Часть 4. Глава 2.
12 июня 2020 г., 12:04
Микки практически трусцой пробегает около десяти кварталов, пока у него не начинает колоть в боку, и он вынужден остановиться, но поскольку он не уверен, где находится, то продолжает идти. Он начинает двигаться с намерением найти автобусную остановку, но останавливается, когда обнаруживает винный магазин. И он заходит в него, потому что вообще не хочет ни о чем думать.
Он покупает бутылку виски, дешевого и завернутого в бумажный пакет, а потом находит автобус и оказывается в парке, так как не хочет возвращаться домой, и не хочет, чтобы кто-то искал его.
Он пьет, потому что не хочет думать, но мысли все равно его одолевают.
В любом случае, он понятия не имеет, чего Галлагер ожидал. Микки никогда не просил его привязываться, никогда не просил таскать на свидания в зоопарк, и уж точно никогда не просил о поцелуях средь бела дня в окружении всего Чикаго и нескольких жирафов.
От этой мысли он снова чувствует тошноту и злость — новую волну этих ощущений. Он не просил об этом. Он этого не хочет.
Это, конечно, ложь. Что заставляет его чувствовать себя еще хуже.
Парк, на который он набрел — место захудалое, и похоже, что большинство его обитателей пьяницы и подростки, убивающие время, а не семьи с детьми. Микки пробирается сквозь сооружения на детской площадке, как в тисках сжимая горлышко бутылки и бредет к группе скамеек под старым корявым деревом в глубине парка.
Если копы проедут мимо и увидят тебя с этим, — произносит тихий раздражающий голос в его голове, — у тебя будут неприятности. Наверное, так даже лучше, думает он. Если его арестуют, ему не придется ковылять домой к сестре. Если его арестуют, ему никогда не придется наблюдать, как Йен Галлагер смотрит на него так, как он смотрел. До того момента, пока они не запрут его в том же учреждении, что и Терри. Может быть, Микки наконец сможет прикончить его и найдет что-то, что психолог или типа того может назвать «закрытием».
Эта идея настолько забавна, что Микки громко смеется, пугая несколько девушек, сидящих в траве неподалеку. Вероятно, он выглядит совсем неважно, с краснющим лицом, сжимающий бутылку и смеющийся в небо, с избитыми костяшками и в майке, которая раньше была футболкой, но давно потеряла рукава. Это как неудачная шутка. Все это похоже на дурную шутку. То, что он сказал Йену, и тот факт, что он ударил его (не собирался, не хотел, но ударил), и то, как он перешел от паники прямо к ярости, и как он, полупьяный, стоит в парке посреди дня, размышляя о гипотетическом успокоении, которое принесет ему убийство отца топором.
Где-то в этом есть доля шутки, что-то о том, чтобы закончить так же, как наши родители. Наверное, это даже уморительно. Кульминационный момент жизни Микки. Сигнал к закадровому смеху.
________________________________________
У Йена нет четкого воспоминания о том, как он добирается домой, или даже о том, как он заставляет себя покинуть парковку зоопарка. Он стоит там некоторое время, бессмысленно глядя на угол, за которым исчез Микки, как будто каким-то образом он может выскочить обратно, закатывая глаза. «Это была просто шутка, разве не смешно? Господи, Галлагер, ты действительно можешь вести себя как придурок, когда разойдешься.» — Но этого не происходит, так что Йен едет домой на метро, действуя на автопилоте, как будто он какая-то большая заводная игрушка. Когда они уходили утром, он не успел застелить постель. Она все еще помята, простыни скомканы внизу, слева на подушке с прошлой ночи все еще осталась вмятина от головы Микки. Йен хватает ее и швыряет через всю комнату. Похоже, этого недостаточно, поэтому он срывает с кровати простыни, стягивает наволочки с подушек и запихивает все в стиральную машину. На всякий случай он стаскивает с себя рубашку и кидает ее тоже. Он идет в ванную и энергично моет руки в раковине, трет до красноты и боли, а затем покидает комнату так быстро, как только может, чтобы не смотреть себе в глаза в зеркало. Все кажется слишком большим, а Йен — слишком маленьким, одиноко шатающимся внутри своего собственного тела, и он даже не успевает выйти из спальни в коридор, прежде чем оседает боком на стену, а затем на пол. А ведь это должен был быть хороший день. Йен хочет избежать разделения своей жизни на хорошие и плохие дни, хорошее и плохое настроение, потому что границы не так очевидны, и он никогда не раскалывается прямо посередине, несмотря на то, что могут подразумевать описания на паршиво составленных сайтах по психологии. Но он все равно так и поступает. Ничего не может поделать. Это должно было быть хорошо. Он не всегда может с уверенностью сказать, когда это произойдет, но он просыпался с хорошим чувством. Йен отпускает себя, проскальзывает остальную часть пути, так что его тело оказывается лежащим горизонтально, а лицо на ковре. Уголки глаз начинают зудеть и покалывать, и то, что он, вероятно, сейчас заплачет — это так по-детски, так невероятно нелепо, что он колотит кулаком по полу, пока его дыхание не сбивается и не становится больно. Что бы ты тут ни думал, это не так. Но так оно и было. Это было. Это не так. Он ничего не выдумал. Ты ошибся! Так оно и было. Йен все неправильно понял. Может быть, был момент, когда все шло хорошо, а может, и нет. Если бы и был, он бы сразу его вспугнул. Да и кто захочет задержаться, узнав правду? Йен почти не может винить его. Плачет на полу, как чертов подросток. Это должен был быть хороший день, но Йен все равно терпит неудачу, соскальзывая в бессознательное состояние, так и не поднявшись с пола. Когда он просыпается, через пару часов, его тело одеревенело, а во рту появился кислый привкус, и у него возникает внезапная, вызывающая мурашки по коже потребность находиться под кайфом до такой степени, чтобы все это просто вылетело из его головы. Он не был в таком состоянии, не предпринимал даже попыток и действительно не думал об этом с прошлого лета, если не считать курения травки с Мэнди или своим братом (Йен не берет это в расчет). Ежедневный прием лекарств выбил из него большую часть привлекательности тяжелых наркотиков будто пинком под зад, но внезапно Йен жаждет этого, жаждет ощущения отсутствия осознания проблем, ощущения, что ты вообще не являешься самим собой. Это также заставляет его чувствовать себя подавляюще виноватым ужасным всеобъемлющим способом, но он все равно тянется к своему телефону. В списке контактов есть несколько номеров, по которым он не чувствовал необходимости звонить уже целый год. Его руки дрожат, но он нажимает несколько кнопок и прикладывает телефон к уху. Он чувствует себя еще хуже, когда кто-то берет трубку. — Кертис! — Услышав фальшивое имя, Йен слегка вздрагивает. Он почти забыл, что использовал его, когда желание продолжать быть кем-то по имени Йен Галлагер, с проблемами Йена Галлагера и ебанутым мозгом Йена Галлагера граничило с отчаянием. — Как дела, черт побери? Давненько не виделись! — Джек, привет, — голос Йена звучит напряженно даже для него самого, — все в порядке. Как сам? Джек — это старая связь, в двух смыслах этого слова. Он смеется. — Не жалуюсь! — говорит. — Рад слышать. — Полагаю, ты звонишь не просто так, — продолжает Джек. — Без обид, не беспокойся! Хочешь, чтобы я тебе кое-что отправил? Йен ощущает рвотные позывы, резко захлопывает телефон и отталкивает его от себя. На секунду ему кажется, что его сейчас стошнит, но он справляется с этим, обхватив голову руками. Его телефон начинает звонить на другом конце комнаты, а затем включается автоответчик. Он чувствует крошечный всплеск гордости в груди, когда просто удаляет сообщение, не прослушивая его. Он довольно быстро сводит весь эффект на нет, когда заходит в кухню и берет бутылку водки из шкафчика, но никто не идеален. И это должен был быть хороший день.________________________________________
Солнце уже садится, когда Микки видит Терри. Он сидит, прислонившись спиной к стволу старого дерева в парке, опустошая бутылку и оставшиеся в пачке сигареты, и наблюдает, как несколько человек то приходят, то уходят на крайней части игровой площадки. Кажется, что время утекло или вроде того, и, вероятно, прошло уже несколько часов. В конечном итоге к Микки подступает неприятное осознание того, что он сидит здесь уже долгое время, и ему действительно нужно отлить. Когда-нибудь ему придется вернуться домой. Он должен выступать завтра на шоу. Данное напоминание, а также сопутствующая мысль о том, что сегодня утром это было единственное, о чем он вообще беспокоился, заставляют его голову болеть. Йен собирался прийти. И теперь он не придет. Микки делает еще один глоток из бутылки. Потребность помочиться теперь граничит с болью, поэтому Микки медленно встает и начинает отдаляться от дерева; через дорогу есть мини-маркет, и он решает направиться туда. Группа мужчин средних лет, одетых в лохмотья и, вероятно, таких же пьяных, как и Микки, сидит на скамейках на краю парка. Они поднимают взгляды на Микки, когда он медленно проходит мимо них, и на одну единственную секунду Микки видит Терри. Видение исчезает так же быстро, как и появилось, и человек с клочковатой седеющей бородой в покрытой пятнами пота майке весело улыбается ему, но на мгновение он воплощается в Терри, он действительно там. Буквально все в нем — то, как кривятся его губы, когда он становится злым, то, как он пахнет, — это абсолютно правдоподобно. А также всего лишь в голове Микки. — Огоньку не найдется? — спрашивает его человек с клочковатой бородой, и словно чей-то кулак сжимает горло Микки так, что он даже не может вымолвить и слова, потому что секунду назад он видел своего отца, своего отца, который сидит в тюрьме, своего отца, который пытался его убить. Микки бросает почти пустую бутылку и убегает. Кинуть бутылку и удрать — это не решение, и он это знает, но он больше ничего не умеет. Бегство — единственное, в чем Микки когда-либо был хорош. Он делал это всю свою жизнь, иногда потому, что так нужно, иногда потому, что он этого хочет, иногда просто потому, что может. Он не знает, как стоять спокойно. Не умеет смотреть кому-то в глаза. Не знает, как остановиться. Микки и сейчас не собирается останавливаться, так что он продолжает идти, погружаясь в осознание того, что бросил свою полупустую бутылку выпивки, и это в достаточной мере способно заглушить нахуй все дерьмо, что творится у него в голове. Поэтому он идет пешком, пока не находит другую автобусную остановку, и едет на автобусе, пока тот не доставит его в бар, а затем он останавливается у стойки и заказывает выпивку. Это бар, в котором он бывал раньше, который посещал часто, когда был моложе и хотел быстро потрахаться без лишних вопросов или притворства, потому что все остальные, вероятно, там по той же причине. Бармен ему незнаком, и он никого не узнает вокруг. Микки залпом выпивает две порции спиртного, благодарный за анонимность, заказывает еще одну и смотрит на стакан в своей руке; его голова кружится. Он перестал злиться, и просто чувствует пустоту, и это приходит с осознанием того, что, возможно, он действительно облажался. Как будто он умудряется испоганить все, к чему прикасается. Это судьба или что-то в этом роде, глупые татуировки, которые сделал ему двоюродный брат много лет назад, словно предвещают исход всего и вся, чего касаются его руки. Он видел его, Терри. Он действительно видел его. Микки хочет закричать, но, конечно же, не может, и это остается запертым в ловушке его черепа, отскакивая от зубов и по спирали спускаясь все ниже и ниже в бездну его живота, в какое-то темное место внутри него, где вещи должны оставаться похороненными. Вот в чем действительно проблема. Все эти вещи, его отец и все случившееся, что заставило его убежать, и все, что произошло до этого, должно оставаться заточенным там, внизу, гниющее и больное, но погруженное достаточно глубоко, чтобы не видеть свет. Но это уже растревожили, и оно бурлит. Как грязь и слизь в самой холодной части очень глубокого пруда, когда кто-то бросает тяжелый камень прямо в центр воды. Вся эта дрянь всплывает на поверхность, сначала понемногу, а потом огромными кусками, мутя воду наверху. Йен. Бросающий камень своими вопросами, самим фактом своего присутствия. В любом случае, оно, вероятно и к лучшему. Микки должен был сразу догадаться. Он нарушил свои собственные чертовы правила. И не то, чтобы это его волновало. Так ведь? Ему вообще все равно. Именно так. Но выход есть. Кратковременный, лишь немногим более эффективный, чем еще одна бутылка дешевого пойла, но он здесь, и он пьян, и ему все равно, так что, похоже, это лучшее, что может придумать Микки. Это всегда помогало ему чувствовать себя лучше. Именно из-за этого он и попал в такую переделку. Микки отворачивается от стойки и оглядывает помещение. Дело в том, что все остальные находятся в подобном заведении по одной из двух причин, и любой, кто смотрит в его сторону, определенно находится здесь по второй причине. Его взгляд падает на высокого парня в другом конце бара, темноволосого и с хорошими бицепсами, который определенно смотрит в его сторону в течение нескольких минут. В животе у него что-то сжимается, но он игнорирует это, когда допивает остаток своего напитка и движется через зал. Ему даже не нужно начинать разговор. — Не видел тебя здесь раньше, — парень отпивает из почти пустого стакана что-то, вероятно являющееся «Олд фешен»*. Микки настолько пьян, что лицо собеседника почти расплывается, когда он пытается сосредоточиться. * «Олд фешен» — коктейль-аперитив Международной ассоциации барменов. Смешивается в бокале на основе бурбона, скотча или ржаного виски. — Околачивался тут раньше, — говорит Микки. — Теперь не так часто. — А я часто сюда прихожу, — говорит брюнет. — Меня зовут Ник. Могу я предложить тебе выпить или еще что-нибудь? — Сэм, — врет Микки. — Я уже выпил несколько напитков, и мне больше не нужно. Не буду возражать, если ты уйдешь со мной отсюда. — Надеялся, что ты так и скажешь, — говорит Ник, и они оба поворачиваются к двери бара. — Живешь поблизости? — спрашивает Ник. Он тянется, чтобы дотронуться до руки Микки, и Микки подскакивает от этого прикосновения; он чувствует головокружение, спотыкается о свои ноги, но он полон решимости выбраться за дверь, чтобы доказать этим что-то самому себе. Он уже почти забыл, что именно. — Нет, — коротко отвечает Микки. Они выходят в жаркую и влажную ночь. Тротуар снаружи забит курильщиками. — К счастью, я да, — Ник слегка ухмыляется, уголок его губ кривится. Это крошечное движение, и оно поражает Микки, будто кто-то ударил его прямо под дых, будто кто-то выпустил тонну кирпичей из самолета, и они раскроили ему череп. Он скорее видит, чем представляет, — уголок губ Йена. Как они двигаются, когда он упрямится, как они выглядят, когда он смеется, и как они произносят имя Микки. Его рот, и его веснушки, и его светлые ресницы, и как он смеется над своими же глупыми шутками, и как счастливо он выглядит, когда Микки смеется над его смехом. Его пальцы гораздо больше, чем у Микки, ловкие и тоже веснушчатые. Как эти пальцы касались челюсти Микки, когда они проснулись этим утром. Это было только сегодня утром. Кровать Йена. Его голова на подушке Йена. Пальцы Йена на его подбородке. И его лицо, залитое солнцем и с похмелья, и приготовление блинов на кухне Микки, и сосредоточенно нахмуренное, когда он пытается выиграть в видеоигре, и злое, такое злое и обиженное, и отстраненное сегодня на парковке, и в другом конце зала, в том первом мимолетном взгляде в прокуренном баре. Это Йен. Йен, Йен, думает Микки. Этот парень — никто, а Йен — все, и что же он собрался сделать, блядь? Он отворачивается, и его тошнит, сильно и мучительно. Он сгибается пополам, и его выворачивает на мостовую. Люди разбегаются. — Черт... ты в порядке? О боже... — говорит Ник, и Микки выпрямляется. Ник смотрит на него с отвращением, но Микки это не волнует. — Иди на хер, — говорит Микки, вытирает рот тыльной стороной дрожащей руки и как можно быстрее направляется к дому.________________________________________
— Спасибо, что приехал, — Мэнди сидит на переднем сиденье машины Липа Галлагера, нервно покусывая ноготь большого пальца. — Ага, не за что, — тяжело вздыхает Лип. Йен в отключке на заднем сиденье машины, голова бессильно свесилась на подлокотник. Мэнди нашла его примерно там, где он описал ей по телефону, — на скамейке в парке, в нескольких кварталах от автобусной остановки, на которой он сошел. Когда он позвонил, Мэнди почти не узнала его голос. Она лежала в постели, клевала носом, а он что-то невнятно пробормотал ей по телефону, но она не разобрала, и ей потребовалось несколько минут, чтобы понять, что он в автобусе и едет куда-то непонятно куда. Она заставила его выйти из автобуса и сказать, на какой уличный знак он смотрит, а затем выбралась из постели так быстро, как только могла, даже лифчика не надев, движимая ужасным, выворачивающим внутренности чувством паники. Микки не взял трубку, когда она позвонила ему, и Мэнди поняла, что что-то действительно не так. Йен не открыл глаз, ни тогда, когда она подошла к нему, ни тогда, когда позвала по имени. Когда она опустилась на колени рядом с ним на тротуаре, он слегка пошевелился, пробормотав что-то себе под нос, и снова опустил голову на скамейку. Мэнди разбирается в том, как обращаться с пьяными до отключки людьми (потому что с ней самой такое случалось, и с Микки, а иногда с ними обоими одновременно), но было что-то такое в том, как он ссутулился, и как его глаза трепетали под закрытыми веками, что напугало ее до глубины души. — Ты гребаный мудак, — Мэнди не знала, что еще сказать или сделать. Она проверила его пульс, потому что вроде именно это вы делаете в подобной ситуации. — Какого хрена случилось, ты, мудак хренов? Йен не пошевелился, поэтому Мэнди порылась в его карманах в поисках телефона, прежде чем найти его на скамейке под его плечом, и позвонила Липу. И она втиснулась на скамейку так, чтобы голова Йена оказалась у нее на коленях. Держа одной рукой его холодные костяшки пальцев, а другой заточку, она стала ждать. Лип появился в потрепанных трениках и с дневной щетиной, и вместе они переместили Йена в машину, лишь слегка стукнув его коленями о дверцу, когда втаскивали внутрь. И вот теперь Мэнди смотрит на темный, суетливый город, проносящийся за окном, и грызет ноготь большого пальца. — Ты в курсе, что за хуйня тут приключилась? — спрашивает Лип. Мэнди отрицательно качает головой. — Не обязательно что-то произошло, — считает она обязанной указать. Лип одаривает ее взглядом, который, вероятно, вполне заслужен. Что-то случилось. Мэнди просто знает, так или иначе. — Я не видела никого из них весь день, — тихо говорит она. — Микки провел ночь у Йена, вчера он был в полном порядке. — Поясни, что значит «в порядке». — Мэнди бросает на Липа взгляд, который, тот, похоже, понимает, что заслужил, потому что он вздыхает. — Черт. Ты же знаешь, что я имею в виду. Не так. Я имею в виду, что нет никаких очевидных причин для него, чтобы быть под кайфом и бродить по городу в одиночку. Это правда. Йен, казалось, был в порядке. Немного нервный и притихший, но в порядке. —Думаешь, он что-то принял? — спрашивает Мэнди. — Такое уже случалось, — отвечает Лип. — Ага. — Мэнди вцепляется зубами в ноготь. Она содрала большую часть лака с его кончика. — Блядь, — говорит она. — Да уж, — соглашается Лип. — Тебя подбросить? Спасибо за это, знаешь. Что пошла забрать его. Позвонила мне. Через несколько минут он подъезжает к их многоквартирному дому; наверху в окне горит свет, и Мэнди глубоко вздыхает, открывая дверь, внезапно невероятно разозлившись на своего брата за то, что бы он там ни сделал, что бы там ни случилось. Ее челюсть внезапно так напрягается, что начинает болеть. — Пусть он позвонит мне, когда проснется, — бросает она через плечо, глядя на желтый квадрат света в темноте многоквартирного дома над ней. — Да, будет сделано, — отвечает Лип, и Мэнди закрывает дверь. Она смотрит через пассажирское окно на спящего Йена, а затем поднимается по лестнице в квартиру, уже подбирая несколько отборных словечек.
