увядшие листья

Раз зійшлися ми случайно, Говорили кілька хвиль — Говорили так звичайно, Мов краяни, що нечайно Здиблються з-за трьохсот

Комната на третьем этаже в Рице. Ещё не выцветший ковёр измеряет расстояние между нами. Мы здесь не впервые, всегда вдвоём, никогда не вместе. Коллеги, соперники, знакомые. Мне никогда не хотелось быть твоим другом. Даже за сотни километров от родной земли, покинутой украдкой и второпях, оставленной на растерзание всем, кто остался — красным, белым, полякам. Даже здесь, в промозглой и сырой от октябрьских дождей Франции, я нахожу тебя. Случайно. Нечаянно. Отчаянно, пытаясь разглядеть в серых глазах былое пламя. Но ты угасаешь, Симон. Ты умираешь без огня.

***

Я питав про щось такеє, Що й не варт було питать, Говорив щось про ідеї — Та зовсім не те, не теє, Що хотілося сказать.

Разговоры о пустом и напрасном, о прошлом, которого не хотелось вспоминать, о будущем, об обязательствах которого хотелось забыть. Ты спрашивал о жене, а я о твоей дочери. Неимоверно нудная прелюдия, как продолжение невероятно надуманного предлога для встречи. Обрывки фраз, остатки воспоминаний разлетаются по комнате маленькими осколками, разбиваясь об стену твоего отрицания. Я обещал себе не напоминать, обещал себе не спрашивать, если не хочу знать ответ. Мне нравилось убеждать себя, что я был достаточно смел, чтобы принять эту извращённую смесь из увлечения и уважения к тебе. Но, может, я просто все время бежал от факта своей слабости, от того, что поддался влечению тебе. И сейчас, в этой чертовой комнате чертового отеля в самом сердце этого чертового излюбленного тобой, ненавистного мне города, я готов встать на колени, пока перед глазами будут мелькать картинки о ветреной киевской весне и знойном лете, и раскаяться в том, о чем ты не хочешь слышать.

***

Звільна, стиха ти, о пані, І розсудно річ вела; Ми розстались, мов незнані, А мені ти на прощанні І руки не подала.

Лежа на влажных простынях, я рассматривал изгибы твоей спины. Лучи уходящего солнца еле пробивались сквозь зашторенные окна. И в этом полумраке твой голос резал мне слух, говоря слова, которые я не хотел слушать. Не мог слышать. — Это должно прекратиться. Не должно было даже и начинаться. — Что «это»? — Не прикидывайся дураком, тебе не к лицу. Ты, я — бегаем от отеля к отелю, заимствуя манерность местных гарсонов. — Ты не был против раньше. — Ты мне противен, противен от того, что заставляешь чувствовать меня таким же мерзким и жалким, каким сам являешься. Ты застёгиваешь рубашку и с удивительной скоростью справляешься с галстуком, смотришь куда-то в стену, а может — сквозь неё. — Уходишь? — Зачем мне оставаться? Я не собираюсь больше возвращаться ни в Ритц, ни куда-либо ещё, — хватать тебя за руку бесполезно, ты отталкиваешь её, будто у меня проказа. — Посмотри, посмотри же на меня! — почти кричу, но сил хватает только на унизительный полустон, — Я же люблю тебя, как ты не понимаешь. — Чушь, — в пепельных глазах я пытался разглядеть сожаление, а увидел лишь жалость.

***

Чує серце, що програна Ставка вже не верне знов… Щось щемить в душі, мов рана: Се блідая, горем п’яна, Безнадійная любов.

Защелка в двери издала характерный звук, проводя грань между очередным «до» и «после». Ты оставил на подоконнике свой портсигар, будто напоминая о том, что любовь к Атаману столь же губительна, сколь и курение.