увядшие листья

Странно, как много историй рождаются в вине. Некоторые говорят, что оно помутняет рассудок, но как по мне, оно воскрешает память. Греки все же смыслили что-то, когда говорили «in vino veritas». Трезвое сознание временами уж слишком обременяет существование.

***

Интересно наблюдать за твоей робостью, когда ты пьян. И как прежде крепкие ноги сдают, как совсем немного подкашиваются колени. Сначала было вино в хороших ресторанах, которое будто бы случайно переносило нас обратно в твой кабинет, потом разъезды в другие города. Не важно Львов или Камянец. Хмельная память избирательна. Она помнит лишь важное: влажные волосы, будто сверкающие при свете настольной лампы, что так режет глаза, кожа. Утаенный крик, зажатый вздох.

***

Чого — питаю я нераз — життя моє лоточиш ? Ти не моя, а я не твій, чого від мене хочеш?

Я боюсь терять тебя. Терять тебя взглядом среди толпы воинских полков. Терять среди восклицаний возбужденной толпы. В ту секунду как ты окончательно трезвеешь, я знаю, что ты никогда и не был моим.

***

Ото за те й судити мене треба. Всі кари світу будуть замалі. Моя любов чолом сягала неба, а Гриць ходив ногами по землі.

— Чи впасти нижче пекла — це можливо? Вязкое молчание. Я сливаюсь с воздухом и пылью, пытаясь не дать себе услышать, как закрываются двери. Как душат слёзы — не выходи на люди. Скорбит душа — не подавай на вид. Потому я так упрямо избегаю твоего взляда, хотя ты, верно, даже и не смотришь.

***

1919 год Ни мыслей, ни слов, лишь хитросплетения железнодорожных путей. Дальше, быстрее, от чувства долга и от черноты расширенных очей. Любовь любовью, а жизнь ведь лишь одна. Не позволяю себе думать, будто ты сможешь меня понять, но жизнь сложна в своей всесторонности. И от терзаний души и остатков совести не легче, на как подумать, что есть душа? Ведь это лишь горизонт к Вечности. И даже если сердце сомневалось, я все же выбрал меньшую из потерь: оставить в памяти твой светлый облик, не теряя себя в угоду тебе.

***

Хоч як ти далеко, я все тебе бачу; хоч втратив давно вже, що день тебе трачу

май, 1920 год Проходят месяца, когда я понимаю, что от тебя не сбежать. Не скрыться ни в Вене, ни в Берлине, ни в Праге. Это жалкое бегство, попытка сохранить каплю своей гордости и глупая, почти что детская надежда, будто где-то там, на первой линии, под гром канонад, под ритм пулемётных выстрелов, ты, может, также вспомнишь меня. Помню, как горячели пальцы и обжигающее тянущее чувство в животе — следствие алкоголя и твоего присутсвия.

***

ноябрь, 1920 год Поздняя осень, внезапный стук. Розалия? Должна была вернутся не раньше, чем через две недели. Этот табачный шлейф, три уверенных удара в дверь. 1 — Фантазия. 2 — Допущение. 3 — Выстрел. Улыбка, внезапная как болезнь. Голос, алая ссадина на нижней губе. -Навіщо сюди прийшов? [Якого біса ти тут?] — предчувствие плохого. Он не должен быть здесь, если он здесь, значит «там» уже не осталось. Опять. Выгорелая земля, залитая кровью и порохом.

***

Либонь, тих слів немає в жодній мові, та цілий світ живе у кожнім слові, і плачу я й сміюсь, тремчу і млію, та вголос слів тих вимовить не вмію...

Я знал, что боль от потери того, что мы с таким трепетом выстраивали все эти годы, слишком глубоко въелась ему под кожу, чтоб я мог взять хоть частичку её на себя. Я бы предпочёл свои страдания, чем видеть их в нём. Кислый привкус железа после каждого касания губ. Здесь он наконец-то может кричать. Странно было проснуться, чувствуя его тело все таким же мягким и поддатливым, как прежде ночью. Видеть как он, просыпаясь, пододвигается ближе, было ново. — Симоне, боюся, я дійсно люблю Вас.