love is simple, it's all good 'til the crescendo
11 сентября 2019 г., 19:00
Раньше Юнги любил дождливую погоду, да и сейчас, в принципе, любит, но вот только когда перед началом дождя он не видит, что Чимин пошел домой, то на душе у него неспокойно до самого следующего утра. Дома ли он? А если нет, то тепло одет? Взял с собой зонтик? Промок ли или у кого-то из приятелей дома? Было бы хорошо, если у лучшего друга, он внушает доверия больше всех, да и выглядит ровесником самого Юнги.
Для августа погода на протяжении всего месяца выдается довольно прохладной и дождливой, но Мину это по душе, на самом-то деле, он не любитель жары и открытой одежды. Выйти на улицу в жаркое лето, в разгар солнцепека, для него подобно пытки и лучше он посидит в холодильнике это время, чем будет потеть и разлагатся. Но ради рыжего мальчика приходится. Ну и чтобы покурить.
На часах почти половина восьмого, скоро закрытие магазина, поэтому почти по всему залу лишь приглушенный желтый свет. По вечерам Юнги любил находиться в своем книжном больше всего, потому что в помещении не было запаха чужих людей, не было запаха пота и перемешанных ароматов духов (Мин слишком чувствителен к ним), был только приятный осадок кофе от ароматизаторов, что расставлены по всему периметру зала на полках, а еще не было городского гула, только незатейливая мелодия какой-то радиоволны с классической музыкой.
В этом месте всегда было уютно что самому Юнги, что покупателям и они не раз об этом говорили. Юнги практически живет здесь потому что на работе ему гораздо комфортнее, нежели в своей пустой квартире, где его ждет разве что цветок, который нужно поливать раз в неделю. Да и вдохновение иногда писать музыку тут приходит чаще, чем где-либо еще. А может дело в «рыжике»?
Вновь подумав о мальчонке, Мин грустно ухмыляется. Чимин так и не прошел мимо промокших окон и стеклянной двери с красивой табличкой «открыто», написанной от руки.
Схватив со своей полки под кассой пачку сигарет, Юнги одергивает задравшуюся рубашку и по пути к выходу расправляет затекшие от неудобного лежания на прилавке плечи. Звон маленьких колокольчиков заполняет зал, но тут же заглушается закрытой дверью и шумом по-прежнему дождливого города. Небо затянуто темно-серыми тучами, нагнетая атмосферу в городе, а ветер гонял кроны и ветви деревьев, от чего сигарета у Юнги зажглась не с первого раза, порыв ветра постоянно тушил язык пламени из зажигалки.
Вместе с первой затяжкой, в легких оселал не только дым, но еще и непонятно предчувствие, которое всегда удручало парня. Последнее такое предчувствие закончилось тем, что после него родители сообщили Юнги, что разводятся. И плевать, что ему уже давно за двадцать, он все равно воспринял это, так, будто ему всего тринадцать.
Хоть Мину и нравится холод, но погода сейчас вызывает только отвращение, потому что дождь начался только недавно, отчего все еще было душно и волосы неприятно липли ко лбу, а одежда — к телу. Да и дождь то и дело моросящими каплями попадал под крышу и на самого Юнги. Но несмотря на это, на улице все равно было много людей.
И среди этих людей Юнги, к своему сожалению, увидел родную рыжую макушку, а его сердце пропустило несколько ударов, заставив забыть про сигарету между пальцев, стоило ему только приглядеться к мальчику.
Чимин хромал, вымок, кажется, до нитки и выглядел побитым. На лице пара ссадин, а кардиган порван по шву на плече. В маленьких расцарапанных ручках был любимый, но грязный рюкзак, у которого была оторвана лямка. Мальчик, похоже, старался слиться с толпой, опустив заплаканное лицо вниз, но Юнги его увидит даже издалека.
— Чимин… ? — мальчик вздрагивает, когда Мин берет (хватает, но он правда не хотел так резко) его за руку, а на глаза с новой силой набегают слезы.
Они смотрят друг другу в глаза меньше трех секунд, но для обоих они кажутся тремя часами, в которых они понемногу, но утопали без желания на спасение.
Рукав рубашки Юнги намок, а Чимин начал подрагивать, но уже от холода. Или, возможно, от накативших эмоций, потому что его личико исказилось в рыдающей гримасе, а по щекам все же хлынули слезы.
— Пойдем со мной, — Юнги уже аккуратно, не давя, тянет мальчика в книжный, роняя недокуренную сигарету, а затем, уже внутри, переворачивая табличку двери на «закрыто», щелкая замком. Чимин же, будто тряпичная кукла, плетется за мужчиной в конец зала, свет в котором начал постепенно тухнуть, потому что блондин щелкал каждый выключатель на пути к комнате, дверь в которую Пак часто замечал, но не мог представить что там может быть. Теперь, кажется, узнает.
Дышать больно, ноющие ребра и чувства спирают дыхание. Мокрые волосы липнут к лицу и лезут в глаза, а из-за промокшей одежды тяжелее идти. Юнги слишком близко. Он слишком крепко сжимает руку Чимина.
Он ждал хотя бы простого «здравствуй» два с половиной года, так почему же сейчас у него на душе воет раненый зверь? Еще чуть-чуть и он сорвется.
Наверное, потому что сейчас он и сам, как раненый щеночек, которому хочется приластиться и которому хочется, чтобы его приласкали.
Как же сильно тянет внутри.
Юнги достает из кармана джинс связку ключей и шустро просовывает один из них в замок, а потом поворачивает и открывает бежевую дверь, не отпуская чиминовой ладошки. Она, оказывается, не только на вид маленькая и пухлая, а еще удобно лежит в ладони мужчины, будто она такая специально для него.
Рефлекторно потянувшись рукой в левую сторону, Мин тянется до настольной лампы на столе, включая ее, создавая лишь приглушенный слабый, но уютный свет, и подталкивает Чимина вперед на серенький диван, проводя ладонью по спине и талии, а сам отходит вправо от дивана, нехотя отпуская руку, к шкафу, чтобы достать аптечку и сменную одежду для мальчика.
А мальчик мнется на месте, перебирая в руках оторванную лямку рюкзака, понурив голову, и боится шагнуть, будто приклеелся к темному паркету, который теперь в уличной грязи и сырой. Страшно, неловко, тепло и холодно одновременно, внутри все переворачивается и дрожит, и Чимин может до завтрашнего дня перечислять свои чувства, потому что они меняются со скоростью света и каждый раз противоречат друг другу.
— Садись, Чимин, — слышится хриплый голос из глубин темно-серого шкафа, а тело самопроизвольно вдрагивает уже в который раз, отдаваясь импульсами в сердце и в кончиках пальцев даже на замерзших ножек.
— Я ведь мокрый, — мямлит «рыжик», пытаясь как-то избежать зрительного контакта, хоть мужчина и не смотрит.
— У меня есть сменная одежда, я дам тебе. Разувайся и садись, — Юнги старается как можно добрее улыбнуться, протягивая подростку стопку одежды из футболки и спортивных штанов, а аптечку ставит на край дивана.
Чимин поджимает губы и все же разувается, наступая на пятки кед носками. Оставляет порванный рюкзак у двери, а сам неторопливо проходит ближе к мужчине, хлюпая промокшими носками по теплому полу и носом. Нога болит. Кажется, ему подставили подножку, из-за этого он и упал.
— Носки тоже снимай, повесим на батарею, а я дам теплые, — шустро возвращается к шкафу, тут же выуживая из какого-то ящика полосатые шерстяные носочки, пока Чимин резко начал стягивать с себя кардиган.
— У вас в этом шкафу есть все?
— Почти. Я провожу здесь все свое время, дома практически не живу. Переодевайся прямо тут, я могу отвернуться, если тебе неловко, — заметив, что Чимин снова мнется, Юнги усмехается и все же отворачивается.
Но неловко не было. Было лишь ощущение, что они близкие друзья или что-то типа того, а не незнакомые люди (хотя это отчасти неправда). Чимин спокойно сволок с себя тяжелые футболку и джинсы с носками, а потом, уже быстрее, не обращая особого внимания на болючие ссадины по всему телу, игнорируя жутко ноющие ребра (лишь до боли прикусывая нижнюю губу), переоделся в мягкую чистую бордовую футболку и черные штаны с белыми лампасами по бокам. Кажется, у него точно такие же лежат дома. А теплые носки в светлую полосочку пришлись ему не только по размеру, но и по душе.
— Все.
— Садись, нужно обработать раны, — и Чимин тут же повинуется, скромно усаживаясь на край дивана сзади, уводя взгляд на что угодно, на дверь, на стол, на яркую лампу, на дождливый пейзаж вечернего города за окном, но не на мужчину, который сейчас уселся на колени напротив, щелкнул крышкой чемоданчика с красным плюсиком и взял чиминовы ладони с побитыми костяшками и царапинами на предплечьях в свои. — Кто тебя так?
— Шайка придурков из моей школы. Но я сам виноват, так что не берите в голову, — он только шипит, когда уже продезинфицированный ватный диск проходится по запекшимся ранам, срывая корочку.
Но в голову Юнги это все равно западает.
— Прости. Я, на самом деле, переживал, когда не увидел, тебя перед началом дождя, — Юнги как-то грустно вздыхает, также усмехаясь. — Каждый раз переживаю.
— Как вас зовут? — это было первое, что пришло в голову после пропущенного удара трепещущего сердца, а бабочки в животе одобрительно запорхали, как бы говоря, что Чимин все делает правильно, хоть сейчас и покраснел, как рак.
— Как зовут? Эм, Мин Юнги, — блондин продолжает улыбаться, заканчивая с мягкими ручками, которые держал бы в своих хоть оставшуюся вечность, и намачивая новый ватный диск, а Пак продолжает нервно и неловко кусать губы, уводя скромный взгляд вниз.
Он до невозможности милый. И Юнги это до невозможности нравится.
— А меня-
— Пак Чимин-и, я знаю.
— Что? Откуда? — а теперь мальчик в приятном (хоть это и не особо заметно, но Юнги разглядел, мысленно содрогаясь от радости) шоке выпучивает свои и без того большие глаза, с трудом скрывая улыбку, хотя он и не пытался.
Юнги лишь беззвучно смеется.
— Однажды твой друг очень громко, прямо на весь магазин, крикнул «айгу! Пак Чимин!», что не услышать и не запомнить было невозможно. Зови меня хеном, Чимин-и.
Чимин бормочет что-то вроде «хорошо», а потом замирает, когда Юнги-хен вдруг касается ватным диском лица, болюче обжигая ссадину на скуле, и переводит взгляд на мужчину. Тот был сосредоточен лишь на ухаживании за своим «пациентом». А пациентов держат за руку во время процедур?
В остальное время они молчат и лишь иногда бросают друг на друга скромные взгляды. Чаще это делает Юнги, потому что Чимин больше смотрит вниз. Мин боится, что делает ему больно, но тот молчит. Очень боится, отчего все делает медленно и как можно аккуратнее.
Обработка всех ран, не исключая тех, что под одеждой (Юнги на немного почувствовал себя педофилом, когда чуть не захлебнулся слюной при виде впалого подтянутого и бледного живота с очертанием кубиков, совершенно не изуродованное пусть и многочисленными ссадинами) заняла около получаса или меньше.
Когда мужчина тихо спросил «тебя пинали?», то еле сдержал почти животный рык, увидев, что Чимин кивнул.
— Готово, — Юнги поднимается с колен, сгребая все использованные салфетки и ватные диски кучку, чтобы выбросить их в мусорное ведро под столом, и захватывает с собой мокрые носки мальчика, чтобы повесить их на батарею.
Чимин ничего не отвечает, даже не кивает, направляя взгляд в одну точку и заставляя Юнги напрячься.
— Ты не замерз? — быстро скидывает уже мусор в ведро, слегка отодвинув стул.
— Нет.
— Не голоден? — так же быстро раскладывает серые носки в белую полоску на батарее и закрывает окно, которое до этого было приоткрыто на проветривание и немного раздражающе шумело.
— Нет, — а интонацию не разобрать, будто он вообще не испытывает эмоций.
Но Чимин испытывает. Испытывает так много, бегает с одной мысли на другую, а больные ребра сдавливают все чувства, выбивая их наружу, отдаваясь судорогами и дрожью по всему телу.
Юнги хочет спросить в чем дело, но Чимин заставляет его закрыть только открывшийся рот своим всхлипом.
— Чимин?
— Хен, я… б-больше не могу. П-прости.
Юнги рывком доходит до дивана, плюхаясь рядом с Чимином, когда голос мальчика начал срываться, а сам он тут же закрывает лицо руками.
Мин молча прижимает его к себе, уместив голову на своем плече, а ладонями принялся поглаживать содрогающуюся в рыданиях спину. Внутри у него у самого все содрогается от одних только всхлипов, а кулачки, сцепленные на краях его рубашки добивают его окончательно.
Что же такого случилось у малыша Чимин-и, что сейчас он буквально распадается на части прямо в руках Мина?
Да, Юнги видел и грустного, и пару раз плачущего Чимина, и он уже неделю ходит, как в воду опущенный, но сейчас Юнги в два раза больнее, чем в те разы, потому что его любовь до невозможности близко и мочит слезами чистую рубашку.
Он не может это так оставить.
Нет той подростковой паники. Есть только зрелое желание помочь, если позволят. Он хочет разузнать что случилось, хочет поддержать всеми силами. А если Чимин сейчас оттолкнет, то ничего страшного, у них еще полно времени, Юнги теперь уверен в этом.
— Чимин-и? — Мин стаскивает со спинки дивана плед и, быстро расправив его, старается аккуратно накинуть его на чиминовы плечи. Он ведь действительно замерз, у него холодные руки и плечи покрыты мурашками. — Чимин-и, посмотри на меня, — мужчина направляет его взгляд на свой и Пак все же чуть-чуть стихает. — Расскажи мне, что случилось? Ты уже неделю ходишь грустный и угрюмый, меня правда беспокоит это.
И Чимин, только посмотрев в эти шоколадные глаза так близко, как только мечтал, и заметив там море невиданной теплоты, заботы и беспокойства, сдался. Сдался, хотя обещал никого не нагружать семейными проблемами, сдался и прижался щекой к груди, в которой громко и учащенно билось любимое сердце, обхватил руками спину хена и выдохнул, но не смог остановить новый поток слез.
— На самом деле, ничего важного, — и Юнги хочется ударить мальчика еще раз, потому что он рыдает, а значит это важнее всех глобальных проблем мира, — моему отчиму запрещено пить, но недавно он все же напился и теперь лежит в реанимации. Мама с ним сидит сутками в больницу, хотя в этом нет смысла, отчиму уже ничего не поможет, и она совсем забыла про меня, а я… просто не привык без внимания? Со мной вообще никто не разговаривает и не проводит время, даже Сокджин-хен, потому что у него завалы на работе, а его жена уехала к своей семье в родной город. Я просто остался один, хен, а еще меня избили, и теперь ребра так ужасно болят, я не могу нормально дышать. Прости, хен, я просто… — он спотыкается на слове, наконец-то закончив тараторить, и затихает. Стало как-то легче.
У Юнги в голове сейчас, кажется, перемешались все эмоции подряд, но ему явно не до этого.
— Тише, тише, не напрягайся слишком, все хорошо, я рядом, — внутри у обоих екнуло что-то приятное после этих слов, вызывая одинаковую скромную улыбку. — Хочешь какао?
Чимин, конечно, дурак, но не до такой степени, чтобы сейчас отказываться от какао, потому он лишь молча и судорожно кивает.
А еще мысленно благодарит Юнги за то, что он не стал задавать никаких вопросов, как будто зная, что Чимин пока больше не хочет это распространять, а лишь выслушал, получше укутал в плед и пошел к столу готовить заветный напиток.
— Почему… почему ты никогда не говорил мне хотя бы банального «здравствуйте»? — Юнги достает с полки над столом две баночки с чем-то рассыпчатым на звук и большую кружку с новогодним рисунком снежинок и оленей. — Я ведь видел, что ты много раз за три года хотел мне что-то сказать.
— А почему ты не говорил, раз видел?
— Потому что ты не говорил.
— Хен!
***
Примечания:
наконец-то я расправилась с этим
