Ас'стше. Книга Золотая

Глава 1. Бог разврата.

      Арнамарарн.       От первого мига их было двадцать семь. Ни больше и не меньше, а строгое число сущностей, которые однажды стали быть и осознали себя, свои силы и друг друга. Нельзя сказать, что все они гордились своим родством или и вовсе были в нем уверены. Но считали себя братьями и сестрами, ибо возникли одновременно, в одном месте и могли без труда понимать друг друга, а иногда и предсказывать желания и мысли собратьев. Эти желания во многом были похожи или имели одну цель и основу, но лишь со стороны. Высшие создания исконно желают познать себя, но познание выливается в одно и то же русло, будто увиденное, почувствованное где-то и потому скопированное.       Они начинают творить, а именно это действие рождало их самих, наделяло телом и голосом, пристрастием к каким-либо чувствам и ощущениям, и, конечно, выводило какую-то мелкую для них, но значимую для последующих созданий цель. Так явились их отличия.       В случае этих двадцати семи у истока разногласий почти не было.       Они возникли, они узрели темноту пустоты и смогли дать самим себе имя. А имя – это одно из важнейшего, оно больше чем отличие и название. Оно – знамя. И на этапе проявления имен сущности в полной мере ощутили зависимость друг от друга. Звуки, что они получали, оказались схожи и приятны для всех них одновременно. Одно имя стало дополнять другое, третье – четверное, и так до конца. Тогда они поняли, что и силы их разделены так же, как звучание бесконечного оклика их всех.       И поэтому они создали для себя единое Имя.       Арнамарарн.       Позже каждый по отдельности и все вместе они принялись творить плоть. Создавать конечность из ничего, подражая чьему-то достижению, но упрямо и целеустремленно делая, вырисовывая из пустоты частицы и крупицы, понятия и принципы, цвета и мелодии, запахи и прикосновения. Шаг за шагом они выстроили свой мир. Но каждый из них хотел доказать свое великое превосходство и неповторимость, поэтому нет ничего удивительного и оригинального в том, что мир их оказался раздроблен. Не сложилось у них сформировать самую банальную и естественную форму – сферу. Не вышло из их рук и прочное плато, даже вода и та заструилась странными, мерцающими потоками в ареоле света. И между этими течениями постепенно образовались Острова - инлаасулы.       Один или небольшое скопление принадлежали одному из богов. Так образовались двадцать семь территорий, похожих и одновременно различных. Пусть все имели приблизительно одинаковые материи, законы устройства и облики, каждый из островов нес в себе неповторимую частичку своего божества. Иногда это выражалось весьма сильно, как у бога духоты Магаорю в его бурых пустошах или в скалистых владениях божества с забавным именем Пурр. А иногда не имело отличий на первый взгляд вовсе, ибо зеленые стены лесов и зеркальные плоскости глубоких озер всюду полнились свободой, силой и жизнью.       Весь Арнамаран цвел. Он обладал первозданной красотой и невинностью, он дышал естественным и искренним теплом. Даже непогода на его просторах виделась приятным явлением природы, редко приносящим нечто плохое и обидное. Этот мир можно было бы назвать самым сладостным и нежным уголком мироздания, но до того мгновения пока в его просторах не появились жадные и любопытные создания – люди.       Люди вышли с рук богов также легко, как и другие творения. Они тоже несли в себе нечто однообразное, будто уже сотворенное когда-то в немыслимой древности, пусть и сокрытое под налетом различности, специально навеянном игривыми пальцами создателей. Люди стали жить. Они меняли и кроили мир под себя. Но и это не вызвало огорчения у двадцати семи высших созданий. Творцы безмятежно радовались и наслаждались своим существованием, своим прекрасным и, как им казалось, идеальным деянием. Видели лишь новые повороты судьбы, искристые сплетения событий, но не боль и болезни, что пришли следом. Не устрашились родственные идолы и войн, ибо и они оказались такой же неотъемлемой частью их самих.       Кровь омыла острова.       И только тогда проявилось еще одно чувство юных божеств, которые познали себя в новой грани. Они осознали, что не ко всем своим братьям относятся с таким же почтением и любовью, как к другим. Проявилось в своем могуществе презрение, унижение и насмешки. Они стали враждовать между собой. Но к счастью сотворенных ими смертных, творцы не могли биться друг с другом. Все же они в прошлом приложили свои мерцающие восхищением и любовью души к созданию великого Арнамарарна. Вместе. Он строился на их телах и сознаниях, а потому любое колыхание могло привести к всеобщей гибели. Но после… могли ли они все воссоздать?       Братья утратили свое единство.       Они обратились в смертные тела и спустились к своим детям, чтобы стать их властителями и править ими так, как то будет необходимо и желаемо каждому из них. Но не все смогли скрыть свое Иное происхождение. Люди узнали их. Они испытали страх, но после он сменился естественным чувством смирения и подчинения. Боги стали жить среди людей, в окружении храмов, где изо дня в день зажигались свечи, струились ручьи, колыхались ленты и дымились благовония, призывая божеств в многочисленные дома.       Прошли века или тысячелетия. Никто не сможет назвать истинное число безвозвратно растворившихся в прошлом лет. Но мир затих, он успокоился и окостенел, будто скованный ледяной и гранитной коркой. Было утрачено вдохновение и романтика, а первородный блеск чистоты и обожания померк. Смертные познали вкус стабильности и осязаемой похожести. Они остекленели так же, как и мир вокруг них, а боги уподобились людям. Высшие познали приземленные вкусы и забылись, утонули в вязкой дымке обманчивой сладости ядовитого вина и однообразности. Их больше не пленяла бездонная глубь океана черноты, в которой они когда-то пробудились. Не рождалась дрожь от вкушения пленительной возможности создания нового. Власть, роскошь и пресыщения обременили бесплотные тела, создали из горящего священного эфира копии обреченных на гибель царей. Но боги оставались богами. Они требовали подчинения. И им подчинялись.       Боги любили казнить, получая в награду комья и остатки кровавых плодов.       Но не все.       Были и те, кто сохранил в себе остаточные сколы и рябь свободы, кто пылал сам и зажигал других, распаляя в них непередаваемую жажду странствий и познания. Еще были те, кто видел счастье не в золоте и вине, а находил непередаваемую прелесть и пьянящий дурман крыльев за спиной и ощущения бурлящей пены океана на коже. Они рвались в небо, они обожали свою природу и находили отклик лишь в удивленных детских глазах. Они были, но все тянулись к иным. К тем, кто воссоздал вокруг себя дурман славы, величия и страха. Отчего-то казалось, что обладание чем-то является лучшим благом, чем наслаждение жизнью и ее дарами.       Но время…       О, беспощадное время! Оно скрасило и разбавило белилами и это.       Остались храмы и жертвоприношения, идолы, монолиты, статуи и алтари. Древние города, фолианты и свитки. Легенды и сказки, предания и небылицы. А еще бесчисленное множество молитв и криков тех, кто больше не мог выжить в цветущем краю для жизни бессмертных.       Арнамаран терял свои краски и увядал, презирая тех, кто пытался как-то воскресить ярость и жизнь, чтобы просто быть еще век или год.

***

      Лента потемневшего от старости и влаги пирса, но все еще крепкого и надежного, лениво уходила в серебристую мглу, сгущающуюся в утренний час над водой сильнее, чем над берегом. Белесая муть клубилась с удвоенной силой, будто была чем-то недовольна, а потому старалась проявить себя как можно ярче и значимее. Казалась, что такой ее вид был специально принят к приближению гостя, который чаще всех заглядывал в это таинственное и несколько призрачное место. Только Онорен прекрасно знал, что такое здесь бывает довольно часто, но опасности ему не принесет, а потому можно было спокойно и размеренно ступать по чуть скрипевшим под ногами доскам. Он даже был рад, что этим утром лучи яркого, по-летнему палящего солнца не достигали своим жарким сиянием озерной глади, а потому складывалось впечатление, что на многие, многие территории вокруг нет ни одной живой души. Возможно, так оно было и на самом деле, а точнее, наверняка. Горные перевалы, зыбкие топи с обилием насекомых и мелких, но чем-то пленительных цветов, плотные и густые, душные леса длились со всей своей мощью, мерцая зеленью и снежными шапками со всех сторон. Но и их не было видно в ту раннюю минуту, когда странник Онр ленивой походкой двигался по пирсу к одинокой лодке, привязанной за высокий шест грубоватой веревкой.       Онорен был одним из тех, кого в полной мере можно назвать закостенелым одиночкой.       С малых лет он скитался по островам, а потом устремился и за их пределы, едва не заблудившись в многообразии путей и проходов. Он был одним из тех загадочных людей, которых простые жители Арнамарана шепотом называли Уалкерхи, что иначе значило - мироходец. Может быть, даже немного боялись, но то шло из-за непонимания. Закованные в пределы и рамки дозволенного, иллюзии возможности и запрета люди никак не могли представить, что среди них бывают те, кто всей душой рвутся в неизведанное и запредельное. Зачем оно?! Оно непостижимо и опасно, оно приносит проблемы и беды. Это глупость какая-то и болезнь, а не цель и, тем более, не образ жизни. Это только больные, лишенные разума люди, стремились прыгнуть с обрыва, чтобы шагнуть за черту и вдохнуть полной грудью аромат воздуха чужого мира. Но Онр любил свою жизнь, он ею наслаждался и не желал менять ни на что.       С самого первого воспоминания он был один. Родителей, близких и друзей он почему-то не помнил. Наверное, и не было их тогда. Да и не могло быть. Он же был замкнутым, странным ребенком, который ночи напролет проводил под открытым небом, смотря своими распахнутыми глазами цвета болотной жижи в бездонное, звездное небо. Онорен не боялся разных тварей, что могли прятаться в темноте, не ожидал коварного удара огромных когтей монстров и других ползучих гадов, что якобы подстерегали темным временем суток зазевавшихся детей. Он верил, что где-то такие водятся, но явно не в пределах территории Риньяма – острова бога, где он родился и жил ровно до семнадцати лет. Тогда он повстречал парня, своего ровесника, откуда-то знающего, как и где можно перейти границу Арнамарарна и оказаться в совсем ином мире, где не властны были все двадцать семь богов. А еще этот белокурый проказник почему-то казался смутно знакомым, как образ из сна.       И он согласился, а дальше дороги свернулись бесконечным змеиным комом, который лишь больше закручивался и увеличивался с каждым годом, уводя все дальше от дома и от привычных житейских благ. Онр уже не мог понять сладости жизни в одном тихом и изученном городе. Его душа рвалась прочь, за горизонт. Он не мог усидеть на одном месте дольше суток. Иногда, не выдержав, он срывался в ночь и бежал вдаль, смеясь и радуясь рыжевато-алым, воистину янтарным отблескам заката.       Но он всегда возвращался, ибо знал и чувствовал, не смотря на все пути, годы отсутствия и путешествий, что у него есть настоящий и родной дом, где его не ждут люди, но любят. Онорен считал самым главным и подлинным богом лишь своего – Риньяма. И потому время от времени он приходил к забытому горному алтарю, до которого тропинку знали лишь единицы, а посещали еще меньше. В народе ходили слухи, что в озере, где таился маленький островок с древним храмом Риньяма, обитают невиданные и страшные чудища, которые не убивают, но мучают незатейливых путников. Сам Онр таких созданий тут никогда не встречал.       В этот день он вернулся, чтобы оставить для своего творца несколько занятных преподношений, поблагодарить за дар, влитый в жгучую кровь в юные годы и за странный покой души при полном отсутствии имущества и крепкого дома. И, конечно же, странник хотел немного поговорить. Может и глупость это – приходить в труднодостижимый храм, оставлять там гнить пищу и дорогие ткани, а еще страннее беседовать. Да, он часто задерживался в священных чертогах не на один час и просто говорил. Рассказывал все, что его терзало и мучило, немного жаловался и даже смеялся, если с языка скатывалась какая-то забавная история. От этого становилось легче, пусть никто и никогда ему не отвечал. Было достаточно и той веры, что была пропитана кровь скитальца. Но если кто-то пытался спорить с ним на такую тему, то он имел в запасе несколько козырей, опровергнуть которые не мог никто. Отмахивались. Только как же можно объяснить привычные всем, но фантастические вещи? Преподношения из всех храмов всего инлаасула каким-то неведомым образом перемещались именно в святилище туманного островка. Оказавшись там, они не пропадали, хотя фрукты и другая пища непременно должны были сгнить, но они постепенно исчезали. Иные вещи, например, украшения, также собирались там, но могли лежать многие годы, словно позабытые. Уалкерхи как-то даже проверял это. Он оставлял дары не в храме, а близ одного алтаря, а потом с удовольствием обнаруживал свой подарок в дымке одинокого покоя.       Чем не доказательство? В любом случае, это лучше и интереснее, чем поклонения на других инлаасула или даже в чужих мирах.       По правде сказать, все храмы Риньяма казались не просто пустыми, а брошенными. Многие так и считали, тихонько шепчась о том, что им не повезло родиться под покровительством такого ущербного и безответственного божества. Его на всех островах считали чуть ли ни самым слабым и бесполезным из всего числа. Выдающегося же он ничего не сделал, войн не вел, короны не носил, а остров… Так у всех двадцати семи богов такие острова. Непохожие иногда, но плоть одна и та же. Какой в этом подвиг?       Онорен с этим был кардинально не согласен. Пусть не находилось огромных городов на инлаасуле, величественных дворцов и даже точное изображение Риньяма оказалось утеряно в веках и почти забыто, но слаще местных медовых яблок он нигде, ни в одном мире никогда не ел. И не детское это преувеличенное воспоминание. Из вредности и упрямства своего характера уалкерхи проверял и это свое предположение. Он собирал другие сорта, пробовал и кушал, даже высаживал иные виды на землю родного острова. И много раз убеждался в своей правоте, да еще и удивлялся тому, что посаженные и давшие первые плоды яблоки из других регионов вдруг рождали на своих гибких ветвях лакомства намного вкуснее, чем в месте их покупки. Яблоки с земель Риньяма сочились сладостью и настоящим, искрящимся на свету медом. Разве это не достижение?       Но люди говорили, что яблоки везде яблоками и остаются, а потому смотреть на них нет никакого смысла. Они продолжали принижать и смеяться над своим творцом, не задумываясь о том, что их слова могут больно ранить того и обидеть. Их не волновало, что он думал. Они хотели бы жить под строгим крылом Онаматарата – бога отсчета, или в мягком климате Шеретохи. Лишь бы не здесь. Это же столько призрения вызывало, когда какой-нибудь торговец привозил на другой остров свои товары на продажу и говорил, что прибыл с земель бога разврата.       Но Онр сомневался в правдивости и такого заявления. Разумеется, в юности, когда от гормонов вскипает кровь и всюду мерещится что-то эдакое, он тоже посмеивался и похихикивал, даже чуточку гордился, что именно на его острове можно обнаружить что-то интересное именно в таком смысле. Но время шло, и вместе с ним приходило осознание того, что этого самого «эдакого» тут и в помине не было. А все, что оставалось, оборачивалось надуманностью и какой-то общей идеей самих жителей. Как раз с их подачи и был сочинен приблизительный образ Риньяма. Этот вид очень уж не нравился страннику. Не мог он поверить, что его бог состоит из скопления и комьев склизких щупалец и рук, истыканных тайными прорезями и парочкой несимметричных светящихся глаз. Слишком отдавал этот силуэт воспаленной фантазией обделенных радостями жизни людей, которые выше инстинктов и потребностей тела ничего не знают и не желают знать.       Риньям Онорену представлялся человеком. Почти самым обычным, но каким-то тонким, до детской восторженности искренним, таким, чтобы он был способен создать те самые яблоки. Или персики, которые сейчас очень редко встречали из-за ненасытности людей. Еще при фантазии на тему внешности своего идола Онору вспоминалась картинка из детства. Правда, он бы не поручился за то, что картинка эта вовсе не увиденное, а приснившееся и всплывшее из самых ранних фантазий. А виделась ему в бездонно-голубом небе, где не мелькало ни одного самого малого и белого облачка, фигура с крыльями. И крылья эти так горели мягким золотом, что можно было сойти с ума, вкусить подлинность спокойствия и тепла мирной и счастливой жизни лишь от одного взгляда на них. Так постепенно образ Риньяма в голове уалкерхи обрел эти крылья, и совсем отказался принимать в себя тот ужас, придуманный разными извращенцами, желающими на подобной славе разжиться парочкой лишних монет.       Веревка оказалась влажной, а потому не с первого раза поддалась и отпустила из надежного плена крепкую, деревянную лодку, к которой крепилось длинное весло. Забросив его на дно, Онорен сам забрался в маленькую ладью, качнувшуюся от его движений и распространившую по нетронутой, абсолютно спокойной водной глади размеренные круги. Кинул свой походный мешок под доску, заменявшую сиденье, а сумку с дарами аккуратно положил рядом. Взялся за весло и оттолкнул им челнок от берега. Туман мгновенно поглотил и спрятал в своем нутре пирс и едва заметную ленту берега.       Стояла непроницаемая тишина.       Не торопясь и без лишних опасений, направляя свое суденышко к острову в самом центре озера, Онр улыбался. Он раздумывал о том, что каждый раз, приходя сюда, вспоминал себя маленького, свои мечты, грезы, сны. Думал о боге и своем острове, о путешествиях и, конечно же, о яблоках. Но потом с давящим чувством чего-то упущенного приходило полное осознание числа своего возраста. Да, уалкерхи уже было за сорок. Он давно перестал быть восторженным, безусым юнцом, который пренебрежительно именовал всех мужчин, носящих бороды, стариками, упустившими все в этой жизни и не имеющими возможность чего-либо открыть. А теперь он и сам носил усы и ту самую, короткую бородку, которая уже не обладала насыщенным шоколадным оттенком, как раньше. Вот только он понял, что мир бесконечен, и в нем столько всего интересного и таинственно, того, что хочется познать, попробовать, увидеть, что и всех лет не хватит. И еще он понимал, что, не смотря на свой вид, пройденные дороги, пережитые войны, он остался тем самым мальчишкой, который везде и всюду искал чудеса, а потому оказался совершенно один.       Невольно перед глазами мужчины возник образ женщины с жесткими волосами цвета спелой пшеницы. Ее серые глаза смотрели с глубокой тоской и смирением, а губы чуточку улыбались, но не из-за счастья, а потому, что она знала об итоге, и он свершился. Конечно, Онр ушел. Прыгнул в череду странствий и скитаний, отвергая все желания и возможности о создании семьи, рождении и воспитании детей, о теплом доме и шумных праздниках. Он знал, что не сможет так жить. В его сердце горел странный огонек, никогда не дававший ему покоя. Из-за него он вечно бежал куда-то, не боясь сражений, ран и лишений.       Она понимала это, потому мироходец не удивился, когда обернулся, уходя навсегда, и увидел, что она не смотрела ему вслед. Так и должно было быть. Наверняка, она уже давно нашла другого и счастливо жила, имея дом, о котором мечтала, детей и верного супруга, не грезящего о странных вещах. Их и сам уалкерхи порой совсем не понимал.       Лодка беспрепятственно скользила по зеркальной воде, которая из-за дымки тумана казалась чем-то другим, вроде шелка или странного сиропа. В прохладной близи от темного борта плеснулась толстогубая рыба и, испугавшись, юркнула обратно в толщи своего озера, ярко сверкнув блестящим плавником. Это привлекло внимание странника, и он почти сразу заметил, что чуть поодаль от него плывет пушистый и туго скрученный венок, в нем ловко оказалась закреплена белая свечка. Она уже сгорела больше, чем на половину, и грозилась подпалить яркие ленты оранжевого и алого цвета, если бы те не промокли от воды.       Маленький знак ясно говорил о том, что надежды Онорена все же не оправдались полностью, пусть лодка и была нетронута. Подобные венки тут бывали, их отпускали такие же путники, как и он, приходя навестить древнее святилище и вознести тихую трель песни Риньяму. Но свеча уже едва тлела, а потому те, кто опустил в холодную зыбь озера свернутые травы, уже успел уйти и скрыться в темных лесах, уводящих своими не всегда верными тропами к небольшим деревням под холмами или к главному тракту. Но раньше Онр видел уже выброшенные на берег венки, прогнившие и потемневшие. Свечи к этому времени уже сгорали, а их оплывы утопали. Поэтому легкое недоумение все же отразилось на мрачном, привыкшем к буйным ветрам лице.       Совсем скоро впереди показался беленый туманом силуэт каменного островка, на котором возвышалось лишь одно старое дерево, склонившее усталые и морщинистые ветви к самой воде. Пусть было еще лето, самый его край, но листья уже выглядели пожухлыми и желтоватыми. Они частью ссыпались вниз, устилая под собой мягким покровом камень и скатываясь в лениво набегающие волны. Тут же располагался шест, обмотанный разноцветными, но давно выгоревшими лентами и нитями с колокольчиками. Он служил для того, чтобы редкие паломники могли без опасения оставлять лодку, привязав к нему. Кто знает, может когда-то в прошлом люди сами пристроили здесь эту палку, украсили, выделили на сером фоне, чтобы ее было хорошо видно. И место на вершине имелось, под свечу. А может быть, так сотворил сам Риньям. Очень уж походило это на его дух и сочеталось с храмом.       Онорен не стал доплывать в лодке до самого каменистого берега, а спрыгнул в воду, когда та уже могла добраться только по колено – благо, высокие и плотные сапоги это позволяли. Сам подвел челнок к шесту, обмотал вокруг него веревку и скрепил тугим узлом, а затем достал свои сумки, перебросил через плечо. И, громыхнув случайно о камень мечом, прикрепленным к поясу, зашагал по узкой, вытоптанной в уступе тропке к неровным ступеням.       Храм Риньяма мало походил на религиозные сооружения других богов. Там они все были масштабными, огромными, искрящимися драгоценностями и бархатом, устремленными вверх многими этажами, башнями, шпилями, а здесь представлял собой всего лишь… дыру. Да, так это казалось на первый взгляд, но секрет был в том, что помещение на самом деле пряталось в толще камня, а не покрывало его своим телом. Среди скального островка начинались не сразу заметные в выступающих скальных породах ступени. Они тянулись достаточно долго, а затем упирались в такую же каменную стену, за которой плескались волны и переливался своей густотой туман. Но перед этой преградой ступени переходили в лестницу и спускались в темную глубь, в широкий проход, напоминающий разлом или трещину в горе.       Туда и держал свой путь уалкерхи.       Привычной и знакомой дорогой он преодолел небольшой отрезок до трещины и уверенно вошел в нее, озираясь и вдыхая полной грудью свежий, влажный воздух, остужающий горло. Пусть храм и был в какой-то мере пещерой, но не обладал запахом застоялой воды и плесени. Отчего-то тут пахло свежескошенной травой, земляникой и дымом летних костров. Так было в любое время суток и года. Сумрак разгонялся множеством свечей, которые торчали буквально всюду, растекались воском по камням, оплывали по стенам и скатывались в мелкие расщелины. Но и этот участок Онр миновал уверенно и стремительно, потому что он был лишь чем-то вроде приветствия. А вечно горящие огни все же давали страннику уверенность в том, что храм Риньяма вовсе не забыт им, а просто является таким сам по себе. Наверное, божеству так нравится. Широкая лестница, где, как принято говорить на островах, могли разъехаться и две повозки, вывела Онорена в довольно просторное помещение. Тут уже было темнее, зато на пещеру все походило еще меньше.       Многоярусное пространство, с подиумами, выступами, откуда-то торчавшими корнями деревьев, маленькими запрудами и бассейнами, где лениво и безмятежно колыхались желтые кувшинки, было пропитано особой и непередаваемой атмосферой. Ее вкус так и витал в воздухе, опьяняя и дурманя, заставляя успокаиваться и желать остаться тут подольше. Теперь можно было отдохнуть, присесть среди подушек, раскиданных на камне, подремать. Тут не могли привидеться кошмары и невзгоды. Тут было хорошо, уютно по-домашнему, но свежо и свободно, как под светлым небом, залитым солнцем.       Но странник отдыхать пока не хотел. Он прошел вглубь залы, где весьма странным образом постоянно собирались и накапливались кучи преподношений. Среди них одна груда выделялась особенно сильно, казавшаяся просто сборищем не хлама, но чего-то подобного. В нее были собраны разные узорчатые ткани, многим из которых могли позавидовать и смертные цари, золото, серебро, драгоценные камни, пучки и катушки разноцветных лент, и торчавшая из них бутылка с вином, а под ними игриво выглядывал каблук от женских, парчовых туфель. Все это дополнялось мехами, плащами, какими-то чашками, вазами, кубками, подсвечниками, столовыми приборами, бумагой и книгами, свитками, перьями, коробами, ларцами, перевязью роскошных мечей, стрел, луков, даже в самом низу выглядывало искусное весло, вырезанное из кости. Не забыло все это украситься жуткими, черными с яркими бликами от света штанами, которые Онр как-то видел в другом и совсем ему не понравившемся мире. Кажется, там эта материя именовалась латексом. Рядом же лежала рыболовная сеть, с вплетенными в нее, не иначе как от скуки и дурости, алмазами и ракушками. Жемчуг опасно раскатился поодаль, так что если наступить на него, то непременно упадешь. Выглядывали из-под фаты с уже давно засохшими цветами набедренная повязка с бубенцами и монетками и большой, серебряный гребень. Чуть в стороне раскинулась скатерть с разными яствами и напитками, среди которых мужчина заметил опустошенную вазочку, которую он как-то приносил с орехами и ягодами. Это почему-то очень порадовало воина.       Облегченно выдохнув, уалкерхи принялся извлекать из своей сумки новые дары. Ничего слишком пафосного и вычурного он не принес. Несколько отрезов теплой и мягкой ткани, катушку золоченых нитей, коробочку с яркими бусинами, что он увидел на ярмарке и подумал о ней, той самой, которую оставил навсегда. Немного сушеной рыбы, кусок хорошего сыра и найденную уже на пути сюда, в лесу брошь в виде свернувшейся в круг птички и еловой веточки. Вот и все, что странник в этот раз оставил своему творцу.       Скиталец почесал голову и задумчиво обвел все его окружающее мутноватым взглядом. Снова глубоко вздохнул и тихо заговорил скрипучим голосом: - Опять я здесь. Да, обещал, что позже приду, но в этот раз как-то не пошло. Мир вроде бы неплох был, да что-то не то там. Как-то тоскливо, мрачно и… сухо что ли. Поезда эти небесные еще. Вечная суета и тоска в глазах. Люди страшные там. Не в смысле красоты и облика, а их жизни. Они уставшие. В них не осталось места для любопытства и интереса. Им не хочется ничего, кроме куска пищи пожирнее, да подушки помягче. Даже сами себе не интересны. Прожигают годы впустую, обустраивая вокруг мирок, наполненный разными штуками, которые должны облегчать им существование, но на самом деле только еще больше вгоняют в вездесущую там тоску. Живые, а кажется, что они мертвые. Страшно это. Сложно объяснить. Но мне так домой захотелось, что хоть вой. Вернулся. Решил прийти сюда, подумать, помечтать, поговорить. Ты же не против? Не обидишься, что я мало принес? Было б больше, да как-то душа не легла к другим вещам. Все не то там было. Не то. Не те яблоки…       Он тоскливо опустился на одну из многих, застеленных в несколько слоев шкурами и тканями скамью и приуныл, будто вспоминая что-то и решая, надо ли это говорить или и так услышат. - Опять ее вспомнил… Как она там? Без меня?       Ответа Онорен, разумеется, не ждал. Так всегда было и так будет. Ничто не изменится, даже если кто-то другой будет приходить в этот храм, а не он. Может быть, даже то будет его сын, который растет, не зная и имени своего настоящего отца. Но так было лучше. Правильнее. Не хотел он и свое дитя обрекать на вечные скитания по мирам в полном одиночестве. - Я подумал, что…       Но мироходец вдруг резко подскочил на ноги, озираясь и прислушиваясь к странному звуку, исходящему из-за большой кучи. Звук этот был странным и непохожим ни на один, что он когда-либо тут слышал. И не сразу понял мужчина, что это было самое обычное чавканье. В воображении мгновенно представилась жуткая, наполненная кошмаром и мерзостью картина, где кровожадное создание, порожденное безумным разумом бога, пожирало тельце хрупкого и беззащитного паломника, пришедшего сюда помолиться. Вокруг плескалась еще теплая кровь, а чудище ело, грызло кости и довольно чавкало.       Проклятые россказни полоумных! Засели в голове, не вытащить теперь!       Онр резко выхватил меч из ножен и молниеносно кинулся перед, твердо зная, что лучше самому использовать момент неожиданности, чем гадать, что же там такое. Но стоило ему обогнуть хлам, замахнуться, как истошный вопль прокатился под каменными сводами, а воин отпрыгнул назад, ругаясь в полголоса. Крик еще длился, дополняясь грохотом разбитого глиняного кувшинчика, когда уалкерхи уже удивленно и недоумевающе выкрикнул: - Ринн?! Ты?!       Два немигающих, переливающихся из сиреневого в золотой глаза уставились на него так, что на миг показалось, будто они могут выпасть и с шумом раскатиться в стороны, однако, не прекращая видеть и бояться. Бледное от испуга лицо медленно покрывалось неровными красными пятнами, а жемчужные кудри волос от резкого движения завтракающего мужчины попали в лужу расплескавшегося молока. - Я… - Послышался дрожащий и тонкий от неожиданного страха голос. - Напугал меня! – Также громко и ошарашенно выговорил Онорен, все еще не веря, что страшные картины так и остались фантазией, а жуткий звук был банальным и смешным. – Ринн, ты чего молчал-то? Слышал же, что я тут был. Нет, притаился и сидит, чавкает, как вор какой-то. - Ну… я… это… я… - Меня чуть удар не хватил. Я думал, что какая-то тварь сюда пробралась и решила полакомиться преподношениями, а это оказался мой старый друг. Вот где-где, а тут тебя встретить, никак не ожидал. Я даже не знал, что тебе известна тропка до сюда. Напугал…       Ринн косо посмотрел на мироходца, который торопливо убирал меч в ножны и улыбался до ушей. Кажется, мужчина был рад видеть давнего знакомого, пусть и при столь необычных и забавных обстоятельствах. Потом взглянул на разбитый сосуд и испачканные волосы. Принялся их вытирать с негодованием и недовольством, бурча под нос: - Это тебя-то удар не хватил?! Это ты испугался?! Это же немыслимо! Я тут культурненько сижу, трапезничаю, никого не трогаю и никому не мешаю. Спокойненько и тихо! И тут врывается волосатый мужик со звериным воплем и мечом наперевес. Орет чего-то, кидается, как не пойми на что, а удар его хватает! – Он пихнул рукой осколки кувшина. – И это еще я виноват?! Необразованный, тупоголовый, старый дикарь! Никакой воспитанности! Я чуть было не умер тут от страха! Я же мог подавиться, в конце концов! Думать мозгами надо, а не мускулами! И толку от них вообще, если ума ни на одну самую мелкую монету?!       Онр громко захохотал, согнувшись и махнув рукой, а Ринн только обиженно на него посмотрел и продолжил сосредоточенно жевать свежий пирог с рыбой, дополняя его куском вяленого мяса. Когда странник насмеялся вдоволь, то покачал головой и вытер левый глаз тыльной стороной ладони. Настроение у него стало отличным. - Сам виноват. Зачем прятался? Я же мог и убить тебя. – Вдруг он замолчал, а затем спросил с подозрением. – А что ты тут делаешь? - Не видишь? Ем. – С раздражением ответил светловолосый. - Ешь? – Непонимающе и удивленно переспросил Онр, смотря пристально на продолжающего чавкать с наслаждением Ринна. Тот уже потянулся к булочкам с повидлом, но решил сначала запить пирог легким вином и потому начал откупоривать небольшую, глиняную бутылку. - Да. Что тут такого удивительно? Сижу и ем пирог с рыбой. Вкусный, между прочим. Сейчас вон ту булочку съем, а потом вон ту. Есть – это важный процесс, когда нужно не торопиться и тщательно прожевывать, чтобы организм смог усвоить все нужные вещества. Людям надо питаться, чтобы выжить. Ты как будто первый день родился!       Скиталец от такого заявления замолчал надолго, только продолжал наблюдать за тем, как Ринн со спокойным и уверенным видом поглощает преподношения для божества. Впрочем, тот вовсе не стеснялся и не стыдился своего действия, а делал все так, будто так оно и должно было быть. Когда первый шок несколько отпустил пораженного мужчину, тот снова заговорил: - Я знаю, что значит «питаться». Но ты ешь дары для бога в его же храме! Это святотатство! – Вспылил он, не понимая, чего больше в его душе - злости или удивления. – Что ты творишь? Это все принесли смертные дети для Риньяма, а ты с наглым видом тут все расхищаешь! - И что? - Как это и что?! – Мироходец даже опешил. – Ринн, ты ума лишился?! Это дары творцу!       Беловолосый уставился на Онорена снизу вверх так, будто тот не был знаменитым уалкерхи, а являлся каким-то непроходимым, малолетним глупцом и безмозглым пьяницей, который из-за выпивки забыл элементарные вещи, вроде того, зачем нужно дышать. Он даже устало вздохнул и закатил глаза, после чего отвернулся и продолжил размеренно есть. - Ринн?! Ты меня слушаешь?! - Попробуй тут не послушай. Ты орешь так, что у меня уши закладывает. – Пробормотал он, жуя. - Это жертва для бога! А ты ее ешь?!       Ринн обиженно фыркнул и махнул рукой, из-за чего из уже надкушенной булочки выдавилось повидло и капнуло на пол. Мужчина тут же попытался растереть его ногой по полу, размазывая до равномерного состояния. - Вот ты глупый, Онр! Он же бог! – Неправдоподобно и раздраженно зарычал, демонстрируя всем своим видом немалую скуку. – Вот скажи, зачем ему наши пироги? Он, что, будет из них замки строить или подождет, пока они высохнут и нанизает их на палки, на подобии наконечников для копий, и потом будет неверных ими бить в назидание? Он – Бог! Бог! Будет он наши пироги и орехи есть?! Делать ему как будто больше нечего. И вообще. Он бог, значит, должен заботиться о своих сотворенных детях, в том числе и обо мне. Ему жалко будет для меня пары булочек? Как будто ему от них прок будет. А мне будет. Я, может, из-за них не умру с голода. Вот скажи, разве ради такой цели он не пожертвует куском хлеба из своих запасов? - Это дары! - Больно они ему нужны. – Также обиженно ворчал Ринн. - Да не только в этом вопрос! Кто-то делал все это, старался, думал, что порадует свое божество, задобрит его, а ты пришел и все умял без всякого зазрения совести! – Взъярился Онр.       Недовольный собеседник вздохнул, покосился на свою булочку, что держал в руках, потом тяжело и с огорчением вздохнул. Разломил ее на две части, та, что оказалась больше, оставил себе, а вторую с невинным видом протянул мироходцу. - Ринн, я серьезно говорю! Это оскорбление! - Так и я серьезно. Неужели ты думаешь, что этот храм и еда могут как-то заинтересовать наше божество?       Онорен тяжело опустился рядом с другом на пол, взял предложенную ему булку. Повертел в руках и вновь покачал головой. Тем временем златоглазый продолжал есть. - Не знаю. Бред конечно, но так принято. Сколько мир наш существует, все так выражают свое почтение богам. Как-то… традиция. Боги, наверное, и сами уже привыкли к этому, поэтому твой завтрак тут опасен. – Откусил от своего угощения. – Но что-то в твоих словах есть. А с другой стороны, как иначе мы можем выразить любовь своему создателю? Не убивать же детей в его честь, как делают у Гартабора. - Наш бог Риньям, а не Гартабор. Вряд ли его устроят такие жертвы. За подобное он скорее нам всем в лоб даст и не один раз, а потом еще раз поймает и хорошенько отлупит. Притом за дело! - Это да-а. – Протянул уалкерхи и хохотнул. - Наш бог пошляк и развратник, ему вскрытые ножом детские шеи не интересны. Еще испортят озорной и похотливый настрой. Обидится же. Вот тогда будет таким умникам, ой! – В пылу разговора Ринн едва не укусил вместе с булочкой собственный палец, чем был крайне удивлен. - Но не толпу же невинных девушек ему приводить? – Изумился Онр. – Это как-то совсем ненормально! И те все равно не пойдут. - Так приводил же кто-то. – Хмыкнул парень. – Риньям никого не тронул, даже не вышел полюбоваться этой толпой. Девушки, кстати, по этому поводу очень обиделись, что совсем не вяжется с твоим предположением. Люди у нас изобретательнее творца, в этом плане. - Бедняжки. Не почтили их.       Друзья громко и с наслаждением посмеялись, а затем сереброволосый разлил в две чарки вино с таким уверенным и гордым видом, как будто только он знал и мог тут такое делать. Оба выпили. Затем Ринн вытащил свою новую сумку белого цвета, сшитую из толстого, прочного полотна с едва заметной вышивкой в виде листьев и завитков. Порылся в ней, доставая небольшой кулек из бумаги с кусочками твердого, темного шоколада. Предложил угоститься Онорену. Тот не отказался, но с подозрением покосился на сумку. - Знаешь, Ринн, у меня возникло смутное чувство. Некоторое время назад я приносил сюда лоскут ткани уж больно похожей на ту, из которой у тебя сумка сшита. Я ни на что не намекаю, просто такая странность. Как-то… неожиданно. И подозрительно. Ты тоже недавно ходил в земли Яно? Там продавали такую. Или… - Мужчина выдержал многозначительную паузу. – Ринн? - Тебе кажется. – Быстро отрезал тот и нахмурился, словно положить кулек обратно в сумку было важнее, чем разговаривать сейчас с уалкерхи. Впрочем, ответ мужчины был понятен, потому что после вопроса и догадки Онра златоглазый так на друга ни разу и не взглянул. Наверное, застыдился и застеснялся. – И вообще, какое твое дело? Сумка и сумка. Моя старая порвалась совсем. Я из-за нее потерял книжку со своим гербарием. Ты что сюда пришел, чтобы меня отчитывать, как юнца десятилетнего? - Ринн, это же дар богу… - Начал было Онорен. - Дар богу, дар богу! У тебя язык заело что ли? Да, взял! И что с того?! Мне надо было! - Странный ты, Ринн. – Задумчиво, почти философски протянул странник, смотря прямо на собеседника. У того уши горели ярко-малиновым цветом. – Я тебя столько лет знаю, но не перестаю удивляться при каждой встрече. Ты чудной какой-то. Невидаль просто. У человека никогда не возьмешь, наоборот, порадуешься, что у кого-то что-то есть, а как прийти к алтарю своего божества и стянуть чего-то, так это ты запросто. - Подумаешь, один раз! Мне очень надо было! - Да не один. Я и раньше замечал. Не говорил просто. Думал, может совпадение или еще что. Всякое же бывает, но теперь у меня не осталось никаких сомнений. Давно ты тут промышляешь и в больших количествах. Я свидетель! - Ну и что теперь? – Обиженно фыркнул светловолосый и скрестил руки на груди, предварительно перебросив лямку сумки через плечо. - Пороть меня будешь? Сдашь стражам Риньяма, а те меня привяжут к позорному столбу? Или в дар ему отдадут? А что, я лицом вышел, что женщины, что мужчины толпами увиваются, может, и божеству приглянусь. Снизойдет до меня, а? Как думаешь? - Ринн… - Хмуро прошептал Онр. - А что? Не так что-то? - Да нет. Просто удивляюсь я тебе. Был бы Риньям зол, так давно бы наказал тебя. Другие же его братья не медлят с этим. Поэтому, ты, наверное, прав. Бог он и есть бог. Не жалко ему для тебя ни пищи, ни вещей. Ты же у нас особенный. - Почему это? Ты меня сейчас больным назвал, да? – Ринн уже приготовился было выпалить громкую и едкую тираду, но оставил за путешественником шанс оправдаться и не падать в глазах друга так низко. - Нет. Ты… ты чистый, открытый и искренний. Даже то, что ты украл из храма пирог и ткань является тоже невинным каким-то. Ты сделал это, не спрашивая, но зная, что не делаешь ничего плохого. Ты был уверен, что Риньям не осудит тебя за шалость. Ты как ребенок. Наивный и доверчивый. А еще бедный и одинокий. Наш создатель, конечно, знает, что больше тебе поесть негде… Наверное.       Ринн сощурился и отвернулся от Онорена, всем своим видом показывая отчаянно глубокую и трудноизлечимую обиду. Разумеется, в его поведении было больше игры и преувеличения, но все же слова друга его задели, потому прощать вот так легко он никого не собирался. Хотя на мужчину искоса поглядывал, будто ожидая от него какого-то шага. Очень важного и сложного, но который бы изменил многое. - Не обижайся, я не хочу оскорбить. Просто ты настоящий, а сейчас это смотрится невозможным и диким. Все чего-то хитрят и живут деньгами, будто больше вокруг ничего и нет. Это странно и обидно. Такие, как ты, становятся в глазах общества в лучшем случае чудаками. Никто не чувствует романтику и не видит в ней надобности, потому наш мир все сереет и сереет. - И только яблоки Риньяма остаются такими же сладкими и медовыми. – Договорили хором.       Оба помолчали некоторое время, смотря невидящим взглядом куда-то в сумрачную глубь залы причудливого и небольшого храма. Говорить было нечего, они и без слов все поняли и уже помирились. Только Ринн зябко вздрогнул и тяжело вздохнул. - Да… Страшно уже на другие инлаасула ходить. Такая тоска берет, что душит. – Подтвердил златоглазый и почесал макушку. – Вот и сижу тут. Думаю. - Опять сбежал? – Проницательно осведомился уалкерхи. - Ага… - Понимаю. - Все не то. Не могу я так. Как только это осознание сваливается на меня даже намеком тяжести, я свою сумку хватаю и бегу без оглядки, стирая ноги до крови. Не могу и все! - А тут прячешься что ли? - Вроде того. Я пока побоялся в свой домик в лесу возвращаться. О нем только ты и еще парочка людей знает, да и все. Но меня, наверняка, искали. А раскрывать место своего жительства не хочется. Это же начнется тогда. Никакого покоя, а оно мне не надо? Вот и решил тут пересидеть. – Он помедлил. – Вроде как тихо, вероятность, что кто-то придет, мала. Те, что венки с берега запускают, не считается. Поэтому безопасно. Храм не пользуется известностью. Только ты и еще некоторые, одни и те же, ходят и все. - Храмы Риньяма вообще мало кто посещает. – С грустью в голосе заключил Онорен. - Да. Глупые. - Именно! Им же подавай роскошь, страх, завороженность. А тут не так. Тут по-другому, словно дома. Все живое, все дышит. Пустой блеск золота ничего не даст. Да и слабым его посчитают. Недостойным своего звания божества. - Обидно. Хотя какое еще отношение к богу разврата можно ожидать… От него только и ждут, что жутких, масштабных оргий, всяких таких дел. Толпы детей-полукровок. Еще чего… - Не верю я в это. – Грубо прорычал скиталец.