все равно. ‒ Снова в обороне, вот так просто. ‒ Я хочу, хорошо, я просто... ‒ что-то в его голосе заставляет Микки захлопнуть рот. Йен внезапно чувствует необъяснимую и всепоглощающую нервозность; он потирает ладони о колени, прежде чем вспомнить о больших стежках на своей руке. Это не какой-то огромный секрет, который он годами скрывает. Кажется, все, что он делал с тех пор, как это случилось ‒ объяснял это своей семье, врачам и своему гребаному терапевту, пытаясь оправдать свои действия перед ними, даже если он не может оправдать их перед самим собой. Но он не хочет, чтобы Микки думал о нем хуже. Не хочет, чтобы Микки думал, что он сумасшедший. Он делает глубокий вдох и выпаливает: ‒ Я давно собирался, хорошо, так и есть, но на самом деле никакое время не кажется фантастически подходящим, чтобы сказать «я слетел с катушек, сбежал из дома и стал стриптизером», особенно кому-то, с кем ты спишь. Он вздрагивает и мысленно дает себе пять за то, что представил это в самом худшем виде. Хорошая работа, Йен, ты действительно сделал это настолько мучительным, насколько это возможно. Спасибо, Йен. ‒ Серьезно? ‒ говорит Микки. ‒ Да. ‒ Когда? Что случилось? Это то, что Лип имел в виду? ‒ Микки не сводит глаз с лица Йена. ‒ Прошлым летом, когда меня отправили домой. Армия оказалась совсем не такой, как я думал, особенно в учебном лагере, и я все равно был бы биполярным, даже если бы не присоединился, но давление послужило катализатором того, что, ох, я не знаю, что-то прокралось. Я более или менее держал это под контролем до прошлой зимы, так что... Кое-кто из моих знакомых, служивших вместе со мной, их танк наехал на противопехотную мину, и они подорвались. Мои друзья. Это было действительно ужасно, и я просто был так зол все время в течение двух месяцев, всегда на грани истерики. В отчаянии. А потом, в конце весны, я сломался, мне стало совсем плохо. Не мог заставить себя встать с постели, чего, конечно, ты не можешь делать, находясь в армии. Это началось еще раньше, но Йен действительно не чувствует необходимости подробно останавливаться на всех тех случаях в его подростковые годы, которые, оглядываясь назад, он может определить как находящиеся то на одном конце маятника, то на другом. В то время он не знал, что что-то не так, думал, что это было то, через что время от времени проходят все остальные. Но прошлой весной все стало совсем неважным, неуправляемым и пугающе плохим. Йен и раньше начал задумываться, совсем немного, особенно в течение месяца или двух, когда он был настолько полон энергии и настолько воодушевлен, что вставал и пробегал две мили, прежде чем поднимались все остальные, чтобы пробежать пять. «Немного похоже на твою мать», ‒ раз или два мелькнула мысль, а потом он заставил себя не думать об этом снова до тех пор, пока намного позже уже не оказалось способа избежать этого. ‒ Значит, они тебя выперли, ‒ говорит Микки. ‒ Отправили домой с диагнозом и назначением врача, ‒ говорит Йен. ‒ И я закрутился по спирали, не обратился за помощью, никого не слушал, исчез, когда меня пытались заставить. Бежал от этого. Работал в самом захудалом клубе на свете, получал оплату больше наркотиками, чем деньгами, полтора месяца спал на чужих диванах, пока Лип меня не выследил. Через две недели это ударило по мне действительно сильно. ‒ С тобой все было в порядке? Йен смеется, и смех его дрожит. ‒ Нет, ‒ честно отвечает он, и это странное чувство, потому что он так часто лжет другим людям о том, как он себя чувствует, потому что это легче, чем пытаться объяснить. ‒ Это было самое худшее, что я когда-либо чувствовал в своей жизни. После этого я понял, почему ты можешь захотеть покончить с собой. Я никогда этого не делал, даже близко не подходил, но я это понимал. В основном, это было бы слишком много работы. ‒ У него такое чувство, что сейчас его язык функционирует сам по себе, выплевывая эту историю. ‒ Черт, Йен, ‒ тихо говорит Микки, и сердце Йена подпрыгивает, как всегда, когда Микки называет его по имени. ‒ Моя семья потащила меня к врачу и сделала меня достаточно стабильным, чтобы я мог встать с постели, не чувствуя желания умереть, и это было все. Я решил, что должен сам с этим справится. У Липа есть причины быть подозрительным после случившегося. ‒ Он делает глубокий вдох, засовывает косяк в рот, чтобы скрыть тот факт, что его руки дрожат. Он надеялся, что это прозвучит беспечно, но, вероятно, он просто выглядит и звучит истерично. ‒ Чушь собачья, ‒ говорит Микки. ‒ Твой гребаный братец ‒ это чушь собачья. То, что он сказал ‒ чушь собачья. Ты не просил, чтобы это случилось, это не твоя вина. Не могу сказать, что я хоть что-то знаю о биполярности, но это твоя ебаная жизнь. Йен внезапно и почти неистово благодарен Микки за его присутствие, за его жгучий гнев за Йена, за то, что его брови почти соприкасаются над переносицей, за его маленькие мозолистые руки и за его манеру изъясняться. Это такое интенсивное чувство, что застает его немного опешить. ‒ Твоя чертова семья должна понять, ‒ настаивает Микки. ‒ Думаю, они стараются. Но, они начинают волноваться, ‒ говорит он, ‒ и я нихуя не могу винить их после того, как Моника... ‒ он сам удивляется, когда его голос становится неуверенным, поэтому останавливается. ‒ Они заботятся обо мне, ‒ продолжает он, ‒ но делают это не очень деликатно. Это не совсем в нашей натуре. ‒ Микки на это фыркает. ‒ Я стараюсь не злиться на них, но иногда ничего не могу с собой поделать. ‒ Никто из них не был в восторге от моего вступления в армию, ‒ продолжает он. ‒ Не то, чтобы они не поддерживали меня, но я думаю, что они никогда по-настоящему не понимали. И потом, они так же не ожидали, что я вернусь домой в полном дерьме. Я всегда был собран, знаешь, имел цель. А потом я получил то, что хотел, и все это просто развалилось. Есть кое-что большее, чувство, для которого Йен даже не уверен, что сможет подобрать слова, не знает, сумеет ли он их произнести, даже если бы он их нашел. Как «биполярно» всегда означало «Моника перерезала себе вены в туалете на День Благодарения». Даже больше. Это было оправданием, которое они повторяли в ответ на вопрос почему их мать то появлялась, то исчезала из их жизни, никогда не звонила, не писала и, казалось, вовсе не заботилась. Наш папа ‒ алкоголик. У мамы биполярное расстройство. Йен не говорит этого вслух, да и на самом деле не уверен, что должен. Он думает, что из всех, кого он знает, Микки больше всего понимает страх закончить так же, как твои родители. ‒ Ты встретил меня в чертовски странное время, ‒ говорит Йен, потому что он и об этом думал, о том, что он понятия не имеет, поладил бы он с Микки, если бы он встретил его в любой другой момент своей жизни. Он знает, что болтает без умолку, но Микки не велел ему заткнуться. Он просто наблюдает за ним с тем же сосредоточенным выражением на лице, позволяя ему высказаться. Это все равно что выпустить пар. Йен думает о Микки, лежащем в траве той ночью, выкапывающем эти слова, чтобы поделиться с ним, и о том, каким особенным и важным он чувствовал себя, будучи человеком, услышавшим эту историю. Его история не того рода, это не что-то тяжелое и ужасное, что пустило корни в его душе. Это просто нелепо ‒ никогда по-настоящему не знать, где находишься. ‒ Иногда я чувствую себя совершенно другим человеком, иногда мне кажется, что мне снова шестнадцать и ничего этого никогда не было, иногда я даже не могу понять, почему я сбежал, а иногда я хочу сделать это снова. Я не сумасшедший... ‒ его голос действительно срывается, и это так глупо, что он знает, что посмеется над этим позже. ‒ Мне просто... становится лучше. Вероятно, это займет еще некоторое время. ‒ Разве не все мы такие? ‒ наконец говорит Микки. Йен пристально смотрит на него. Микки уставился на свое колено, теребя пальцем торчащую нитку. ‒ У каждого свое дерьмо, но именно этим мы все и занимаемся. Пытаемся найти способ жить с этим. ‒ Его плечи сжимаются, словно защищая его, как будто если он станет меньше, его слова больше никто не услышит. ‒ В процессе люди проходят через всевозможное дерьмо, срываются, да как бы ты это ни называл. ‒ Например, создают группу? ‒ Йен вытягивает ногу вдоль дивана, чтобы ткнуть Микки в колено. Лицо Микки расплывается в улыбке. ‒ Или бегают трусцой и наслаждаются этим, что все равно невероятный пиздец. ‒ Микки спихивает его ногу с дивана и поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. ‒ Это действительно является ответом на загадку почему твои шорты для бега такие короткие. ‒ Что? ‒ Йену требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду. ‒ Нет! Это настоящие шорты для бега, я купил их в магазине для бега. Те, что я носил в клубе, были более блестящими. ‒ Микки поднимает брови. ‒ Достану их на Хэллоуин. Или, может быть, на Парад гордости. (2) ‒ Господи Боже, не забудь предупредить меня заранее. Я думаю, что мне следует подготовиться к этому зрелищу, ‒ вздыхает Микки, но его выдают глаза. Они улыбаются друг другу с противоположных концов дивана в течение минуты. Телефон Микки пищит, нарушая тишину. ‒ Это Мэнди... ‒ говорит он. ‒ Пишет, что вернется очень поздно. ‒ Она злится, что ты пропустил репетицию группы? ‒ Скорее всего нет, она теперь довольно бодрая, когда ей регулярно перепадает. ‒ Ты все равно можешь порепетировать, ‒ лукаво замечает Йен. Микки смотрит на свой телефон и гримасничает. ‒ Мог бы сыграть мне что-нибудь. ‒ Никакой Бритни Спирс, ‒ фыркает Микки. ‒ Подростковая Мечта?* * Teenage Dream (Кэти Перри) ‒ Что я тебе только что сказал? ‒ Другая поп-звезда, давай же, приступай к программе. Гитара Микки стоит в углу комнаты, и он топает туда, чтобы взять ее, перекидывает ремень через плечо и подпирает ее коленом, когда снова садится. Йен усмехается; он не думал, что Микки действительно пойдет на это. Микки проверяет настройку гитары и на секунду прикусывает губу, прежде чем начать играть. У Йена есть мгновение, чтобы подумать, что ему нравится, как гитара сидит в руках Микки и какими ловкими выглядят его пальцы на струнах, прежде чем он узнает песню. ‒ Нет! ‒ рявкает он. ‒ Нет! Я совсем не это имел в виду! ‒ А разве у тебя нет типа фамильной гордости Галлагеров? ‒ Нет, только не тогда, когда речь заходит о Oasis*! * Британская рок-группа. ‒ Возмооожно, ты именно тот, кто спасет меняяяя*, ‒ завывает Микки так неприятно, как только возможно, и Йен бросается через диван, чтобы схватить его руки и заставить его остановиться. * Wonderwall (Oasis) Wonderwall (буквально) ‒ чудесная стена. Герой песни страстно влюблён и хочет в этом признаться, но ему мешает страх отказа, т.к. чувства к объекту любви слишком сильны. ‒ Только не Wonderwall! ‒ орет Йен. (3) ‒ Если ты повредишь мою гитару, я тебя прикончу! ‒ кричит в ответ Микки, отползая в сторону. ‒ Хорошо! Хорошо. Больше никакого Oasis. Усади свою задницу, сядь вон там. Да сядь ты. ‒ Йен подчиняется, скрестив руки на груди. Микки на секунду прикусывает губу и переводит взгляд с Йена на гитару, потом на руки и снова на Йена. ‒ Ладно, ‒ говорит он в основном самому себе. Он бренчит на гитаре, проигрывая несколько аккордов, и Йен поражен тем, насколько он талантлив, каким привлекательным и неистовым выглядит его лицо, когда он концентрируется на своих пальцах, двигающихся вверх по грифу гитары. А потом Микки закрывает глаза и начинает петь, и Йен узнает песню, и почему-то чувствует себя одновременно невероятно счастливым и не в своей тарелке. ‒ Это первый день моей жизни, ‒ поет Микки с закрытыми глазами. ‒ Клянусь, я родился прямо в дверном проеме.* * First Day of My Life (Bright Eyes) Эта песня, и голос Микки, формирующий слова, и этот момент, когда они сидят друг напротив друга на диване, ‒ этот момент принадлежит только ему и никому другому. Йен не хочет сглазить его отвлечением внимание от пения Микки даже на одну секунду, чтобы подумать о том, что это значит. Это на самом деле что-то значит, это способ Микки сказать что-то, что он действительно не может сказать по-другому, и Йен мог бы предположить, что это все в шутку, но это не так. Это реально. Но он не думает об этом, потому что хочет быть уверенным в том, что не упустит ни одной детали: разлета бровей Микки и его ключиц, выглядывающих из под воротника футболки, и того, как его волосы зачесаны назад, и как ресницы отбрасывают тени на его щеках. ‒ Я лучше буду работать за зарплату, чем ждать выигрыша в лотерею, ‒ поет Микки, затем он заканчивает песню и открывает глаза. ‒ Что? ‒ спрашивает он, словно защищаясь. ‒ Какого хрена ты так на меня смотришь?.. Йен обрывает его, наклоняясь вперед и целуя. Микки целует его в ответ, гитара немного звенит, когда оказывается зажатой между ними. Микки отталкивает Йена назад достаточно для того, чтобы стащить инструмент и оставить в стороне на полу, а затем снова притягивает к себе, обвивая его шею рукой, его тело ‒ линия жара вдоль бока Йена. Йен рвется вперед с желанием быть как можно ближе к нему, но давит на свою раненую руку и ругается в рот Микки. ‒ Тупица, ‒ ласково говорит Микки и толкает Йена вверх и назад, так что он снова оказывается сидящим на диване в почти вертикальном положении, а затем подтягивается вперед. Он слегка озорно улыбается. Это выражение очень нравится Йену, и он хочет навсегда оставить его при себе. Микки целует его, затем его губы скользят по подбородку Йена, едва касаясь кожи. Это сводит с ума. Йену всегда нравились поцелуи, как и всякие мелочи, связанные с сексом, почти больше, чем сам секс. Это не то, чем они действительно занимались, поскольку у него всегда было впечатление, что Микки думает, что это в значительной степени пустая трата времени. Но теперь губы Микки на его шее, он целует его мягко, скользит ногой по ноге Йена, седлая его. Йен ахает. Микки ухмыляется, как будто точно знает, что сделал, как будто точно знает, каково это ‒ чувствовать давление его бедер по обе стороны от ног Йена и тепло от его тела и его пальцев на шее Йена. ‒ Ты хочешь... ‒ Йен немного отстраняется, кивая головой в сторону спальни Микки. ‒ Что, Галлагер? ‒ Микки снова целует его и почти лениво расстегивает первую пуговицу на рубашке Йена. ‒ Ты торопишься? Собираешься куда-то? Йен смотрит на него, и Микки улыбается ему сверху вниз, не ухмылкой, а настоящей улыбкой. Она маленькая и выглядит немного нерешительной, и Йен запоминает ее, а также мягкость и тепло в глазах Микки. Он хочет сказать что-то важное, что-то значимое. Ты не сбежал, ‒ хочет сказать он. Ты остаешься со мной. Ты держал мою гребаную руку в машине и не отдернул своей руки. Ты только что спел мне эту песню, и она означает все то, что ни один из нас не может сказать вслух. ‒ Нет, ‒ отвечает он. ‒ Я никуда не собираюсь.

***

(1) ‒ Ты покойник, ‒ большой палец Микки расположен над джойстиком, и он улыбается Йену, сидящему рядом с ним на диване в аналогичном состоянии ожидания. ‒ И я собираюсь скосить траву на твоей могилке. Тут сложно подобрать аналог, т.к. Микки говорит «Your ass is grass, and I’m gonna mow it» ‒ «Твоя задница в траве, и я собираюсь ее (траву) покосить/скосить». Но про «ass is grass» (задница в траве) я уже писала как-то, это выражение означает «ты труп/покойник/мертвец; тебе конец/каюк» и т.п., и тогда «угроза» скосить траву звучит странно. Она в принципе звучит странно, и без перевода. Поэтому я решила обыграть вот так… что странности не убавило, но как вышло, так вышло 😊 Справедливости ради, «mow the lawn» (покосить газон/лужайку) может означать «выкурить всю травку» (помимо прочего), так что, возможно, Микки хочет сказать, что судьба Йена предрешена, и вся травка достанется ему. (В принципе, довольно логично, в контексте ситуации). Но пока не меняю на этот вариант. (2) Парад гордости Организуемое международным объединением InterPride событие, которое помогает геям, лесбиянкам, бисексуалам и трансгендерам обратить внимание международного сообщества на свои проблемы через парады, фестивали и другие культурные мероприятия. (3) А вот это интересный момент, покопаться в котором меня заставил вопрос одной внимательной читательницы. Почему Йен так протестует против исполнения Микки песни «Wonderwall» группы Oasis и причем тут фамильная гордость Галлагеров? Дело в том, что в свое время «Wonderwall» была страшно популярна (осенью 1995 года было практически невозможно избежать ее). По интернету даже ходил мем «Anyway, here's Wonderwall» (В любом случае/Как бы там ни было, вот Wonderwall). Так в чем же «прикол»? Помимо общей популярности песни, у нее еще очень простые аккорды, с которыми справится даже не шибко опытный гитарист. Таким образом, песню часто разучивали, исполняли на вечеринках и т.п. чтобы «порисоваться» перед публикой. Есть версия, что первый мем был запущен фотографией парня в кемпинге с гитарой в руках и подписью «I don’t know that one….here let me play ‘Wonderwall. Again» (Эту я не знаю (очевидно, «я не знаю той песни, которую вы просите меня сыграть», так что позвольте мне исполнить «Wonderwall». Опять). Ну а дальше – пошло-поехало. Есть даже видео, где песню наигрывают на гитаре фаллоимитатором... да. Вот и выходит, что Йен, попросив Микки исполнить что-то, ожидал нечто большее, чем заезженная песня «всех времен и народов» с помощью которой незадачливые исполнители кадрят девчонок (или мальчишек). Микки так подшутил над ним. Второй момент касается гордости Галлагеров, и тут все проще – у братьев Ноэля (хаха) и Лиама (угу) – участников группы Oasis фамилия Галлагер. Так что Микки делает намек на то, что это родственники Йена и он должен был бы ими гордиться. Конечно, они не родственники, Галлагер – просто очень распространенная ирландская фамилия.

***

Автор оригинальной работы сделала плейлист для этой истории: 1. We Shall Not Overcome by Frank Turner 2. Strictly Game by Harlem Shakes 3. The Night I Lost My Head by Maxïmo Park 4. Some Boys by Death Cab for Cutie 5. Nearly Summer by Sanders Bohlke 6. Flashlight by The Front Bottoms 7. Sleeping Sickness by City And Colour 8. I Have Made Mistakes by City and Colour 9. No Concern Of Yours by Punch Brothers 10. Things We Lost In The Fire by Bastille 11. Strawbear by Keaton Henson 12. Amy aka Spent Gladiator 1 by The Mountain Goats 13. First Day of My Life by Bright Eyes 14. Plain Sailing Weather by Frank Turner 15. Slipped by The National 16. Unbelievers by Vampire Weekend 17. Sea Of Air by Portugal the Man 18. 5 Years Time by Noah And The Whale