Ас'стше. Книга Золотая

АС’СТШЕ. Книга золотая.

Искра за искрой над солью океанов. Лижут небеса рыжими языками костры. И ветер играет песнь свою неустанно, Пока мир ликует под вечным заревом весны. Перо за пером в золото, до блеска, Чтобы звенело рьяной свободой крыло. Все смеются под ним неустанно и резко, Забыв, что когда-то мечтали познать лишь его.

Предисловие.

      Бушевал неистово рассвет.       Розово-золотые полотна шелка разлетались из-за горизонта стремительными и легкими потоками, подсвечивая пушистые, словно состоящие из мягких перьев облака – остатки ночной бури. Она звенела воодушевленным громом и расцветала молниями так страстно и необузданно, что до сих пор на холодных волнах северного моря искрилась пена. Белые и воздушные комья скапливалась на песчаном берегу, изгибающемся неровной дугой бухты среди двух скалистых холмов. Оба исполина были плотно и надежно покрыты темными зарослями многовековых деревьев, рисующих на почве сизые, глубокие, как омуты, тени. Они грозно и мрачно, почти хрипло шумели колючими иголками и влажными от росы листьями. В чарующем сумраке уже пробуждалась от сладостного ночного сна жизнь: раздавались едва различимые шорохи, звонко и переливисто голосили птицы на разные манеры, изредка мелькали шустрые и маленькие силуэты торопящихся куда-то зверьков.       Лето.       Оно всегда остается летом, где бы оно ни было. На юге – в обжигающей пыли и под палящим солнцем, где пустоши испепеляются дотла гневным и ненасытным Гартабором, или же здесь, близ бескрайней водной глади, где порой смешиваются снег и листва в порывах по-детски играющегося и хорохорящегося ветра.       Лето.       Оно всегда означает расцвет жизни, бурную суету и гам. Обычная житейская ситуация, присущая как существам вольным, лесным, так и тем, кто, увы, обременен тяготами разума и сомнений. И все до единого ждут лето, надеясь, что в эти теплые дни случится нечто очень радостное и чудесное, то, чего ждешь больше всего. Придет лето, и словно по мановению чьей-то благодатной руки все дела во всем мире наладятся, у всех наступит счастье и безграничная гармония. Именно это ожидание подталкивает веселиться и петь песни ночами у костров, под высоким звездным небом, отправляя к нему всполохи искр и свои молитвы. Или же днем упасть в густую, мягкую траву, вдохнуть дурманящие медом ароматы цветов и свежесть мяты, сорвать с куста нагретые лучами ягоды, почувствовать их сладость на языке, лежать и щуриться в блаженстве, слушая стрекот насекомых и далекий шум воды. Это же лето. Оно создано для счастья. В эту пору самое время собрать походную сумку, застегнуть тонкий плащ на плечах витиеватой фибулой и двинуться в путь. Неважно куда, главное в полной и почти безумной уверенности в желании идти. Путь-то найдется, нужно только выйти за дверь, переступить через порог и все! Дорога сама протянется удобной тропой, которая уведет от дома так, что и не вернешься. Заблудишься, но возможно, найдешь то самое место где-то в других краях, где душе будет спокойно и хорошо.       Интересна, но тяжела жизнь странника. Он волей или неволей, но однажды непременно потеряет свой дом, и не потому, что не сможет отыскать ветхое и знакомое до мелких трещинок строение, а из-за того, что не узнает его. И некуда ему станет возвращаться, не будет места, самого родного места, где бы его ждали и куда самому хотелось бы прийти. Зато останется целый бесконечный и многогранный мир, в который можно нырнуть с головой, увидеть множество прекрасных земель, познакомиться с разными людьми и, конечно же, наслушаться невообразимых легенд. А в самом небывалом случае, стать самому одним из героев мифических историй.       Редко такое бывает, и еще реже, когда путешествие остается приключением, а не катастрофой со смертью в конце. И если ты от рождения наделен душевных огнем, любопытством и не способен оставаться на одном месте, ты обречен на скитания, на встречи рассветов и закатов в пути, на дурман костров и бездонную теплоту звездного неба. Ты ближе всего к природе и ее тайнам. Ты видишь самое сокровенное и важное, что только есть в мире. Ты видишь настоящую мирную жизнь, что после долгих лет блужданий и кровавых войн, от которых не скрыться, становится чем-то мистически-восторженным, но все равно чуждым тебе. И мог бы ты остаться, и задерживался, но потом опять и снова сбегал по мокрой от ливня траве в мутную, туманную дымку утра, скрываясь в тени лесов и просторах бесконечных лугов, а ветер был твоим единственным и верным спутником.       Странствия – коварная вещь. Особенно когда ты бессмертен.       Лучистое солнце медово-персикового оттенка, не спеша, выбиралось из-за горизонта, раскрашивая зелень и мелкие цветы на берегу своим теплым и заботливым светом. Новый день вступал в свою силу. Новый день рождал новую надежду. В такой момент можно и безмятежно, самозабвенно помечтать, но покой и звонкую тишину безлюдного места нарушили шаги, а громкий, но не гневный, а скорее обиженный и тревожный крик напугал воркующих в траве птиц. Пернатые тут же сорвались с места и разлетелись по сторонам, скрываясь в плотном кустарнике у самой кромки леса. И все словно бы притихло, прислушиваясь и приглядываясь к незваному гостю, что посетил далекий и уединенный уголок.       По песку брел мужчина с волнистыми волосами до земли жемчужного, почти белого цвета. Они развевались за ним на ветру, путались и задевали воду, но он словно бы и не замечал этого. Край его просторного молочно-белого с разноцветными узорами платья и узкие, плотно облегающие штаны уже давно намокли от набегающих, шаловливых волн. Босой, он все шел, мрачно опустив голову и нервно размахивая руками, не видя всей красоты, что окружала его и дышала свободой. Горсти браслетов на тонких запястьях звенели и переливались разноцветными бликами в солнечных лучах, а мочки аккуратных ушей кровоточили. Кто-то, а возможно и сам мужчина, вырвал с остервенением серьги.       Он шел, то замедляясь, то ускоряясь, бросая яростные, пышущие золотыми молниями взгляды по сторонам. Растрепанные чувства и нервы гремели в нем на пределе, он мучился, но упрямо двигался вперед. Бежал откуда-то, скрываясь от кого-то и что-то ища. И звонкий, бархатный, нечеловечески мягкий и обволакивающий голос лился выкриками, проклинающими все на свете и его самого заодно. - А не пошло бы оно все! Они…а..а я?! Я! А… в пропасть все!       И руки в стороны, открываясь ветру, закружившись под ему одному слышимую музыку. Вода брызнула веерами капель во все стороны из-под ног, а гость танцевал. Танцевал так, как никто. В одиночестве. Отдавая всю душу, выплескивая весь накал эмоций, подпевая себе, хлопая в ладоши и кружась, кружась, кружась. Камни и колечки на руках и груди гремели и звенели хрусталем, переливаясь янтарными бликами. Ткани и волосы оплетали ноги, темнели от брызг и пены. А он все вился, скользя по песку, зарываясь в него ногами, не чуя холода волн. Смеялся и выл, бежал, подскакивал над водой и замирал в паузах неиграющей мелодии.       Рассветный танец безумного скитальца.       Который год он вот так идет? Один совершенно, видевший и кровь, и мир, он оставался всегда один, отвергая женщин и друзей, спешил всегда вдаль, убегая от суеты городов и империй. Он выбирал райскую пряность степей и равнин, холод и вьюги скал и морей. Но часто влюблялся, теряя голову, стремился в горячку битвы со своим верным и надежным мечом, но не наносил ни одного удара, лишь пел и слагал легенды, чтобы всегда разочароваться и обреченно уйти.       Как и сейчас, высказав все неизвестному слушателю, оставленному страдать от боли расставания, беловолосый юноша забылся в дикой пляске – отпевании самого себя, своей честности и надежды. А танец все более походил на истерику и отчаяние. Он уже не танцевал, а бил и резал ни в чем не виновные волны, расплескивая воду и расшвыривая колкий песок. И рычал он в голос и кричал чувственные речи на древнем, забытом языке, пока случайно не поскользнулся и не упал в ледяную воду.       Ругаясь в полголоса, юноша, торопясь и дрожа, выбрался из водных оков на сушу. Отер ноги об гибкую траву, выжал длинные волосы и, обняв себя за плечи, с тоской, запинаясь, поплелся вверх, на высокий холм, огражденный скалами от вечных движений морских потоков.       Более не было криков и проклятий, замолчал. И лишь бескрайняя, жгучая, ощетинившаяся ножами и кинжалами грусть виделась в его фиолетово-золотых глазах. Привычная уже, почти неотъемлемая, ставшая частью души. Вечная спутница, цена свободы. И, может быть, хотел он избавиться от нее, расправить плечи, скинуть наваждение, но остаться нигде не мог. Никто не был способен скрасить и усмирить его желание найти себя настоящего, свое место.       Одиночество, боль, дорога под ногами.       К чему спешить задержаться где-то, если впереди вечность?       А северное море темное.       Его воды почти черны, лишь на свету валы волн отливают густым сине-зеленым цветом с перьями белой пены на гребнях. Темное и холодное, оно сверкает и мерцает, расплавленный лед. И пусть большинство скажет, что нет ничего приятнее и краше вод теплых, южных, где вода ничуть не холоднее раскаленного воздуха, где обилие ярких цветов, где жарко и душно, а власть Кьйюкно нерушима и крепка. Избранные ни за что не променяют таинственный холод и сырость полуснежных краев на пресыщенную вялость духоты и жара.       Подъем на холм был крутым, но вполне по силам. Цепляясь за кусты и ветви, мужчина выбрался наверх, отряхнул мокрое платье и осмотрелся, тяжело выдохнул. Отбросив прядь волос с лица, кивнул вежливо морю. Кивнул, как старому приятелю, которого встретил после долгой разлуки. С радостью встречи и грустью потерянных лет, отмеченных шрамами и кровью на руках. - Здравствуй. Заждалось, наверное, уже. Долго меня не было, все ходил и ходил, думал получится в этот раз, а оно вон как. Опять и снова. Все как прежде. Опять мы с тобой вдвоем встречаем рассвет. Оба холодные и непонятые. Но над тобой хотя бы не смеются…       Мужчина легким шагом приблизился к отвесному, поросшему упрямой травой обрыву, заглянул в него и улыбнулся так счастливо и добродушно, что нельзя было поверить в то, будто тот дикий, истеричный танец у подножья был его, и он сам танцевал, а не кто-то, вселившийся в красивое тело. Кивнул еще раз, оправил одежды и уселся, свесив ноги, растопырив на них пальцы, затем потянулся и снова изогнул губы в печальной улыбке.       Странный он был, этот странник. Свободный, как ветер, а душа металась и рвалась. Простой и добрый, любящий мир и покой, будто знающий, что нет в вечной борьбе ни смысла, ни счастья. И юный на вид, обладал он взглядом тяжелым, наполненным тысячелетиями воспоминаний.       С ярким удовольствием почесав макушку, сорвал мелкий, уже увядающий цветок. Беленький и невзрачный, но от того еще более прекрасный и неповторимый. Засунул его за ухо, пригладил волосы, чтобы не выпало украшение, и открыл свою суму.       Небольшая, некогда белая, но сейчас застиранная и потому темноватая, с длинной, штопаной лямкой через плечо, она всегда была рядом с ним. И казалось бы, должна была таить в себе вещей немного, определенно нужных и полезных. Но она была под стать своему хозяину – видевшее многое и на первый взгляд дешевая, с тонким, выцветшим узором на запахе, да и обнимала в себе всякую близкую сердцу ерунду.       Светловолосый вздрогнул от прохлады, поерзал на месте, устраиваясь поудобнее, откинул лямку сумки с плеча. Покопался внутри с таким видом, будто первый раз видит те вещи, что находились там, даже вытащил теплый, шерстяной шарф с бахромой по краям и с орнаментом из полумесяцев. Полюбовался на него с минуту, прижал к лицу, вдохнул аромат корицы, что еще несла в себе ткань, и бережно свернув, положил обратно. После достал уже вполне обычную бутыль с ядовито-зеленой жидкостью и бумажный сверток. Бутыль была уже початая, напитка в ней было меньше половины, но пробкой та была закупорена на славу. Парень долго и, ворча, с ней справлялся, а затем с жадностью припал к горлышку. Утерся рукавом, поморщился и отставил в сторону. Сверток оказался проще – просто перетянут грубой бечевкой, которая сорвалась легко, не причиняя неудобств.       В бумагу оказались небрежно завернуты два куска черствого, темного хлеба, лист салата и толстый пласт ароматного сыра. Шикарного сыра. Желтоватого, ноздреватого и свежего, вкусного даже на вид. Такой сыр не найдешь в многочисленных трактирах и едальных домах, он будет достойным украшением и на пиру или же выступит замечательным преподношением одному из многих богов.       Покрутив в руках свой незамысловатый завтрак, мужчина снова посмотрел на небо, море и поднимающееся солнце. На секунду зажмурился, подставляя лицо под ласковые лучи. - Да, твой друг как всегда голоден, а в сумке его последний кусок хлеба. Надо будет идти опять, может, кто порадует. Устал я, устал… Что говоришь? Который раз я так? Да не знаю, не считал и не зачем. Все равно вернусь сюда не раз и не два.       Он с удовольствием откусил хлеба с сыром, оставив салат на земле, в благодарность за мирное утро и теплое солнце. Прожевал, помолчал, болтая ногами над обрывом. - А ведь думал-то, надеялся! И снова зря. Вот глупый же, сколько существую, а все как ребенок! Но знаешь, поначалу все же хорошо было. Тихо так и уютно. Без ругани и ссор. Жили хорошо, понимали, а потом будто кто проклял! Все не так стало, и чувствую, не мое. Чужое, совсем не то. Вот я в ночной тиши сумку свою взял и ушел. Даже не оглянулся. Там, наверное, уже потеряли все, панику и суету развели. А как же? Был житель и вдруг и пропал! Да куда им за мной… Будь я человеком еще ладно, а так смысла нет. И ведь знали ж, кто я и что делаю. Я хоть имени своего им толком не называл, а все наслышаны. И кто как не зовет, ух! Я порой сам завидую такой фантазии! Это ж надо! А еще вестником напастей… Да… Но не поспоришь, я со своей искренностью и наивностью чудачу, ничего не могу поделать с этим.       Он снова аккуратно и с наслаждением откусил своей скромной пищи, задумался, грустно помрачнел, тщательно жуя и сосредоточенно смотря вниз, на то, как тяжелые, шелестящие волны разбиваются о прибрежные скалы. Редкие брызги даже достигали и его босых ступней. - Хотя кто же знает… Живу за счет чужой, пользуюсь добротой и лаской, а потом сбегаю. Лет-то вон уже сколько, а я все бегу… Куда, зачем, кто бы сказал. Привык уже представляться без имени. Говорю всегда «зови, как хочешь». И правда, зовут же! Кто-то даже снежком звал. Забавные… А больше зовут Ринном. Ринн. Риннка... Ну да, не мое. В восточных землях девчушка была. Лет четырнадцати. Сирота. Только брат старший был, да на войне давней погиб. Так его и звали. Ее тоже тогда ранили, а я выходил, вылечил. Все играл да хитрил, травки всякие отваривал, вроде как ими помогал. Не стоит им знать, мир хорош сам собой, пусть и много сил на это ушло.       Покачал головой, поморщился и снова глотнул зеленого из бутыли. Напитка оставалось совсем мало, но путника это не тревожило и не заботило. Он знал, что при желании сможет достать еще. В любой миг, когда ему того захочется. - Но тем и хорош. Еще не испорчен отравой. Так вот. Брата ее и звали Ринном. Я, когда уходить стал, девчонка ко мне и не опускает, кое-как ушел, а она в след кричит, чтобы я имя братца ее забрал. Память чтобы осталась, а то тело его в общем костре сожгли. Ни могилы, ни таблички не осталось. Вот так я Ринном и стал. Давно было… Привык уже. А потом столько воды утекло… Умерла уже девчушка, состарилась и умерла. Семьи у нее так и не было, проскиталась в одиночестве. Наверное, от меня заразилась этой тягой к дороге. А смертным опасно жить так, как я. Хорошо, что она так и не разузнала мое имя. Не нужно ей оно было. Риньям. Совсем не нужно… А похоже-то как! Море, а ты помнишь, как я тут первый раз проснулся после Всевоплощения, а?       Море, конечно же, молчало и мерно шумело волнами, и за спиной шелестела трава на ветру, звонко переговаривались мелкие птицы, а где-то за горизонтом раскатывались удары еще ленивого грома. И никого не было рядом. - Да… Вон там, внизу, в твоих холодных объятиях. Песок тогда все волосы мои испачкал. Ночью это было. Ох, я и голосил!       Он звонко и заливисто рассмеялся. Редко смех такой услышишь, не осталось его почти, растворился в пучине серости и равнодушия. Искренний, звенящий смех счастливого человека, который, в общем-то, и не обладает ни чем, нет у него ни денег, ни славы, а он счастлив. Счастлив просто так, без всяких материальных причин. От того, что солнце сегодня яркое, а к вечеру набегут комковатые тучи и дождь пойдет. Холодный до немоты! Будут молнии и новый гром. Целый ливень. Под него можно будет выскочить, закружиться под тяжелыми каплями и смотреть на то, как сухая земля с жадностью пьет влагу, разбухая и насыщаясь, чтобы позже отдать животворную силу травинкам, деревьям и плодам. Можно будет даже спеть о чем-нибудь под музыку бури, промокнуть насквозь и заболеть, но легко, даже приятно. Сидеть после дома и пить густой навар чая с горячим, свежим, только испеченным хлебом с кунжутом. И не будет тебе никакого дела до войн и тревог. Даже никто и не нужен будет, вокруг же целый открытый мир. И этот мир пахнет пряной травой и теплом. - Помню темень стояла, а воды-то сколько было. Весь тот берег залит был, там я и бултыхался, все на ноги встать не мог. А потом как дополз до кочки какой-то, упал на нее, на спину и вверх посмотрел. А там звезды. И много так, и яркие такие, что аж в глазах замерцало. Красиво… Смотрел я на них и узнавал. Все родные, придумывал, будто очнулся я здесь после очередной смерти. Человеком. Море, а ты не подскажешь, сколько раз я так умирал? Молчишь, тоже не помнишь? Беда, я тоже… Да и важно ли это, если смерть является простой переменой, а они случаются каждый раз, когда моргаешь? Все равно тут окажусь, такова уж моя судьба. О, море! Какое же счастье быть человеком! Живым и смертным. Ведь каждая твоя эмоция будет такой красочной и яркой, они не померкнут никогда-никогда! Все будет лишь раз, но зато какой. А так… живешь, а толку-то? Ну да, оберегаю я вас…всех… по мере сил. Да только сам слаб и жалок. Нет мне места здесь, только пальцем тыкают и ждут гадости всякие. Я их делаю, может прячусь за ними, но… И почему я олицетворен? Зачем? Витал бы облачком где-нибудь, да смотрел на все сверху и не чувствовал ничего…. Да… Именно из-за этого. Не было бы у меня жалости, не смог бы донести другим о том, что справедливость с разных сторон разная, и боги со своих небес видят все иначе, а тут-то вот как… Ах, море… хотел бы я быть человеком.       Ринн с аппетитом доел, свернул бумагу и тщательно запихал обратно в свою сумку, перебросил на плечо лямку и вздохнул с облегчением. - Пора мне, море, сколько здесь не прячься, а вернуться все равно придется. Приду сюда еще, не скучай. Приду, куда же я денусь. Полетаю, поскитаюсь и загляну на минутку, чтобы рассказать новое или напомнить былое, если не увижу чего-то любопытного.       Мужчина поднялся на ноги, оглянулся вокруг и распределил свои длинные, еще влажные после танца в воде волосы на две половины, которые разложил на плечах, обнажая вырез платья на спине. Он пролегал от шеи до поясницы, переплетаясь лишь несколькими подвязками.       Вытянул руки вперед, поднял вверх и потянулся, довольно урча, будто кот, разнежившийся на солнце. Улыбнулся, попрыгал сначала на одной ноге, затем на другой, расправил плечи. -Ну, с богом Риньям…       И с разбега прыгнул вниз, с обрыва, оглушив воздух своим радостным криком всех.       Замерло все, даже живые не щебетали в зарослях.       Раздался громкий хлопок, и в небо взвилась стрелой грациозная, крылатая фигура, чьи крылья, целых две пары, искрились хрусталем в ярких лучах светила. Они казались каким-то драгоценным сокровищем, мерцали и пестрили бликами, с невероятной ловкостью и умением ловя воздушные потоки и все неся маленькое, хрупкое меж ними тельце в пестрых одеяниях.       От странного создания во все стороны, каркая и ругаясь, ринулись следящие за добычей с воздуха хищные птицы. Они были возмущены и злились, что некто, подобный им, нарушил священную охоту жутко диким и невоспитанным поведением. Да только Ринна это не беспокоило, он летел и был опьянен свободой, скоростью и голубым небом, что словно кружевная скатерть развертывалась перед ним. От ветра и движений десятки его украшений звенели и бренчали, перья шуршали за спиной, а он все набирал и набирал скорость, время от времени хихикая и озорно улыбаясь.       Впереди раскрывались потоки Нескончаемых Вод и крошево островов, принадлежащих двадцати семи богам.