Show me the world

Tender — Volatile

***

Пусть машина была припаркована не особо далеко от кинотеатра, но всего минуты бега хватило, чтобы промокнуть до нитки. И Хонджун был уверен, что воды в его одежде достаточно, чтобы до краев наполнить целый бассейн. Автомобильные кресла вмиг намокли, как только мужчины сели на них. В салоне пахло кофе — на зеркале заднего вида был подвешен ароматизатор, — и Хонджун не без удовольствия вдыхал любимый аромат. Сонхва поспешил завести машину и включить обогреватель; за окном все также бешено носились несчастные люди. — Давайте вобью адрес в навигатор, раз такое дело. Спустя каких-то шесть минут они стояли в пробке, спустя пятьдесят — тоже, да и спустя два часа с небольшим: пробка эта, судя по всему, протянулась меридианой через весь земной шар, потому что не было видно ни ее начала, ни конца. Хонджун тихонько подпевал играющей музыке, в то время как Сонхва барабанил пальцами по рулю. Учитель тяжело откинулся на спинку сидения под аккомпанемент громкого стука дождя и сигналов близстоящих машин. — Интересно, доберемся ли мы до моего дома до завтрашнего утра… — задумчиво сказал Хонджун, наблюдая за автомобилями, ни на миллиметр не сдвинувшимися за последние три минуты. — Хороший вопрос, — цокнул Сонхва, переводя взгляд на часы — 23:03, — тоже задаюсь им, вот только, судя по всему, мы никуда не продвинемся еще добрых сорок минут. — Давайте в таком случае поиграем? — оживившись и подобрав под себя ноги, посмотрел на стекло заднего вида, столкнувшись с заинтересованным взглядом. — Давай, во что? В этот момент из телефона в руках школьника раздалась громкая мелодия, оповещающая о входящем звонке: это была мама. — Алло, мам, что такое? — Сонхва со своего места слышал женский голос только обрывками и не мог разобрать ни слова. — Не промок, все в порядке. Я с… — Хонджун думает, как описать своего учителя маме, потому что нельзя же вот так просто ее огорошить, сказав, что сидит в машине с мужчиной своей мечты. — С другом. Мы стоим в огромной пробке, так что я не знаю, когда попаду домой, — короткая пауза. — Ну да, его дом ближе. Обойдетесь с папой без меня? Попроситься на ночевку? — обращает внимание на Сонхва. —Можно к тебе на ночь? — утвердительный кивок и едва заметная улыбка в ответ на широкую, во все тридцать два, хонджуновскую. — Можно, ага. Нет, мам, школу я не прогуляю, мне вряд ли позволят, — короткий смешок. — И я тебя люблю. Пока. Парень сбрасывает звонок и отключает смартфон, вращая его в руках и рассматривая железку, которая помогла ему в очередной раз попасть домой к учителю. — Знаете, я никогда не был так благодарен маме.

***

— Привет, Дориан, — бодро и радостно произносит Хонджун, едва открывается дверь квартиры: их встречает любимый кот, в котором парень души не чает. Они добрались до дома только спустя двадцать минут, при этом ливень как лил, так и льет, и даже не думает прекращаться, временами усиливаясь и снова чуть затихая. За эти двадцать минут Сонхва вымотался так, будто не вел машину, а батрачил на поле под палящим солнцем; Хонджун тоже выглядел уставшим, но ровно до того момента, как не зашел в квартиру: Пак не успевает удивляться частым переменам настроения и приливом жизненных сил младшего. — Иди в душ, первая дверь слева. Я принесу сухую одежду, — сам Сонхва ушел в другом направлении от ванной — видимо, на кухню: вскоре раздался звук кипящего чайника, и Хонджун со спокойной душой пошел куда ему сказали. Ванная была светлой и приятной глазу, но, по правде говоря, Ким на это внимания не обращал от слова совершенно; все, что ему сейчас хотелось — принять горячий душ и расслабиться. Стоило Сонхва скрыться из поля зрения, как парня покинули абсолютно все силы, и он резко почувствовал смертельную усталость. Сбросив с себя все мокрые вещи — именно сбросив, не пытаясь их аккуратно сложить, потому что ему было лень и зачем вообще тратить силы, — Хонджун забрался в ванну и включил душ, правда блаженство пришло не сразу: минуты две он пытался настроить идеальную температуру, потому что от сдвига на миллиметр его то кипятком ошпаривало, то чуть ли не из айсберга собранной водой. Стоило ему расслабиться, как раздался стук в дверь, которую он забыл закрыть на замок и которая сразу же после стука открылась. Хонджун со скоростью света задвинул шторку, не пряча только лицо. — Я положу вещи на корзину. Могут быть великоваты, но это самый маленький размер, который у меня был, — как бы извиняясь, произносит мужчина. В следующую секунду он переводит взгляд на раскрасневшегося Хонджуна, с волос которого резво стекают капельки. — С-спасибо, — голос звучит неуверенно, и школьник запинается, произнося одно-единственное слово, что для него совсем не свойственно. Сонхва в ответ на благодарность лишь кивает и спешит покинуть ванную. Хонджун еще несколько минут просто стоял под душем, вглядываясь в пол, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце и унять непрошенное смущение. Жар в груди приятным чувством растекался по всему телу, возвращая парню былую активность. Одежда и правда оказалась велика: майка висела на нем, покрывая бедра — казалось, в нее мог влезть еще как минимум один человек; штаны пришлось подворачивать два раза, потому что у Сонхва, оказывается, очень длинные ноги. И их размер тоже больше, чем у Хонджуна, но носки с принтом медвежонка парень не мог проигнорировать. Выйдя из ванной, Хонджун пошел на звуки включенного телевизора и не прогадал: Сонхва сидел на большом диване в позе лотоса и поглаживал спящего на нем Дориана; судя по всему, это была гостиная. Мужчина сосредоточенно смотрел на экран — одежду он уже поменял на сухую и удобную домашнюю, — даже не услышав, как утихла в душе вода, и как Хонджун встал за ним — он, конечно, старался идти максимально тихо, но если бы учитель не задумался, его бы давно рассекретили. А так была отличная возможность воплотить задуманное в реальность. Он кладет голову на плечо Сонхва, отчего тот едва заметно вздрагивает, и обвивает руками чужой торс. Мужчина поворачивается и прикрывает глаза, вдыхая запах любимого лавандового геля для душа; волосы Кима все еще влажные, поэтому его щека намокает, когда младший ластится ближе. Сложно, невероятно сложно сдерживаться, но оба стараются изо всех сил, особенно Хонджун, которому так нестерпимо хочется зацеловать всего Сонхва в порыве нежных чувств, коснуться в невесомом, целомудренном поцелуе манящих губ, но он не может. Не сейчас. — Твоя одежда висит на мне, — хихикает младший и даже не замечает, что перешел на «ты», но Сонхва и не возражает: все же дома они не учитель и ученик, нет нужды в формальностях. Он обходит диван и встает перед мужчиной, загораживая собой телевизор, на который, впрочем, уже никто не обращает внимания. — Ты выглядишь мило, — Сонхва улыбается, перекладывая недовольного Дориана на место рядом с собой, и меняет позу, которую Хонджун расценивает исключительно как приглашающую и с готовностью садится на нагретое котом место лицом к мужчине, и на долгие секунды, кажущиеся минутами, вглядывается в красивое лицо. — Чаю? — парень отрицательно мотает головой. О каком чае может идти речь, когда Сонхва настолько близко? — Я хочу тебя поцеловать, — пристально смотрит в ясные глаза напротив, — очень хочу, — кладет подбородок на плечо, лишь бы не искушаться этими губами. Мысленно хныча, он и сам не замечает, как начинает ерзать, выбивая из мужчины приглушенный, словно сквозь стиснутые зубы, выдох. — Хонджун, прошу тебя… — непонимающее «м?» в ожидании продолжения, — не ерзай. — Прости, — действительно извиняющимся тоном произносит он и… снова ерзает. — Слезай, — Сонхва слегка приподнимает бедра, пытаясь таким образом показать, что парню действительно нужно пересесть, но младший лишь прижимается плотнее и тихо мычит где-то совсем близко к уху учителя, которому и без этого тяжело. — Я не шучу, если ты сейчас не слезешь, то я не обещаю, что смогу сдержаться. Да, Сонхва вел себя с Хонджуном так, будто ему с легкостью удавалось сохранять самообладание и рационально мыслить, но действительность от этого отличалась: ему было трудно сдерживаться, когда хотелось близости, более частых и менее целомудренных прикосновений, но он всегда заставлял себя помнить, что Хонджуну всего семнадцать и он совершенно несведущ в делах любовных. — Не сдерживайся, — ляпает, наверняка не подумав, парень, и получает еще один взмах бедер в ответ; чужое возбуждение чувствуется отчетливо с каждым новым трением о домашние штаны старшего, чье дыхание учащается, а движения становятся более резкими. Хонджун прячет отчаянно краснеющее лицо в изгибе шеи Сонхва, пытается унять непонятно откуда взявшуюся легкую дрожь и жар на кончиках пальцев. Для него температура в комнате подскочила настолько, что он может дышать только через раз, лишь изредка вдыхая полной грудью. Собственное возбуждение болезненно тянет низ живота, но парень продолжает тереться о чужое, не менее сильное. Сонхва замирает на месте, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, потому что он не может позволить себе сорвать все предохранители и окончательно потерять самообладание, в то время как Хонджун от нетерпения поджимает пальцы на ногах и перебирает короткие светлые пряди на чужом затылке. — Если ты все еще сомневаешься, то я, блин, буквально горю от стыда прямо сейчас, так что не ставь меня в неловкое положение паузами и отталкиваниями. Пожалуйста, — его голос звучит хрипло и тихо, опаляя горячим дыханием ухо старшего. Сонхва касается младшего словно самого настоящего сокровища, как можно нежнее проводя пальцами по чувствительной коже, отчего Хонджун даже выгибается в пояснице; пробегает неконтролируемая волна мурашек, когда парень подставляет шею под манящие прикосновения: учитель одному ему известные картины без кистей вырисовывает, заставляя Хонджуна млеть с каждым новым касанием. Невидимые узоры с шеи перемещаются ниже, обводят выпирающие ключицы и выбивают томные выдохи из парня, дрожащими пальцами сжимающего несчастную ткань на широких плечах; ненадолго исчезают, чтобы забраться под слишком большую майку и коснуться впалого живота, чуть выпирающих ребер, лопаток. Для Хонджуна все прикосновения подобны ожогам: опаляют, оставляя после себя неугасающие ощущения и приятное покалывание, и абсолютно не позволяют забыть о них, абстрагироваться. Мужчина размеренно гладит чужую спину, про себя считая родинки, до которых дотрагиваются жесткие от частого перелистывания страниц подушечки. — Сонхва, пожалуйста… Границы морали стираются, и здравый смысл уходит на периферию сознания, не позволяя больше пытаться рационально мыслить и не поддаваться чувствам. Хонджуна подхватывают под бедра — парень, боясь упасть, сразу обхватывает ногами чужую спину — и уносят из гостиной в направлении одному Сонхва известной комнаты. Стоит мужчине открыть дверь, как младший замечает большую, идеально заправленную двуспальную кровать — больше для него не существует ничего; от возбуждения глаза покрыла словно дымка, не позволяющая сконцентрировать внимание на чем-либо, кроме мужчины, бережно кладущего его на мягкое одеяло. Сонхва нависает сверху, устраиваясь между ног внезапно осмелевшего младшего, который сразу же кладет руку на внушительное возбуждение учителя, однако смелость эта длилась недолго: уже через несколько секунд она сменилась смятением, а в глазах отразилось отчетливое непонимание того, что делать дальше. Старший, заметив это, кивает, словно давая зеленый свет, и Хонджун более уверенно начинает поглаживать член сквозь плотную ткань. Он приподнимается на локтях, чтобы спустить мешающиеся штаны, но Сонхва его опережает, избавляясь от уже совсем не нужной вещи, и теперь парень напрямую касается чувствительного органа, медленно водит вверх-вниз по стволу, сосредоточенно при этом следя за реакцией старшего: он хочет понять, как нужно действовать, чтобы его любимый получил удовольствие; вспоминает, как вечерами дрочил сам себе. Хонджун обводит набухшую головку, касается уретры, размазывая выступившую смазку, и снова заключает ствол в кольцо пальцев, получая в ответ на свои действия хриплый, тихий стон. Едва заметная складка появляется меж бровей, когда мужчина чуть хмурится, неотрывно наблюдая за неловкими действиями младшего: каждой минутой они становятся четче, увереннее; обхват — плотнее, и теперь парень каждую проступающую венку изучает, проводя по ней пальцами, дрочит быстрее. Сонхва позволяет младшему касаться его еще немного, но не может оставить без внимания сильное возбуждение Хонджуна, поэтому заставляет того отстраниться — при этом в глазах школьника виднеется огромный страх, что он сделал что-то неправильно и напортачил, — чтобы поменяться с ними ролями: теперь удовольствие будет получать младший, который давно уже по-тихому изнывал от желания. Штаны приспущены до колен, щеки еще больше залились румянцем, и стоило только мужчине кончиком пальца дотронуться до члена, как Хонджун непроизвольно застонал, тут же прикрывая рот рукой в стеснении. — Не надо, — убирает ее, не позволяя лишить себя удовольствия: возбужденный голос Хонджуна — настоящая услада, еще больше распаляющая и без того заведенного Сонхва. — Я хочу тебя слышать. Несколько выверенных движений рукой по стволу, мягких поглаживаний головки, и Хонджун с громким стоном изливается в чужую ладонь, подрагивая в сладкой истоме. Он падает на кровать; волосы ложатся на мокрый от пота лоб и в беспорядке раскидываются по одеялу, когда парень сползает чуть ниже, точно не в силах удержаться на месте. Хонджун протягивает руки вперед и заключает Сонхва в объятия, но даже собственное возбуждение сходит не до конца, что уж говорить про учительское. Хонджун дышит тяжело, как после пробежки, но изо всех сил старается выровнять предавшее его дыхание. Он сжимает в кулаках майку на взмокшей спине старшего и все равно отчаянно льнет ближе, не оставляя ни миллиметра между телами. — Все еще хочешь продолжить? — голос Сонхва низкий и хриплый, каким-то совершенно магическим образом действующий на Хонджуна. Парень что-то невнятно мычит и несколько раз кивает в знак согласия, позволяя учителю действовать дальше. И вновь красноволосый лежит, только на этот раз не сбоку кровати, а посередине, на больших подушках. Штаны окончательно сняты — на самом деле Хонджуну сильно хочется прикрыться длинной майкой, чтобы хоть немного убавить смущение, — ноги раздвинуты в стороны. Он боится неизвестности и боли, но страх этот перекрывает понимание того, что Сонхва действительно будет с ним нежен и аккуратен: парень всецело ему доверяет, не позволяя тревоге выйти на первый план. Сонхва берет из прикроватной тумбочки — ну да, действительно, не могло же у учителя не быть никого до знакомства с Хонджуном, как наивно надеялся последний, — не замеченной красноволосым ранее, смазку с презервативами и раздвигает чужие ягодицы, обильно смазывая палец и неспешно вводя его в колечко мышц. От непривычных ощущений Хонджун морщится, но боли, к которой он готовился, пока не последовало: лишь дискомфорт от непривычных ощущений. Спустя несколько минут к одному пальцу прибавляется второй, и с каждой секундой становится все менее приятно. Апогеем этих чувств становится введенный третий палец, и Хонджуну уже и весь мир не мил, и первого в жизни секса не так уж и хочется. Все меняется в тот момент, когда Сонхва натягивает на член презерватив, смазывая и его, и приставляет головку к уже растянутому сфинктеру. Дискомфорт, который Хонджун испытывал до этого — ничто по сравнению с тем, что сейчас происходит в районе задницы. — Расслабься, — шепчет учитель, а Хонджун думает, что именно эта задача сейчас по-настоящему невыполнима, но все же изо всех сил пытается. Мужчина стягивает мешающую ему майку и отбрасывает куда-то в сторону; Хонджун все еще остается в своей, потому что так комфортнее. Сонхва входит лишь наполовину, но парню уже настолько больно, что испытываемые им чувства видны сразу: брови сведены к переносице, глаза крепко зажмурены, зубы — стиснуты, сквозь них Хонджун пытается вдыхать накаленный до предела воздух; одеяло крепко сжато в кулаках, но он стоически дожидается, когда член будет полностью внутри. Мужчина замирает, позволяя парню более-менее адаптироваться к ощущениям, и, стоит только парню приоткрыть глаза, спрашивает: — Сильно больно? — кивок. — Мне остановиться? — отрицательное покачивание головой. Наблюдать за тем, как любимому человеку больно, действительно невыносимо, пусть этот самый человек и пытается преодолеть это чувство. Сонхва подложил мягкую подушку под бедра парню, чтобы тому было хоть немного комфортнее, насколько вообще это возможно в сложившейся ситуации. Когда спустя долгие минуты, кажущиеся для Хонджуна часами, он привык к присутствию Сонхва в себе, парень обвил ногами чужую талию, чуть прижимая мужчину ближе. Учитель начал двигаться. Темп был медленным, толчки — размеренными, а боль фантомной, однако наслаждения от процесса Хонджун не испытывал ровно до того момента, пока Сонхва не задел простату сначала один раз, потом второй, третий… И парень сам не заметил, как с губ начали срываться сладостные стоны, как пальцы больше не стискивали бедное одеяло и как периодически тело само устремлялось навстречу наслаждению. Хонджун подмахивал бедрами и отчаянно пытался разглядеть лицо Сонхва, но вновь появившаяся дымка мешала. Его майка совсем задралась, оголяя живот и соски, но он и не думал окончательно от нее избавляться. Сейчас парень готов был зациклить этот момент на всю жизнь, лишь бы он никогда не заканчивался. Сонхва дышит быстро, рвано, ускоряет темп, срывая с приоткрытых губ все более громкие стоны с каждым толчком, а затем замедляется, заставляя Хонджуна недовольно мычать и дуть в недовольстве эти самые губы. Учитель притягивает парня к себе, буквально усаживая на свой член, который в таком положении входит максимально глубоко. Хонджун вскрикивает и сжимает Сонхва внутри, отчего мужчина низко рычит; поднимается и опускается, самолично задавая темп, который все равно получается гораздо более медленным, чем когда это делал Сонхва, но от каждого попадания по простате в таком положении Хонджун чувствует себя словно в раю: он периодически елозит бедрами, смотря прямо в горящие глаза напротив, словно проверяя терпение старшего. И Сонхва не выдерживает. Снова валит парня на подушки, теперь вбиваясь быстрее, и спустя несколько минут Хонджун достигает пика: он кончает снова, пачкая белесым семенем свой живот, и так мучительно сильно сжимает в себе Сонхва, что того от его собственного оргазма отделяет лишь пара толчков. Мужчина изливается в презерватив, не вынимая члена из парня, и тяжело дышит, наблюдая за Хонджуном, у которого из груди так и рвется немой вскрик. Сонхва выходит из податливого тела, снимает теперь не нужную резинку, скручивая в узел и отбрасывая куда-то рядом с кроватью — утром обязательно уберет, — и ложится рядом с неотрывно следящим за ним одними глазами Хонджуном, забирающимся под одеяло. — Я люблю тебя, — спустя несколько минут в приливе чувств произносит парень куда-то в ключицу старшему, прижимаясь как можно ближе и пряча лицо в изгибе шеи. Хонджун засыпает почти сразу после сказанных слов, пригревшись в теплых объятиях, — кажется, они греют куда сильнее, чем зимнее одеяло, — и не слышит никакого ответа от Сонхва. На часах время перевалило за три ночи, обоим вставать через четыре часа — у школьника — уроки, у Сонхва же просто проверка тетрадей и прочего по работе, — но сейчас никто и не думает о том, что будет завтра, просто позволяя себе забыть о делах остального мира.