Я здесь

Хьюго прижимается ухом к кухонной двери. Он крепко зажимает ладонью рот, чтобы случайно не выдать себя кашлем, который душит мальчика уже с полгода. Отец появляется дома редко – у него много очень работы, должно быть, – но, когда он там всё-таки появляется, они с мамой неизменно начинают ругаться. Они совсем не умеют ссориться. Ни один из них. Вообще. У матери от природы мягкий характер и такой же мягкий и тихий голос и, когда она пытается упрекнуть отца в чём-то, это похоже на что угодно, только не на упрёк. Её голос звучит немного громче и обретает обвиняющие нотки, только когда она начинает говорить о Хьюго. Все разговоры в этом доме рано или поздно сводятся к нему. За плотно закрытой дверью обсуждают, не идёт ли бедный мальчик на поправку, и как жаль, что не идёт, и какова вероятность того, что болезнь неизлечима, и может ли быть, что Хьюго всю оставшуюся жизнь будет сидеть на медикаментах и химиотерапии, и, возможно, они обсуждали бы всё это немного тише, если бы знали, что Хьюго всегда стоит под дверью, вот так, жадно ловя каждое слово и отчаянно сражаясь со рвущимся наружу кашлем. Поэтому Хьюго совсем не удивляется, когда разговор в конце концов всё-таки сводится к нему. –Ты даже имени его наверняка не помнишь! – голос мамы едва заметно дрожит. «Да ладно?» – сомневается Хьюго, но, судя по воцарившейся тишине, отец не очень торопится опровергнуть это утверждение. – А ведь у него твои глаза… – горестно прибавляет мать. «Как будто это может заставить его помнить моё имя, ей-богу». И снова молчание в ответ. Хьюго вообще не понимает, как так получилось, что эти люди решили жить под одной крышей. Мама, наверно, когда-то предложила, а отец, как всегда промолчал, на том и порешили. Мать так быстро покидает кухню, что резко открывающаяся дверь чуть не разбивает Хьюго нос. Он вовремя ныряет в темноту коридора. Из ванной слышится шум воды. Дверь в кухне по-прежнему распахнута. Хьюго бредёт туда, как мотылёк на свет. Отец кидает короткий взгляд на него, топчущегося в проходе и не решающегося ни пройти дальше, ни уйти восвояси. – Ты чего не спишь? – Там у меня лампочка перегорела. А я темноты боюсь, – последние слова Хьюго смазываются кашлем. Отец молча подходит к кухонному шкафчику, извлекает оттуда небольшую коробку и, порывшись в ней, суёт что-то в карман брюк. Так же молча подхватывает Хьюго на руки и несёт в комнату. У отца крепкие руки, широкая твёрдая грудь и, прижимаясь к нему своим тщедушным тельцем, Хьюго чувствует себя немного сильнее. – Вот так, – говорит отец, щёлкая выключателем. Комнату наполняет электрический свет. – Больше здесь не будет темно. Он уже собирается уйти, когда Хьюго решается сказать. – Хьюго, – он нерешительно закусывает губу. – Меня зовут Хьюго. – Ты думаешь, я забыл? – замирает на выходе из комнаты отец. – Я это знаю, – тихо говорит Хьюго. Он пытается как-то сгладить неловкость и прибавляет: – Но это ничего, я твоего имени тоже не помню. Повисает неловкая пауза, во время которой Хьюго снова закусывает губу – до крови – и думает, что ничего хуже сейчас сказать было, пожалуй, нельзя. И тут случается чудо: отец тихо смеётся своим низким хрипловатым смехом, какого никогда не будет у Хьюго, ведь он унаследовал только глаза отца, а не его здоровое, сильное тело. Отец треплет Хьюго по лысой – последствие интенсивной химиотерапии – голове. – Тогда мы с тобой квиты, а, малыш? – Хьюго. Не забудь, – умоляюще шепчет Хьюго, как будто от этого зависит вся его жизнь. Хьюго нажимает на выключатель, несколько секунд всматривается в обступивший его мрак и, удовлетворённый своей храбростью, на ощупь бредёт к кровати. Он теперь почти совсем не боится темноты, ведь, пока отец рядом, в этой комнате больше никогда не будет по-настоящему темно.