О нас

      Резкий звонок домофона в тишине квартиры резанул по ушам. Звук буквально выдернул меня из состояния полудремы, а слишком радостный голос в трубке бил набатом по больной голове. Я уже забыл, что кто-то должен был прийти.       Не успев разуться, мой гость сразу начал рассказывать о новостях и сплетнях. И где-то в середине прозвучала фраза про «лучшего мальчика», но придавать значение таким вещам я давно отвык, так что не обратил должного внимания. А зря…       Девушка уселась на стул и как всегда, потребовала чай с печеньками, а потом снова продолжила рассказывать почти в пустоту. Я слушал её как всегда, лишь краем уха. На какой-то фразе она запнулась и произнесла:       — Солнце, извини. Я… Нет, я, наверное, не влюбилась, но ты сам понимаешь всё, без лишних слов. Я не хочу больше мучиться. Я знаю, я понимаю, что это глупо, но надежда… она умирает последней. Я хочу быть любимой! — Быстро говоря и проглатывая окончания слов, она старалась сгладить этот момент. На этих словах, я не удержал кружку в руках и уронил её на пол. Успел отскочить и кипяток не попал на меня, но часть остывших капель попала на носки моей знакомой.       Нет, мы давно не были вместе, но нас связывало нечто большее, чем дружба. Мы никому не могли объяснить это состояние вечной потребности друг в друге. У нас были свои, настолько свои шутки, что только мы двое могли их понять. Я знал, что ей хочется, чтобы её чувства были взаимны. Она всегда умела отдавать себя всю, без остатка.       — Я понимаю, что тебе давно на это все равно. Давно плевать на мои чувства. И ты, наверное, уже давно забыл, что именно между нами было. Почему-то, несмотря на это, я решила все-таки сказать тебе о нём, — печальный вздох, и запинаясь, она продолжила говорить, глядя на осколки, — понимаешь, он неплохой. И нехороший. Он нормальный. Вроде бы. Да, совершенно не в моем вкусе, но, ооо… Я тебе покажу, покажу. Сейчас, секунду! — Она резко встала, ударилась коленкой об стол. Тихо пискнула и побежала в коридор за сумкой.       Я смотрел на то место, где она сидела мгновением раньше, и пытался осознать, что тогда натворил. Нет… Мы все натворили.       Вернувшись на кухню, зарылась в бездонном пространстве, пытаясь выудить телефон, который тут же упал на пол, стоило ей достать его и нормально сесть. — Ой! Черт, все хорошо, обошлось. Я сейчас найду и все покажу. Пару секунд, mon ami.       А я смотрел на её тонкие пальцы. Вспоминал, какие они могут быть горячие. И наверное, стоит объяснить всё с самого начала.

***

      Мне было двенадцать, а ей одиннадцать. Детский пришкольный лагерь, куда родители отправляли детей, чтобы не заниматься ими. Я уже не помню с чего всё началось. То ли я поспорил с кем-то, что начну встречаться с дочкой учителя, то ли захотелось самому побыть круче яиц в смятку.       Она была очень ранимой и не самой симпатичной, наверное. Не знаю, не помню. Я только помню её длинные волосы, выгоревшие на солнце до оттенка темной меди и пахнувшие как мятные карамельки или жженый сахар, яркую улыбку и сияющие звезды в глазах. А ещё я помню, как ей, маленькой девочке хотелось рыцаря на белом коне, и как я старался им быть: забирал её на дальние ряды в кукольном театре, ведь там — «места для поцелуев». Как договаривался с вожатыми, чтобы выпустили меня во время тихого часа, и мы с моим лучшим другом ползли по огромному коридору с одного конца до другого, спрятавшись в одеялах, искали её комнату. Нас каждый раз ловили, а она ничего не знала.       Я помню, как тогда, в двенадцать лет, провожал её до остановки, крепко держал за её маленькую ладошку и рисовал её картинки, сидя на школьных брусьях во дворе. А потом принес её огромного дракона на ватмане. Тогда она чуть не заплакала от радости и обещала хранить его как можно дольше. А потом показывала всем и каждому.       Но это было всего две недели. И я устал. Устал, от того, какая она хорошая, а я хулиган. Она дочка учителя, а я… Не важно.       И я бросил её. Жестко сказал, что ухожу от неё к другой девочке. И её одноклассница показалась мне хорошим вариантом, чтобы добить её. Увидеть слезы и сопли. А она сдержалась. Стояла тогда с каменным лицом и улыбалась через силу. А слезам, стоявшим в глазах, не давала волю.       Помню, как поражался её стойкости.       Помню, как ненавидел её за эту гребаную выдержку.       А потом каникулы, лето. Новый учебный год. Её мать стала её классным руководителем и перестала вести свой предмет у нас.       Однажды, ей пришлось заменять другого учителя, а её дочь, та хрупкая девочка пришла с ней на урок. У нее уже закончились занятия, но она хотела дождаться маму. Я знаю, иногда такое бывало, слышал это от старшеклассников.       Забитая девочка, грустная. С тоской на дне карих глаз. Её не любили одноклассники. Ей приходилось соответствовать статусу "дочки учителя". Я начинал ненавидеть себя, других, всех, кто унижал её, необычную, хрупкую девочку. Но не мог остановить себя.       Когда преподаватель вышел, мой друг решил подразнить её. И она не выдержала, хотела отомстить ему физически, то ли ударить учебником, то ли просто пнуть. Всем было всё равно, а она почти плакала.       Мой друг вдове больше меня, а я почти с неё ростом. И от этого было грустно и больно ещё тогда, в лагере. Сейчас же, я не раздумывая встал, схватил её за руку и сказал не трогать его.       Панический страх, ужасный, всепоглощающий. Она почти теряла сознание, затряслась мелкой дрожью. В тот момент я испугался сам и отпустил её. Она села на место и больше не поднимала глаз. Она плакала, крупные слезы капали на раскрытые листы тетради, но к моменту возвращения учителя глаза были сухие. Я видел. Больше на наши уроки она никогда не ходила.       Мы не разговаривали с ней, наверное, до окончания моего восьмого класса. Почему? Сам не знаю. Она была мне неприятна, а я её противен. Наверное. Не знаю. Нас ничто не связывало. Знаю, что она общалась с некоторыми моими одноклассниками и ребятами из параллели. Точно знаю, что ни о наших отношениях, ни о том случае на уроке никто не знал и не говорил. Я не рассказывал, значит, она тоже.       А потом, она устроилась в школу на подработку во время летних каникул, а я ходил туда на отработку своих и без того отвратительных оценок и на соревнования по физкультуре.       Мой одноклассник встречался с её одноклассницей и предложил мне дождаться его девушку, и погулять. Я решил тогда, что, в принципе, идея неплохая, а мне скучно. До ужаса. Кто же знал, что они позовут её.       Она выросла. Вытянулась, но и теперь я всё также был лишь немногим выше неё. Она стала красивее, но была всё такая же забитая, а в глазах, пусть и на самом дне, плескались страх и тоска.       Она балагурила, рассказывала какие-то смешные истории, за громким голосом скрывая свою слабость. Она заполняла тишину и почти не смотрела на меня. Я не выдержал, отмахнулся какими-то делами и ушел.       Мы больше не разговаривали. Мне казалось это конец нашего общения.       Прошло четыре года. Я становился только хуже. Прогуливал уроки, забивал на всё. Я был ужасен, мне было плевать на всё. Я перевелся в другую школу, а потом вообще ушел в колледж. И как же я был шокирован, увидев её в том же колледже четыре года спустя. В колледже, не университете.       Представьте себе яркую улыбку нежных, пухлых губ, которую она дарила своим однокурсницам, когда рассказывала им что-то. Её звонкий, яркий и приятный смех. Светящийся взгляд, из которого ушли страхи и тоска. И волосы… Розовые волосы. Хорошая девочка стала другой. Незнакомой. И я захотел её, но боялся подойти. Трусил. Моральный урод.       Я не здоровался с ней. Иногда ловил её взгляд: внимательный, теплый, лучистый. Хотелось ответить, но я не мог. Я сам себя ненавидел за все это.       Прошло полгода, и я напившись в компании друзей нашёл её в соцсети. И как это бывает обычно, просто лайкал фотки. А она ответила заявкой в друзья. Я был пьян и решился. Написал ей, девочке с розовыми волосами, простое «привет».       Я сейчас не могу объяснить, как это вышло. Я почти влюбился. Я нуждался в ней, но она во мне гораздо сильнее. Она сияла. Моя девочка. Я желал её горячих, сухих поцелуев. Просил научить меня снова любить, и она отзывалась на мои просьбы. С ней было удивительно хорошо и легко. И также неимоверно сложно. Я не мог смириться со многими вещами. Она уже не была той девочкой, какой была в моих воспоминаниях. Она стала яркой, опасной. Её поцелуи дурманили голову, а маленькие горячие ладони будоражили. Я не знал, что можно гореть, так, что воспламенялось всё вокруг.       Я перестал сдерживать себя при других людях. Я приезжал к ней глубокой ночью. Я хотел быть с ней. Я был жесток, властен, а она подчинялась, иногда через боль, а иногда резко, непривычно отказывалась слушать меня. Иногда я специально выводил её из себя. Мне казалось это забавным. Она также специально доводила меня. В такие моменты я хотел её чуть ли не убить. А она счастливо улыбалась. Дура.        Я врал ей, что люблю. Много раз врал. А она верила, так, как дети верят в чудеса. И она тоже верила в чудеса. Большая маленькая девочка. Я целовал кончики её пальчиков, зарывался носом в волосы, каждый месяц меняющие цвет. Я шептал её на ушко приятные глупости, а она тихо и счастливо смеялась.       Так много я… А она… Она растворялась во мне. Так было правильно, уютно, нужно нам обоим. Она слушалась и была непослушной одновременно. Была лучшей и самой ужасной. В итоге я сломал её. Сломал то, что было и так надломано. Я делал это специально. Хотел видеть снова ту забитую, уставшую девочку.       Увидел. Это было ужасно. Я - моральный урод, потому что она начала прятаться от меня. Я не оставил её выбора. В её глазах плескался не страх, ужас. Тупая боль, которая не выводится лекарствами, лечится только временем, но так редко. Я сам себя испугался. Зацеловывал каждый миллиметр, извинялся. И она простила.       Я думал, надеялся, что станет лучше, но на самом дне её глаз, на глубине Марианской впадине плескался страх. И я решил, что я прекращу это. Я попытался. Не смог отпустить. И потом снова попытался. И сломал её.        Знаете, говорят любовь меняет людей. И любовь её изменила. Сломала или сделала сильнее. Не знаю, лучше, она расскажет всё сама.