your name like a song I sing to myself

Каждый ребенок-Милкович имел свой собственный постоянный список мест, где можно укрыться, когда Терри был пьян или в доме было слишком многолюдно, — мест, подходящих чтобы покурить и залечь на дно на некоторое время. Мэнди всегда отправлялась к друзьям. У Микки случалось по-разному, в основном он уходил в парки или места под линиями метро. Но в крайнем случае все они кидались в ванную — единственное помещение в доме с рабочим замком. Удачное место, чтобы подрочить в уединении или очистить грязь с костяшек пальцев, или просто сбежать на минутку от того, что происходит в остальной части дома без того, чтобы кто-то интересовался тем, что вы делаете. Вот здесь-то Микки и оказывается, даже не задумываясь об этом. Каждый нерв в его теле подобен проводу под напряжением, когда он рывком распахивает входную дверь и почти падает на пороге. Мэнди нет дома, и свет выключен; по какой-то причине она оставила входную дверь незапертой. Их гостиная — слишком незащищенное пространство, и ноги сами несут его в ванную, а затем отказывают. Микки падает, ударившись локтем о раковину. Он почти ничего не чувствует. Он не может убежать от лица Йена или Терри, или от своих собственных глупых слов, произнесенных ранее; они вертятся в его голове, как зацикленные. Застрявшие. Его рвет в унитаз, в основном водой, но интенсивно, до пятен в глазах и головокружения. Какая-то отдаленная часть разума услужливо подсказывает, что у него паническая атака. Микки никак не может справиться со своим дыханием, чтобы начать спорить о том, насколько это нелепо. Слишком многое произошло за столь короткий промежуток времени, и вот оно — осознание, Микки тяжестью ощущает его на своей груди. Лицо Йена перед его мысленным взором. Какой он… Как ощущается… Микки снова рвет, после чего он делает несколько очень глубоких вдохов в попытке заставить себя дышать. Он вдыхает, считая до восьми и так же медленно выдыхает. Стук его сердца в груди так громок. Когда ему удается подняться на ноги, лицо, смотрящее на него из зеркала ванной комнаты практически неузнаваемо: бледное, небритое и призрачное. Микки заставляет себя продолжать дышать, снова считая до восьми, вдыхая и выдыхая, затем открывает кран. Он испытывает шок, когда плещет холодной водой в лицо, желая, чтобы это прошло, пытаясь направить ход своих мыслей в любое другое русло. Ты не можешь этого сделать, думает он. Ты даже не можешь доказать свою неправоту. Он облажался. С ним покончено. И это небезопасно, небезопасно чувствовать себя таким образом, но он не может остановить это, он не может. Микки чувствует, что горло снова сжимается и изо всех сил пытается удержать ритм дыхания. Вдох, сосчитать до восьми. Выдох. — Микки! — раздается резкий, сердитый голос Мэнди. Это заставляет его подскочить, сбиться со счета. Она на что-то сердится. На него. — Где тебя черти носят? Я знаю, что ты здесь, ты оставил гребаную дверь открытой! Микки ничего не говорит, просто кладет голову на край раковины. — Какого хрена ты натворил, а? — Мэнди захлопывает входную дверь и проносится через гостиную. — Что, черт возьми, случилось? Лучше бы у тебя было чертовски хорошее оправдание для этого, Микки... Господи... — Она останавливается перед дверью в ванную, выглядящая как вихрь: лицо в пятнах и раскраснелось, волосы растрепаны. Она почему-то в пижаме. — Отлично, — огрызается она, — и ты тоже, да? Что, пожалел себя и ужрался до сблева? Иди сюда и расскажи мне, блядь, что случилось. Знаешь, где я была? На пути через весь город, посреди ночи, одна. Потому что Йен позвонил мне. Растянулся на скамейке в парке и отключился. Микки ничего не говорит, не может заставить себя выдавить хоть слово. Он поворачивает голову и смотрит на сестру, ее руки скрещены на груди, а губы плотно сжаты от гнева и беспокойства. У него нет сил на возражения. Она права. — Что, черт возьми, происходит? — требует Мэнди. — Микки? — Она делает еще один шаг в ванную, и что-то в ее лице меняется. Может быть, все дело в выражении лица Микки. — Господи, — повторяет она, резко выдохнув. — Микки, что стряслось? — Неужели он... — слова из него будто выжимают. — Не знаю, — коротко отвечает Мэнди. Ее лицо непроницаемо. — Что происходит? — Я облажался, я все испортил, я... — Микки начинает подтягиваться, чтобы встать, но его ноги словно желе, так что все, в чем он действительно преуспевает, это неуклюже сползти на пол ванной комнаты. Есть тщетная надежда, что, возможно, пол просто разверзнется и поглотит его, так что ему не придется иметь с этим дело или смотреть Мэнди в лицо. — Это совсем не важно, сейчас уже слишком поздно, — говорит Микки. — Господи Боже, может, ты просто... — Мэнди замолкает на своих словах и делает глубокий вдох. — Ты можешь мне рассказать. Я знаю, что мы не... я имею в виду... ты можешь. Я хочу знать. — Она двигается вперед. Микки смотрит, как ее босые ноги пересекают линолеум и останавливаются рядом с ним. Он трет глаза ладонями, пытаясь подавить желание бежать, потому что бежать некуда. — Мик, — начинает Мэнди. — Я гей, — выпаливает Микки. На мгновение воцаряется тишина, и он поднимает глаза на сестру. Ее брови взлетают вверх. — Эм, — говорит она, и ее губы беззвучно шевелятся в течение минуты. — Я... — еще одна секунда молчания. — Я имею в виду, я знаю? Не хочу показаться бестактной, потому что ты явно потрясен, но я уже давно это знаю. В течение многих лет. Я... я немного... — она запинается, и это понятно. Микки пытается сделать глубокий вдох, ощущая сдавленность и стеснение в груди, а горло словно сжатым в тиски. — Это всегда было связано с сексом, — говорит он. — Вот что... вот что заставило меня осознать... вот как он узнал... — он не знает, как сформулировать мысль, и бормочет что-то не в состоянии остановиться. — Дело всегда было в том, кого я хочу трахнуть, в том, что они — парни, неважно, кто именно. Вот что это было. Кто-то, с кем я просто хотел кончить. Но сейчас дело не в этом. Это что-то другое, нечто большее. — О... — начинает Мэнди. — До сих пор этого было достаточно. Ты можешь скрывать это. Если понадобится. Никто не увидит, если ты будешь достаточно осторожен. Но это ты спрятать не можешь. Я даже не знаю, хочу ли я. Я... есть все эти вещи, в отсутствии необходимости которых я себя убеждал, но я хочу их... и я... я не осознавал этого до тех пор, пока... — Ох, Микки, — тихо говорит Мэнди, внезапно оказывающаяся сидящей рядом с ним на полу ванной комнаты, согнув колени и подтянув их к груди. — Думаю, ты... — Не надо… — Микки не знает, что он сделает, если она это произнесет. Влюблен в него. У него дрожат руки. Почему его чертовы руки трясутся? — Но это так. Верно? Ты только что это понял? — Я не хочу этого... — рявкает Микки. — Не хочу чувствовать себя вот так. Я не знаю, как это сделать, не облажавшись. Это слишком, слишком... — он запинается, — уязвимо. Мэнди медленно протягивает руку и кладет ему на колено, выражение ее лица разбивает ему сердце. Он понятия не имел, что сестра может выглядеть такой грустной. — Наверно, так оно и есть, — медленно произносит она. — И это трудно. Но вовсе не значит, что мы не можем к этому привыкнуть. Люди так и делают. — Что, если я не смогу? — Значит, ты все же хочешь. — Блядь, — говорит Микки. Одна его часть — старая, злобная, скрытная часть, этого не хочет. Которая напугана до смерти, и только и знает, как бежать, бежать и бежать. Но есть еще одна часть, о наличии которой Микки даже не подозревал — та, что хочет держать чертовы веснушчатые руки Йена Галлагера. Которая хочет впустить любовь. Он не знает, как найти баланс между ними. Не знает, как позволить им сосуществовать. А что, если у них не выйдет? — Это не так просто для нас, — Мэнди сжимает его колено. Микки смотрит на ее пальцы, на черный лак, облупившийся на кончиках ногтей некоторых из них. — Для меня тоже. Я понимаю. — Я видел его, — говорит Микки, и слова падают из его рта, словно имеют вес и подчиняются силе притяжения. Ногти Мэнди впиваются ему в колено. — Не совсем, — продолжает Микки. — Имею в виду, не на самом деле. Но все равно видел. Хватка Мэнди не ослабевает, но Микки смотрит на то, как ее глаза изучают его лицо. Он чувствует, что она задыхается. — Всего на секунду. В группе незнакомых мне людей. Но он был там, а потом исчез, и... — Микки внезапно понимает, что сейчас заплачет, и ничего не может с этим поделать. Его переполняет чувство стыда. Потому что он не может сдержать слез и собирается расплакаться перед своей младшей сестрой. Он должен заботиться о ней. А не наоборот. Он яростно трет лицо ладонями. Мэнди одной рукой прикрывает рот. — Он мне снится, — произносит она немного приглушенно. Микки об этом известно, но он никогда не слышал, чтобы она это признавала. — Я, вроде как, думала, что со временем станет лучше. Иногда все в порядке, а иногда… нет. Он хватает ее за руку, ту, которой она закрывает свой рот, и держит как раньше, когда они вместе ходили в школу по утрам, сопровождаемые матерью. Он дал обещание своей маме присматривать за Мэнди, обещание сродни тем, что вы бросаете мимоходом, когда ваша мама говорит: «Хорошего вам дня! Не спускай с нее глаз!». И он не сдержал слова. — Да, — говорит он, ненавидя его. Терри. Этот груз они все еще тащат за собой. — Не знаю, как, блядь, стряхнуть это с себя. — У него хриплый голос. — Думаешь, это когда-нибудь… Мэнди яростно моргает и, даже крепко зажмурившись, кривит верхнюю губу в гневе. Микки уже давно не видел, чтобы сестра плакала. — Я не знаю, — отвечает она. — Не знаю даже, возможно ли это. Правда. Думаю, мы просто должны идти вперед, Микки, мы просто не должны останавливаться. Я не знаю, прекратится ли это когда-нибудь. Это просто отходит, становясь все дальше. — Здорово, — говорит Микки со всем сарказмом, на который способен. — Весьма обнадеживающе. — Ты, блядь, спросил, — Мэнди щиплет его, ее голос немного дрожит, из носа течет, а лицо покрыто пятнами, и Микки так сильно ее любит. — Значит, у нас никогда не закончится серьезный исходный материал для текстов песен, — говорит Микки. Мэнди моргает, смотря на него, а затем начинает смеяться, и Микки следует ее примеру, потому что эта сцена настолько нелепа: они вдвоем сидят на полу ванной комнаты в темной квартире, плача и смеясь одновременно. Мэнди в пижаме. Микки смеется до боли в животе, пока не осознает, что она права. Конечно, она права. Но также это не означает, что они могут вечно скрываться в темноте. В какой-то момент ему придется выйти из ванной и разобраться с бедламом, который он натворил. Что-то, некое решение кристаллизуется в нем, более твердое и яркое, чем все остальное. Он в долгу перед Мэнди, потому что они выбрались и движутся вперед, и они выжили. Он в долгу перед своей мамой. Может быть, даже перед самим собой. — Я не хочу, чтобы он победил, — едва слышно произносит Микки, смех Мэнди затихает, и она поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Пусть он одерживает верх. Но не в этот раз. Улыбка Мэнди едва заметна на ее покрытом пятнами мокром лице, но она там есть. — Но я не знаю, как это сделать, — продолжает Микки. — Я все испортил. Может быть, специально. Так что это даже не имеет значения. Мэнди вытирает лицо рукавом. — Сомневаюсь, что ты все испортил. Вы поссорились. Такое случается. Значит, тебе придется смириться и извиниться. — Я сказал кое-что действительно хреновое. — Ты правда имел это в виду? — Я не знаю. — Тогда так ему и скажи. Скажи ему правду. — А что именно, раз уж ты, кажется, все знаешь? — дразнит Микки. Мэнди тычет его пальцем в грудь. — Что у тебя большая гейская влюбленность, — в том, как она это говорит, нет ничего плохого. — Черт, — бормочет Микки. Усталость окутывает его свинцовым одеялом. Этим летом он говорил больше, чем когда-либо за всю свою жизнь вместе взятую. Ему это не нравится. Это слишком утомительно. — Если завтра у тебя будет похмелье, я надеру тебе зад, — предупреждает Мэнди. — Блядь. Мэнди прислоняется головой к его плечу, Микки кладет голову на ее волосы, и они сидят некоторое время, в единении, оба из плоти и крови — напоминание, что они здесь, а не там. Вместе. Микки изо всех сил цепляется за эту светлую мысль и даже позволяет себе небольшую надежду на то, что все получится.

________________________________________

Первая мысль Йена, когда он просыпается: «я мертв». Умер и попал в ад, который пахнет вонючими спортивными носками Липа, и ощущается, будто тебя ударили в лицо чем-то горячим и острым. Открыв глаза, он понимает, что запах спортивных носков — правда жизни, потому что он лежит на диване Липа, и чувство того, будто кто-то безжалостно проводит ему лоботомию — похмелье. За всем этим быстро следует ужасная потребность блевать. Йен едва не прыгает через спинку дивана и добирается до ванной комнаты как раз вовремя, чтобы не заблевать весь ковер. Закончив, он на минуту прижимается лбом к холодному линолеуму на полу ванной, потому что воспоминания о том, что именно произошло вчера, нахлынули вместе с тошнотой. Позади открывается дверь спальни Липа, и до него доносится звук льющейся воды и работающей кофеварки. Йен вздыхает, поднимается с пола и ополаскивает рот водой из под крана, прежде чем пойти на кухню. — Кофе хочешь? — спрашивает Лип, когда Йен вываливается из ванной. Часы на микроволновке показывают шесть утра. Йен прищуривается, потом что-то невнятно бормочет брату, а Лип хихикает и наливает ему чашку. — Как ты себя чувствуешь? — Как смерть, — бормочет Йен в свою чашку. — Как будто мое похмелье гонит грузовик по внутренностям моего мозга. Я даже не помню, как сюда попал. — Ты позвонил Мэнди, а она мне. — Лип размешивает сахар в своем кофе. — Что ты принял? Йен вздыхает. — Целую бутылку водки. Не смотри на меня так, на этом все. — Тогда это просто старая добрая терапия Галлагеров, — кривится Лип и делает глоток кофе. — Мы должны записаться на тематическое исследование, что-то вроде «природа против воспитания». — Ты хочешь поговорить об этом? — В вопросе Липа чувствуется опасность, и это, вероятно, так, потому что они оба знают, что Йен не всегда все рассказывает, даже Липу. Йен знает, что это его вина (несколько месяцев терапии указали на это, после чего обычно следует «Вы можете доверять близким людям свои проблемы, вы не обуза»), и он несколько удивлен тем, что действительно хочет поговорить с Липом, даже если советы брата, в лучшем случае, обычно сомнительны. Вероятно, ему все еще следует злиться на Липа с прошлой недели, но желание просто выплеснуть все, что у него на уме, намного перевешивает. Это почти детское чувство, которое он уже давно не испытывал, если вообще испытывал: стоит рассказать старшему брату о своих проблемах, и тот найдет способ их решить. Это глупо, как и факт, что неоднократно было доказано обратное, но Йен все еще чувствует это. — Мы с Микки расстались, — говорит он. — Если мы были... я имею в виду... очевидно, мы вообще никогда не были вместе. — А мне показалось, что так и было — говорит Лип старательно нейтральным тоном. — Я тоже так думал, — говорит Йен. — По-видимому, ошибся. — Почему? И Йен рассказывает ему, как они поссорились в баре и в зоопарке, и что сказал Микки, и как он ушел. — Я подтолкнул его, — устало заканчивает Йен. — Заставил сказать мне правду, и правда оказалась совсем не такой, как я ожидал. Я думал, что все в порядке, и был неправ, вероятно, с самого начала, а теперь все пошло прахом. — Думаешь, он просто обманывал тебя? — Он с самого начала очень ясно дал это понять, просто я хотел, чтобы это было чем-то другим. Не знаю... — Йен качает головой, пытаясь заставить себя ясно мыслить и разложить все по полочкам таким образом, чтобы это обрело смысл. — Я думал, что этому есть объяснение, — тому, что он всегда отталкивает меня, и что это прекратится, если я буду достаточно терпелив или что-то в этом роде. — Это не твоя вина, что он взбесился, — говорит Лип. — Но так и есть! — настаивает Йен. Лип хмуро смотрит на него, и Йен не может усидеть на месте, поэтому встает из-за стола и обходит его. — Со мной всегда так, Лип. Во всем. Меня слишком много, чтобы кто-либо мог справиться с этим, я слишком активный и отпугиваю людей. Я знаю, что это так. Я вообще не должен был ввязываться в это, должен был знать с самого начала, что это не закончится хорошо. Лип смотрит на него, слегка нахмурившись, и Йен знает, — брат в курсе, что это правда. Нет никакой причины и никакого смысла отрицать это, потому что это правда. Никто никогда не захочет принять это добровольно: Йена плюс его багаж. Ноша слишком тяжелая, и он не сможет нести ее, не расплескав на все вокруг. — Это не твоя вина, — повторяет Лип. — Он ведет себя как придурок. Йен расхаживает по маленькой кухоньке Липа, затем возвращается, издавая неопределенный звук. — Я тоже чертовски зол на него, — говорит он. — Что он даже не захотел попытаться, что даже не смог смотреть на меня! Оно того не стоит. Я чертовски устал от этого. Устал. Я дам ему то, чего он хочет. Пусть чувствует, что победил, или что там еще. Мне это не нужно. Не хочу больше его видеть. — Значит, собираешься избегать его всю оставшуюся жизнь? — сухо спрашивает Лип. — Может быть, — кисло огрызается Йен. — Бросишь работу, переедешь и больше никогда не будешь разговаривать с Мэнди? — Заткнись, — говорит Йен. — Нет. Я просто покончил с этим. Наверное, я все это выдумал, в любом случае. Это нихуя не имеет значения! Лип долго молчит, потом вынимает изо рта сигарету. — Ты только что все это высказал, — говорит он, — но вот, что я услышал: «Мне кое-кто действительно небезразличен, и я небезразличен ему, и это пугает меня до чертиков, поэтому, как только наступают трудности, я убегаю вместо того, чтобы преодолеть их.» Йен так ошарашен, что делает шаг назад. Он должен метафорически подобрать свою челюсть с пола, прежде чем сможет что-то сказать, и единственное, что он может сказать, это: «О чем, черт возьми, ты говоришь?» Лип пожимает плечами. — Думал, что выразился довольно ясно? — Что совершенно ясно, так это то, что Микки на меня насрать... — кажется, слова Йена недостаточно быстро слетают с его губ, — и... и я ни от чего не убегаю... и... и кто ты такой, чтобы давать мне советы по отношениям, а? Посмотри на свой послужной список! — Последнее замечание справедливо, — смеется Лип. — Но на самом деле, я думаю, что мой послужной список в чертовом просирании отношений означает, что я довольно хорошо подмечаю, когда люди пытаются сделать это целенаправленно. — Я нихуя не выдумал! — рявкает Йен. — Ты вообще слышал, что я тебе только что сказал? Я не заставлял его говорить мне это дерьмо, и все это доказывает, что, вероятно, все это было лишь в моей голове в любом случае. Либо я все это выдумал, либо он наконец-то видит, каков я на самом деле, и хочет убраться нахуй, пока еще может. — Ты ничего не выдумал, — говорит Лип достаточно твердо, чтобы Йен почти, почти поверил ему. — То, что он что-то чувствует к тебе, совершенно очевидно. То есть, Господи, я действительно думал, что он набросится на меня на днях из-за тебя. У него к тебе чувства и я знаю, что и у тебя к нему тоже. — Если все так, то что же случилось вчера, Доктор Фил? — у Йена болит голова, причем сильнее, чем тогда, когда он встал с постели. — А тебе не приходило в голову, что он тоже боится? — говорит Лип. — Я... — Йен не может спорить с этим, потому что внезапно злое, уклончивое выражение, которое было на лице Микки, ясно всплывает в его сознании. Злое — конечно; произносимые вещи наверняка заставили бы и Йена разозлиться. Переход в наступление, чтобы защититься от момента уязвимости. — Я плох в отношениях, потому что не умею идти на компромиссы, и в конце концов я их порчу, но я достаточно часто бывал в твоей теперешней ситуации, чтобы знать, как это ужасно — чувствовать себя так с кем-то. Ты никогда не чувствовал себя так раньше, не так ли? — говорит Лип. Йен медленно качает головой. А он-то думал, что да. Пару раз с некоторыми людьми он говорил себе, что влюблен, потому что это казалось ему правильным. Но он не был. Не на самом деле. Не до текущего момента. От этой мысли кружится голова, и Йен тяжело опирается спиной на стойку, на секунду испугавшись, что его снова стошнит. — Я не имею в виду, что ему стоило наговорить тебе всю эту хрень, и если бы это был я, я бы ударил его, и я не говорю, что нет гигантской кучи дерьма, которую тебе придется разгребать. Но неужели ты действительно хочешь просто сдаться? — Разве это не должно быть приятно? — тихо спрашивает Йен. — Бабочки, бессонные ночи и прочая метафорическая чушь? А вместо этого меня просто тошнит. — Может, дело в водке? — спрашивает Лип. Йен пристально смотрит на него. — Это, вроде как, душераздирающе, — говорит Лип. — Но могу сказать, ты был счастлив. — Не думаю, что это можно исправить, — говорит Йен. — Если я найду его и извинюсь, что тогда? Откуда мне знать, что он простит меня? Я даже не знаю, испытывает ли он ко мне вообще какие-то чувства. А что, если да? Что, если все складывается так, как ты, кажется, думаешь, и ты совершенно прав? Я все равно облажаюсь, а он не заслуживает того, чтобы иметь с этим дело. Так что с того, что мне страшно? Может, у меня есть на то веские причины, ты это принял во внимание? — Ты должен дать себе поблажку, чувак, — говорит Лип. — Почему? — требует Йен. Лип грызет ноготь большого пальца и смотрит на Йена поверх сложенных рук; он выглядит серьезным так, как может только Лип. — Смотри, — говорит он через минуту. — Эм. Я кое-что скажу, и ты можешь ударить меня после этого, если захочешь, потому что это не будет самой приятной вещью, которую я когда-либо говорил тебе, — Йен фыркает, потому что может припомнить разные гадости, сказанные братом на протяжении многих лет, — но я должен. Это было у меня на уме в течение некоторого времени, и я должен. — Уверен, что это одна из тех вещей, о которых вы с Фионой говорите, когда сидите рядом и судачите обо мне, а? — говорит Йен, и не может сдержать горечи в своем голосе. Лип вздыхает. — Не сказать, что мы с тобой поступаем иначе в отношении Фионы иногда. И я уверен, что вы с Фионой сидите и обсуждаете меня. Мы семья. Мы беспокоимся друг о друге. — У меня такое чувство, что Фиона проявляет гораздо больше беспокойства, чем кто-либо из нас. — Мы знаем, что за последний год ты пережил немало дерьма, чувак, — говорит Лип. — Ты на самом деле собираешься перейти к делу или как? — Я подхожу к сути, хорошо? Слушай, Йен. — Лип стряхивает пепел с сигареты в стоящий на столе поднос и проводит рукой по волосам, как всегда, когда нервничает. — Трое из нас — ты, я и Фи — я знаю, что мы трое с ума сходим от страха, что закончим так же, как они. Фрэнк и Моника. — Йен поворачивается так быстро, что ударяется локтем о кухонный стул Липа и чуть не опрокидывает его. Это было совсем не то, что он ожидал услышать. Лип возвращает сигарету в рот и продолжает говорить. — Для Дебс, Карла и Лиама все по-другому, потому что их еще не было, либо они не помнят, насколько все было плохо, когда Моника уехала в тот первый раз. Но мы... черт, я знаю, что боюсь этого. К горлу Йена подкатывает комок, и он сглатывает его. — Ага, — говорит он. — Конечно. — В тот день, когда я окончил среднюю школу, — продолжает Лип, — мы с Фрэнком вдвоем напились, пробрались в шикарный ресторан и сбежали, не заплатив по счету. И он посмотрел на меня и сказал, что гордится мной, и что я буду такой же, как он. Я действительно не собирался идти в колледж, пока он не сказал это. Знаю, Фиона боится того, что любая оплошность в ответственности будет означать победу генов над здравым смыслом. Думаю, все мы достаточно взрослые, мы независимы и свободны, но я беспокоюсь об этом. Ты ведь тоже, правда? — Лип... — начинает Йен, потом останавливается и качает головой. — Ты даже не представляешь, чего я боюсь. Ты не понимаешь. — Конечно, понимаю, — деловито заявляет Лип. — Нет, я не имею ни малейшего представления, каково это — иметь дело с тем дерьмом, с которым тебе приходится его иметь. Но я знаю, что только лишь наличие у меня судимости и таланта провернуть аферу в течение десяти минут в стрессовых условиях не делают меня Френком, так же как и наличие у тебя биполярного расстройства не делает тебя Моникой. — Заткнись, — рявкает Йен. Он чувствует, как гнев нарастает внутри головы подобно давлению, и было бы так легко поддаться ему, но он подавляет его, заставляя себя тяжело дышать через нос. — Ударь меня потом, как я уже сказал, — Лип, как обычно, не знает, когда заткнуться. Он никогда не знает, когда надо заткнуться. — Йен, ты должен перестать наказывать себя за то, что она сделала с нами. Ты — не она, и не закончишь так же, как она. — Откуда ты знаешь? — рявкает Йен. — Как ты можешь это знать, а? Ты не... ты не знаешь, каково это — иметь такое дерьмо в своей голове, и ты не знаешь, каково это — знать, что ты разделяешь его с женщиной, разрушившей нашу жизнь, бросающей нас снова и снова, потому что она не смогла справиться с этим, и ты не знаешь, каково это — бояться каждый день, что, возможно, ты тоже не сможешь, так что просто заткнись. Когда он останавливается, у него немного кружится голова, поэтому он прислоняется к прилавку, ударяясь при этом локтем. Лип смотрит на него с непроницаемым выражением лица. — Йен, Моника сбежала от нас не потому, что у нее биполярное расстройство, — наконец говорит он. — То есть, хорошо, это определенно не делало ситуацию лучше, но она сбежала, потому что она дерьмовый человек, не заботящийся о своей семье. Она никогда не делала ничего, чтобы помочь себе, потому что собственные ощущения были для нее важнее благополучия ее семьи. Ей было на нас наплевать. Тебе — нет. — Ты не знаешь, каково это, — комок в горле Йена становится больше и плотнее, а голос кажется совсем тихим. — Когда я... когда я сбежал, и все было действительно плохо, вот в чем смысл. Моника не заслуживает доверия. Я всегда хотел, чтобы на меня можно было положиться. Но я тоже сбежал. — Да кого это волнует? Самое главное, что ты вернулся домой. Комок в горле Йена резко поднимается выше, и он внезапно понимает, что сейчас заплачет. Это смешно и довольно по-детски, но он не в силах остановить это. Лип все еще наблюдает за ним с тем напряженным выражением лица, которое у Йена обычно ассоциируется с плохими новостями. Это значит, что он очень старается быть искренним. — Ты совсем на нее не похож, — говорит Лип. — За исключением биполярки. Ты так же похож на нее, как я на Фрэнка, и давай посмотрим правде в глаза, нам обоим повезло. — Не знаю, почти уверен, что у тебя такое же дерьмовое чувство юмора, как у Фрэнка, — выдавливает Йен. — Эй! — восклицает Лип. — Это было довольно низко. — Йен бросает в него скомканное бумажное полотенце. — Слушай. Пусть ситуация хреновая. Пусть у тебя сейчас трудное время. Но у тебя есть мы, чтобы оказать тебе поддержку и помочь тебе, взяв на себя ответственность тоже. Мы не позволим тебе взвалить все на себя, придурок, как бы ты ни облажался. Йен вытирает глаза костяшками пальцев и чувствует огромную благодарность за брата, имеющего пристрастие к курению, плохое чувство юмора, принимающего сомнительные жизненные решения и все такое. — Так что выкинь из головы это печальное отшельническое дерьмо, ладно? Потому что, если и есть кто-то среди моих знакомых, кто не даст уложить себя на лопатки, так это — Микки Милкович. — Нет, если только он сам этого не захочет, — говорит Йен, прежде чем успевает остановиться. — Мне не нужно было этого знать, — быстро говорит Лип, и Йен не может сдержать смех. — Это одноразовая акция, ладно? — говорит Йен. — Тебе не разрешается превращать каждый раз, когда я прошу у тебя совета, в сеанс семейной терапии, понял? — Думаю, что успешно убил эту часть себя навсегда, — качает головой Лип. — Мой толковый совет — это подарок, который ты получаешь лишь раз в жизни. Так что тебе, блядь, лучше к нему прислушаться! Его выступление сегодня вечером, да? — Да. — Йен хмурится. — Думаешь, мне стоит пойти? — Конечно, — отвечает Лип. — Я пойду с тобой. — Не знаю, — начинает Йен, но Лип обрывает его. — Ты должен! — настаивает он. — Поверь мне на этот счет. — Не факт, что это что-то исправит, — говорит Йен. — Йен, — отвечает Лип. — Если он собирается доказать, что ты ошибаешься, ты должен предоставить ему такую возможность. — Не знаю, — снова говорит Йен, и Лип хмурится. — Я собираюсь вздремнуть. — И, пожалуйста, прими душ, — фыркает Лип, и Йен показывает ему средний палец, шаркает в другую комнату, ложится на диван и протяжно выдыхает.