увядшие листья

Дрожь телом, то ли от открытого окна, то ли от касаний, они полны умиротворения. Чувствуя их, я возвращаюсь в забытое, нежное детство, окутанное пеленой сказки и покоя. Иначе не вспоминают о тех днях, когда мир только-только открывается тебе во всей своей широте, когда мира вокруг становится так много, а ты совсем ещё крохотный. Я чувствую себя также, пока твоё неровное дыхание согревает моё плечо. И жизнь — она там, осталась в детстве. Жизнь во всем своём единстве, первозданной красоте, непорочности, тишине. Когда среди высокой травы сливался с чириканьем далекой птицы и стрекотанием кузнечика. А мама зовёт тебя домой, а ты ведь уже дома — среди колышущиеся травы, когда становишься частью чего-то большего, чем может представить себе твой детский ум.

***

Нравится, как ты поправляешь волосы рукой, и как, лёжа у тебя на груди, чувствую, что твой пульс сливается с моим. Пытаясь прощупать ту грань, которую мы сами себе обозначили, которую хочется сломать, переступить, а что-то не пускает. Не отпускает мысль, что это кончится, и время странной в своей чистоте ноябрьской ночи ускользает сквозь пальцы, пока первые лучи света неумолимо приближают неизбежное «прощай». Где тот Рубикон, который я должен переступить, а быть может, он давно уже позади. Неужели здесь, когда взгляды, убеждения и война остались за стенами комнаты, так легко было не заметить, когда мы переступили черту, сломав стену собственного упрямства, совести и обязательств.

***

Если бы мог, я бы запечатлел мгновение и красоту момента, когда ты, не говоря ни слова, глядишь на меня и выдыхаешь дым. Подобно тому, как засушенные цветы хранят в себе тайну вечного цветения. Будь ты цветком, это определённо был бы василёк. Васильки… к чему я это? Да, васильковое поле и маленький мальчик, его ещё не сковывают цепи, выкованные другими, он свободен пока ещё от тех рамок, что их так упорно создают взрослые. Растворяется в смешении запахов, пока я здесь и сейчас растворяюсь в дыму не своей сигареты.

***

— Я боюсь завязнути в тобі. Так близко, что я бы кончиками пальцев мог пройтись по каждой родинке на твоей спине. Ты пахнешь порохом и выстрелами, но, прикасаясь, я чувствую лес. И вот снова он — крошечный мальчик в лесу. Ветер играет с волосами, а среди громадных деревьев, в тени хитросплетений веток можно было кричать, пока не кончится воздух в груди. Поучения матери, детские шалости — они остались там, вне леса. А здесь только вдвоём — мальчик и жизнь.

***

Мотылёк сквозь открытое окно летит на свет и обжигает крылья. Он не последний, не первый. Мотылёк и свет — вершина первозданной любви. Всепоглощающей, которой отдаёшься без остатка, безрассудное, пьянящее чувство. Вот она — грань. Мотылёк умирает в любви. И я, тот же мотылёк в действительности, но даже касаясь твоих уст, я все ещё жив, мне все ещё немного больно, но я жив.

***

— Запам’ятай мене, коли я піду. — Звісно, я... — Тобто коли мене не стане. Запам’ятай мене тоді. Вздох, утренний луч наполняет твои глаза особенным золотым отблеском. Уворачиваешься от света, отходишь от окна в тень комнаты. Ещё полчаса и твоё тело укроет плотная ткань. Пытаюсь дотянуться, продлить мгновение длиною в ночь ещё на пару секунд, но ты отстраняешься, уворачиваешься. Увядающий василёк. Даже если в бреду я забыл бы твоё имя, у меня остался бы тот единственный момент, когда ты действительно любил. — На цьому все. Спасибі.  — голос военного секретаря.