Show me the world

the GazettE — Pledge

***

День начался с того, что Хонджун проснулся в одиночестве: место рядом пустовало. Парень даже примерно не мог предположить, который сейчас час, но, судя по громкому пению птиц за окном — ранее утро. Еще с самого детства Хонджуна было очень тяжело разбудить — мать корпела над ним чуть ли не час, пытаясь растормошить отбивающегося от нее сына со словами «Еще пять минуточек», — но сейчас он разлепил глаза от какого-то своего внутреннего будильника, причем без свойственного ему желания снова лечь спать. Оторвав голову от подушки, он наконец-то осмотрелся вокруг: комната оказалась куда больше, чем он успел заметить вчера, но минимализм присутствовал и тут. Вся мебель, которая была — шкаф, прикроватные тумбы, кровать и комод с зеркалом; определенный шарм придавали большие окна, сейчас зашторенные, но даже так Хонджун видел просачивающиеся сквозь них солнечные лучи, кое-где оставляющие небольшие линии на полу. Встав с кровати и поморщившись от боли в районе задницы, парень первым делом раздвинул темные шторы, сразу щурясь от яркого солнца: даже простояв под его светом совсем немного, Хонджун почувствовал приятное тепло, разливающееся словно по всему телу. Он улыбнулся своим мыслям, наблюдая за жизнью вокруг: уже вовсю ездили машины, шли спешащие на работу люди, бегали и смеялись веселые дети, держа родителей за руку и даря им свою радость, невольно передавшуюся Хонджуну: прямо сейчас парень чувствовал себя по-настоящему счастливым. Вспомнив, что он, вообще-то, без штанов, парень все-таки отошел от окна: искомая одежда была аккуратно сложена на комоде, и Хонджун поспешил натянуть ее на себя, сразу после этого бросив взгляд на зеркало. Из него на школьника смотрел некто с бардаком на голове и почти незаметными, но синяками под глазами. В принципе, все не так плохо, как обычно бывает. В поисках Сонхва Хонджун прошел в гостиную, где на диване тихо-мирно спал Дориан, существование которого парень не мог просто проигнорировать, не почесав за ушком котика; забрел в комнату, где учитель занимался с ним несколькими днями ранее, заодно глянул на часы — 6:47, — подумав, что его явно бесы разбудили в такую рань. Вскоре раздался звук льющейся воды из ванной, и начавшееся было зарождаться волнение вмиг исчезло; парень не смог сдержать вздоха облегчения. Спустя десять минут Хонджун, наконец, увидел его: с обмотанным вокруг бедер полотенцем, мокрой головой и… абсолютной бодростью. — Доброе утро, — хриплым после сна голосом говорит парень, не в силах отвести взгляд от подтянутого тела. — Доброе, ты как? — Сонхва подходит ближе и треплет Хонджуна по волосам, на что парень забавно фыркает, выбивая из мужчины нежную улыбку. — Задница болит. Пока старший смеется, Хонджун сдерживается, чтобы не закатить глаза и буркнуть что-то типа «Узнаешь каково после члена в тебе — не будешь веселиться», но все-таки долю уважения к Сонхва имеет. — Иди пока в душ, я сделаю завтрак. «Неужели я в раю?» — проносится в голове парня, пока он тупо пялится на мужчину напротив.

***

Оказывается, Сонхва умеет готовить, причем все, что попробовал сейчас Хонджун — отменная вкуснотища. Парень никогда особым аристократом не был, поэтому ел не медленно, а быстро, набивая полные щеки и мурча при этом от удовольствия. — Ты хоть жуй иногда, — удивленно говорит учитель, наблюдая, с каким бешеным аппетитом уплетают его стряпню. — Спешить некуда, еще есть время. Хонджун что-то мычит в ответ — с набитым, естественно, ртом, — но понять смысл сказанного не дано никому, однако жевать действительно начинает. Сонхва приготовленную им еду не ел, оправдываясь тем, что не привык завтракать и вообще не особо голоден, поэтому просто наблюдал за школьником, довольно быстро прикончившим свою яичницу с помидорами. — А ты чего так рано проснулся? — мужчина уже успел привыкнуть, что Хонджун часто опаздывал на первые уроки, поэтому искренне удивился, когда заметил его бодрствующим по выходе из душа. Хонджун на полном серьезе хотел ответить что-то про бесов, но передумал в самый последний момент, решив сказать кое-что другое: — Мне без тебя холодно было, — ложь чистой воды: под одеялом было более чем тепло, но парень не мог не упомянуть, что без Сонхва белый свет не мил. Учитель улыбается, смотря на Хонджуна, дующего на чай и поднявшего на него блестящие глаза, и не может не думать о том, как этот парень оживил его, буквально ураганом ворвавшись в жизнь старшего: порушил привычные будни, подарил свою любовь и внимание давно замершему сердцу, заполонил собой все. Однако где гарантия, что они соулмейты? Людям приходится рисковать, ставить на кон все — свое прошлое, настоящее и будущее, — и именно на этот риск Сонхва пока не готов пойти, чего нельзя сказать о Хонджуне: он действительно думает над тем, чтобы в ближайшее время испытать судьбу и поцеловать мужчину, потому что жить в неизвестности безумно тяжело. Но разве в случае неудачи не будет тяжелее? Именно эти мысли сейчас так гложат, что тяжелым отпечатком ложатся на красивое лицо, что не скрывается от Сонхва. — О чем задумался? — В чем я в школу пойду-то? — рассказывать правду не хочется от слова совершенно. — В своей вчерашней одежде, — парень вопросительно выгибает бровь. — Моя тебе велика, а с твоей все в порядке. — У меня с собой учебников нет, — Хонджун отчаянно пытается придумать оправдания, чтобы никуда не идти, но Сонхва тоже не дурак. — А когда ты их с собой брал вообще? — риторический вопрос — абсолютное поражение в этой короткой словесной дуэли. — Ладно-ладно, я понял, — парень поднимается с места чтобы помыть за собой посуду, но Сонхва удерживает его за руку и кивает на тарелки, мол, я сам все сделаю. — Лучше иди переодевайся, — улыбается одними уголками губ, а Хонджун в самом деле готов плакать. — Я тебя не заслуживаю.

***

Пак Сонхва - 07:24 Уже сел в автобус?

Сэр Джун - 07:25

Неа, до сих пор стою мерзну. А вот если бы ты позволил мне остаться…

Пак Сонхва - 07:25 …то ты бы не давал мне работать. Радуйся жизни, ты идешь в свою любимую школу)

Сэр Джун - 07:25

Без литературы в расписании я готов ее разнести, чесслово.

Пак Сонхва - 07:26 Так! Отставить бунт, мне еще там работать после твоего выпуска. Хочешь оставить меня без зарплаты?

Сэр Джун - 07:26

И мысли не было!!

Пак Сонхва - 07:26 Вот и молодец. Будешь у меня самым умным.

Сэр Джун - 07:26

Но я же ничего не учу кроме твоего предмета

Пак Сонхва - 07:27 ... Хонджун стоит на автобусной остановке, залипая в телефон, где открыт диалог с Сонхва. Парень замерзшими пальцами набирает сообщения, периодически высматривая необходимый ему транспорт, и улыбается как дурак — люди кругом с кислыми лицами, а ему, видите ли, весело. Парень долго не хотел уходить из теплой квартиры учителя, всячески упрашивая его устроить ему выходной, но прогулять не получилось, как бы он ни старался: старший был непреклонен. «Грызи гранит науки, а то так и останешься дурачком», — сказал ему уже у входной двери Сонхва, и Хонджун решил во что бы то ни стало поумнеть за четыре урока.

***

Сан с Уеном изо всех сил сдерживались, чтобы не начать кричать громче обычного — хотя куда уж громче, — когда Хонджун вошел в полупустой класс и сел за свою парту. Стоило ему поднять на друзей взгляд, как он столкнулся с двумя парами выпученных глаз, и только парень решил вдохнуть, чтобы начать свой рассказ, как Сан начал действовать: — Давай-давай, я жду. Мы ждем. Все в мельчайших подробностях, пожалуйста, а то тебе придется терпеть нашу гиперактивность весь день. Видишь же, какие мы заинтересованные? — Я терплю вашу гиперактивность всю жизнь, — Хонджун тяжело выдыхает, беря с подоконника — именно там парень оставляет свои вещи, если ему лень их тащить домой — какую-то случайную ручку с неизвестного цвета чернилами и самую обыкновенную зеленую тетрадь с помятыми страницами. На алгебре стараться нет смысла, все равно ничего не понятно. — Ну, все началось с того, что… Весь рассказ от начала и до конца, за исключением некоторых самых интересных деталей, вспоминая которые Хонджун краснел, занял приличное количество времени, но договорить парень до звонка успел — в самом начале повествования до алгебры оставалось пятнадцать минут. — И все, вы просто легли спать? — недоверчиво спрашивает Уен, максимально внимательно смотря на лицо своего друга: пусть щеки и были обыкновенного цвета, но его пирсингованные уши горели огнем, выдавая парня с головой. — Не верю. Хонджун не хочет ничего рассказывать и лишь с характерным громким звуком ударяется лбом о парту. — Ну не хочешь и не надо, — отмахивается Чон, хотя внутренние чертики все равно хотят услышать абсолютно все. — Я хочу его поцеловать, — ноет в стол парень, пальцами теребя край одежды. Соулмейты переглядываются, словно общаясь силой мысли, и оба приходят к какому-то одному умозаключению, едва заметно кивая друг другу. — Ты уверен? — уже спокойнее и серьезнее интересуется Сан, на что Хонджун отрывает голову от парты. — Сто процентов. — Послушай, — начинает Чхве, — я не пытаюсь отговорить тебя или что-то в этом роде, просто это очень ответственный шаг, а терять такого друга, как ты, никому не захочется. Ты должен все максимально хорошо обдумать, чтобы потом не получилось… — Сказал тот, у кого котелок вообще не варил, когда он меня поцеловал, — буркает Уен, вспоминая, какую американскую горку из эмоций он пережил за те две несчастные минуты в недалеком прошлом. — Мне можно, а ему — нет. Хонджун, я просто переживаю за тебя. Неужели ты не проживешь без этих цветов? — Тебе легко говорить, ты-то все видишь, — красноволосый вмиг грустнеет, когда речь заходит о том, чем он до сих пор обделен. — Чем я хуже других? Я что, не заслужил всего этого? — Заслужил, но… — Если я не сделаю этого сейчас, то вряд ли получится потом, когда мы привыкнем к такой совместной жизни. Знаешь как тяжело думать, что ты можешь быть просто создан не для этого человека, в котором сейчас весь твой мир и заключается? — под конец голос совсем перешел на шепот, и парень потупил взгляд на парту, пытаясь не давать волю эмоциям. — Я просто хочу, чтобы мы были счастливы… — он замолкает на несколько секунд, проглатывая непрошенные слезы, и произносит лишь короткое: — Очень хочу. Наблюдать за таким Хонджуном больно его друзьям, и Сан уже миллион раз пожалел, что начал читать свои морали. Но ведь он хотел как лучше, хотел, чтобы парень не принимал поспешных решений, как он когда-то: да, Чхве повезло, но такие случаи единичные, а красноволосый парень слишком хороший, светлый, чтобы настолько рано уйти. Больше они не сказали друг другу ни слова: отчасти из-за того, что в класс вошел учитель и прозвенел звонок, а отчасти потому, что Ким просто будто выпал из мира, начав смотреть в одну точку в окне. Он не наблюдал за жизнью вокруг, не интересовался пейзажем — просто словно смотрел сквозь картину перед ним расфокусированным взглядом. Весь урок Хонджун сидит, словно в прострации: он вовсе не на уроке, не в классе — в своих мыслях, где он рисует для себя две возможные картины последствий его поцелуя. Он уже решил, что сделает это, даже место выбрал, осталось только с днем определиться. В мир его возвращает вибрирующий телефон, оповещающий о новом уведомлении. Хонджун переводит на него взгляд и берет железку в руки, читая присланное ему сообщение. Пак Сонхва - 8:47 Директор вызывает на работу разбираться с только что пришедшими олимпиадами по литературе. Только один плюс в том, что у меня забрали заслуженный выходной: скоро увидимся. Кажется, теперь он определился и с днем.

***

— Хорошо-хорошо, я понял, все сделаю, — Сонхва уже десять минут слушает, как директор в третий раз, будто глупому ребенку, объясняет ему, что делать с олимпиадными листами. Сначала он пойдет и даст детям работы, потом примется за эксплуатацию старшеклассников, чтобы те наблюдали за пишущими литературу школьниками и, наконец, отправится восвояси на целых два часа. Почему нужно эксплуатировать старшеклассников? Хороший вопрос, на который даже сам учитель не нашел ответа. Но раз сказали — значит надо, да и он не особо против. Около часа у него ушло на то, чтобы все организовать: теперь все самонадеянные ребята, думающие, что они потянут олимпиаду по литературе, с испуганными лицами читали задания, что не могло не радовать. Недооценили предмет, да? Получите три сочинения по 350 слов. Может Сонхва и слишком жесток, но он приставил присматривать за школьниками самую старательную отличницу, которая не только взглядом сканировала каждого, чтобы не списывал, но и забрала телефоны у всех без исключений. Теперь он мог со спокойной душой отдохнуть, ведь делать было уже особо нечего — все стопки тетрадей остались дома, ибо звонок от директора был как снег на голову: «Пак Сонхва, жду вас в школе через пять минут. Как это вам ехать пятнадцать? Через пять! Олимпиады горят, б-ы-с-т-р-е-е». И вот теперь он сидит в учительской в гордом одиночестве, попивая чай: у всех учителей уроки, у всех школьников уроки, а у него ничего. Полнейшую тишину нарушает осторожный стук в дверь, сразу после которого в комнату заглядывает его красноволосое чудо. — Что ты тут делаешь? — интересуется мужчина, смотря на удивленного парня: будто и сам не ожидал, что найдет Сонхва тут. До конца урока еще полчаса как минимум, однако этот кадр шастает по школе вместо безумно полезной физики — сегодня, на «радость» гуманитариям, у класса Хонджуна одни точные предметы. — Я за тобой пришел, — говорит как ни в чем не бывало, будто вопрос, заданный учителем, самый глупый на свете. — Прогуливаешь? — кивок. — Бессовестный ты, Хонджун, — еще кивок. — Чаю? — Спасибо за предложение, но можно я просто посижу тут с тобой? — спрашивает и, не дожидаясь ответа, входит в учительскую. Впрочем, Сонхва бы не отказал. — Ты кому-то дорогу перешел что ли? — мужчина настораживается, потому что Хонджун выглядит совсем не так, как утром: он без конца кусает губу, трогает одежду, да и выглядит чем-то явно обеспокоенным. — Что-то случилось? — Нет и нет, я просто… очень хочу показать тебе одно место. Сможем сходить, как допьешь? — смотрит так умоляюще, будто больше смерти боится отказа, и у Сонхва сердце сжимается. Ну и как тут не согласиться? — Конечно, дай мне три минуты. За эти три минуты Хонджун весь извелся: его и без того сильное волнение с каждой секундой лишь нарастало, и бедная одежда страдала от атак пальцев все сильнее и сильнее ровно до тех пор, пока Сонхва не накрыл собственной — теплой и большой — ладонью руки младшего. Стало хоть немного, но легче, и Хонджун даже смог частично успокоиться. — Пошли, — поднимается с места, не отпуская младшего, следом поспешно вскочившего на ноги. Стаканчик с остывшим чаем так и остался стоять на столе, но никому до него не было ни малейшего дела.

***

Хонджун вел его по пустым коридорам, по лестницам, поднимаясь все выше и выше, пока они не дошли до закрытой двери. Парень достал из кармана непонятно откуда взявшиеся у него ключи, но совершенно не мог дрожащими руками вставить их в скважину. Он чертыхался, что-то бормотал про себя, не оставляя тщетных попыток попасть в нее. В конце концов дверь открыл Сонхва, забрав у младшего старые, изрядно поржавевшие ключи. За дверью оказалась огражденная по периметру крыша, абсолютно безлюдная: все-таки чтобы достать эти самые ключи надо изрядно постараться, над чем и ломал голову Хонджун с утра, и что у него получилось сделать. Где-то на ней лежали осенние листья, где-то — обломанные маленькие ветки, упавшие с близстоящих больших деревьев. Но две главные причины, почему парень решил привести мужчину именно в это место — никто из людей под ними не заглянет сюда, ведь всем известно, что дверь всегда закрыта, и вид, отрывающийся с крыши: этакая бюджетная панорама города. Хонджун безумно любил наблюдать за жизнью, кипящей вокруг, будь то люди или природа. Вечерами он подолгу, словно завороженный, рассматривал дома, ожидая, когда в каком-нибудь из окон загорится свет — быть может, кто-то вернулся с работы; днями же обращал внимание на людей, улавливая их настроение: счастливы ли, волнуются или чем-то озадачены? Картина Сеула успокаивала его, и с каждым вдохом свежего воздуха становилось чуточку легче. Парень делает шаг на крышу, совсем легко потянув Сонхва за собой. Несильный ветер спутывал волосы, заставлял часто моргать от редких порывов, но Хонджуну было все равно: он дошел до ограждения и с упоением посмотрел на старшего, рассматривающего город перед ними. — Красиво, — учитель думает о том, какой маленькой и совершенно не важной сейчас кажется огромная столица для него. Потому что там, вдалеке, нет ничего, что он бы ценил: все самое дорогое сейчас стоит по правую руку от него и улыбается невероятно тепло и нежно. — Ты это хотел мне показать? — И да, и нет, — Хонджун сжимает чужие пальцы чуть сильнее и отводит взгляд, переключаясь на вид напротив, пытается успокоить заходящееся в бешеном от волнения темпе сердце и изо всех сил делает вид, что не переживает, хотя внутри настоящая буря из эмоций поднимается, сметая все на своем пути. Слова в голове путаются — школьник банально не может собрать их в одно предложение, хотя хочет сказать безумно много всего, но все же начинает: — Знаешь, я безгранично тебе благодарен. За все, что ты для меня сделал и за всю любовь, что подарил мне. И пусть мы вместе совсем недолго, мне хватило этого, чтобы дотронуться до того счастья, о котором я всегда мечтал. Сонхва не видит лица младшего — растрепавшиеся на ветру волосы заслоняют его, не позволяя учителю посмотреть в чужие глаза, по которым он всегда мог с легкостью понять, о чем думает Хонджун, — лишь слышит тихий, спокойный голос и чувствует, как мелко подрагивает парень рядом с ним то ли от холода, то ли от чего-то еще. Мужчина ничего не говорит, пока Хонджун молчит — понимает, что тот еще не закончил, что это лишь временная пауза и ему еще есть, что сказать. И оказывается прав. — Совсем разучился жить без тебя. Без твоих улыбок, без поглаживаний по голове, без всех дней, проведенных вместе, — короткий смешок, отнюдь не веселый. — Пусть ты и не говорил, что любишь меня, я чувствую это. И поэтому… Парень встает лицом к Сонхва, разъединяя их руки, и теперь Пак все видит: искусанные от волнения губы с совсем свежими ранками, покрасневший нос, и глаза, полные слез, дорожками скатывающихся по щекам и собирающихся на конце подбородка. Хонджун поднимается на носки, чтобы поравняться с мужчиной в росте, и решительно припадает к чужим губам. Он ладонями упирается в грудь старшего и сразу же стискивает рубашку, держась за нее, как за спасательный круг. Сонхва требуется несколько секунд, чтобы понять, что сейчас произошло: от шока он даже глаза не закрывает, но потом собирается, не позволяя себе и дальше стоять истуканом. Учитель прижимает парня ближе к себе за тонкую талию, пока Хонджун по-детски неумело целует старшего, плотно закрыв от страха глаза. Весь мир для Сонхва перестал существовать, потому что единственное, что сейчас имело важность — парень в его объятиях и он сам. Пак перенимает инициативу, задавая их первому поцелую темп: медленный, чувственный, безгранично отчаянный и с солоноватым вкусом от так и не переставших течь слез, он длится совсем недолго, потому что сердце старшего в одночасье замедляет свой темп, словно разбиваясь на тысячи осколков. Хонджун начинает исчезать. Жизнь его мальчика угасает прямо на его, Сонхва, глазах: руки, всего минутой ранее лежащие на чужой талии, теперь свободно проходят сквозь нее; губы, которых касались его собственные, больше не ощущаются так явственно. Но слезы, которые текут даже после того, как Хонджун отстраняется и с бесконечной любовью смотрит на мужчину, чувствуются также отчетливо, как раньше. Сонхва отчаянно цепляется за рассеивающегося парня, пытается удержать, остановить запущенный процесс, но ладони хватают только пустоту. Картинка размывается от собственных слез, которые мужчина быстро смаргивает, желая отчетливо видеть Хонджуна. Он кричит, кричит надрывно и во весь голос, а в голове лишь один вопрос: почему? Почему судьба распорядилась так, что они не созданы друг для друга? Почему они не могут быть вместе? Почему все должно закончиться именно так? Хонджун улыбается сквозь зияющую пустоту внутри и заполонившую все вокруг печаль, и одними губами произносит всего три слова, но Сонхва мотает головой и продолжает цепляться за то самое дорогое, чего больше никогда не будет. Ровно до тех пор, пока не остается на крыше один. Он оседает на холодную поверхность, опустив руки, и дает эмоциям волю: рыдания рвутся из груди, заставляя саднящее горло болеть еще сильнее. Сонхва смотрит на синее небо, а в голове крутятся только три произнесенных младшим слова: «Я не жалею». И не нужно больше никаких признаний, Просто всегда будь рядом. Пусть твой охрипший от слез голос сломает меня. Чтобы не отпускать твоей руки, Я говорю тебе первые и последние слова, И один сон на двоих унесет нас с собой.