Ас'стше. Книга Золотая

***

      В это время года на всех островах Арнамарарна разливается необыкновенное веселье и суета. Будто бы некий праздник приходит, окрашиваясь в первую очередь проводимыми всюду и повсеместно ярмарками. Но среди всех маленьких и скромных главенствует лишь одна, избирая каждый раз новый остров для масштабного и яркого действа, которое вовсе не завершается на богато украшенных прилавках. Торговцы и их товары – это лишь небольшая часть целого отрезка времени и жизни, когда лето утихает, а за ним приходит осень и зима. Конечно, не на всех инлаасулах ощущается столь восторженная празднеством атмосфера. В угоду своим создателям некоторые всегда находятся в состоянии жары и зноя, другие скрываются во льдах, а третьи смиряются с постоянной цикличностью времен года. Очень многие в таком кругообороте находят нечто привлекательное, но дом есть дом. И его законы, и устройства всегда остаются самыми лучшими. Но это не запрещает с легкой завистью поглядывать на соседей, особенно, когда там цветет праздник.       Остров Риньяма относился к третьей группе. Пусть он и считался одним из холодных, северных мест Арнамарарна, где даже летом иногда можно было среди холодных капель дождя обнаружить мелкие песчинки снега, все же он оставался ярким примером смены года. И после лета, в канун чарующих тайн и воплощенных чудес, наступали недели желтых листьев и следом – метелей. Здесь снег любили и не видели в нем ничего неприятного, только подлинную красоту блеска и игристости. Неужели в мире может что-то другое сиять также искренне и первозданно, как первый снег на темных камнях? Он же всего лишь вестник отдыха и магии обыденного счастья, блеск воплощенной сказки. Наверное, многие бы хотели поспорить с таким утверждением. Якобы все достойные и великие творцы Арнамарарна воздвигали храмы и общались со своими смертными детьми через посредников, приближенных, жрецов, а Риньям, пусть и не он один, поддерживал давно устаревшую традицию и говорил целым миром, его состоянием, а не словами.       О сей правде узнавали в самом раннем детстве, когда сердце и душа еще не успевали отмереть, и продолжали верить после, не ища людей, исторгающих «истину». Это было какой-то неотъемлемой чертой жизни любого человека холодного острова. Очень романтичной, теплой и вдохновляющей. Так зародилось, что божество могли узреть не все, пусть оно и было совсем рядом, может быть, даже смотрело тебе в глаза, но ты не видел. На то его воля и желание. Приходя к алтарям, никто же не встречал воплощенного Риньяма. Просто оставляли свои подношение, дары, говорили что-то, о чем-то просили или просто благодарили за то, что уже есть. Так нужно, пусть далеко и не все выполняли столь скромное поклонение божеству, так было с первого дня и по новую ярмарку. К светлому творцу не относились с должным почтением и строгостью, да и он сам не требовал этого, думал, что оно будет лишним здесь. Тем более не всегда удобно покидать город и идти к далеким храмам, которые не так легко найти. Это только странники и уалкерхи посещали их из-за суеверий или порыва души. Такова их жизнь и судьба, а простые люди жили и живут просто. В своих домах, в повседневной рутине, в чем-то зыбком, но уютном. Может быть, наличие и здравие их Высокого Создателя нисколько не волнует и не заботит ветряные смертные души. Так получилось, и это не оскорбление и не презрение. В таком положении скрыто нечто большее и значимое, искорка свободы и близости, так свойственная Риньяму.       Но в недели после окончания лета по рвению собственной души можно попытать счастья и увидеть чудо. Чудо – это само божество. Говорят, что его и правда кто-то видел. Выдумка ли, правда ли? Но из уст в уста передаются речи и надежда, что в это время его можно встретить всюду, даже на другом острове, не поблизости от алтаря или святилища. Так рассказывается в старой и ветхой легенде: «в миг, когда мир получает заслуженный после трудов и испытаний отдых, творцы выходят любоваться своим детищем». Банальное любопытство и созерцание, но если зажечь огонь, суметь докричаться до уставшего и изнуренного заботой создания, то оно откликнется. Тогда можно будет что-то спросить, задать самый волнующий вопрос или… высказать обиду. Последнее обычно в легенде не упоминается, но в прошлом ходили слухи, что кто-то осмеливался и выговаривал все. О последствиях, разумеется, умалчивалось, хотя гнев приписывали почему-то всем, кроме Риньяма.       Но время неудержимо проносится мимо, ухватывая и унося с собой многие и многие века. Традиция забылась творцами, но вера во что-то невозможное и желание приобщиться к чему-то уникальному и мистическому осталась среди смертных. Потому и зажигаются среди лесов маленькие фонари, потому скользят в сплетенных из трав чашах тонкие свечи, потому ярмарка незаметно, но уверено к вечерам перерождается в странное, чарующее празднество.       В теплый вечер, когда солнце уже упрямо тянуло свои лучи к горизонту, атмосфера и настроение в городе превращалась в завораживающее таинство. В тенях начинали загораться лампы, богатые лавки и шатры в спешки закрывались и сворачивали свои вывески, надежно укрывая оставшийся товар, чтобы продать его следующим утром, а может быть, уже все оставить и вернуться домой. Далеко не все хотели отдаваться грезам и мечтаниям на инлаасуле Риньма. Побаивались и посмеивались, торопились на свои корабли, чтобы укрыться от приближающейся ночи. Но местные и некоторые из прибывших все-таки не робели и двигались небольшими группками к реке. Еще заранее там было все приготовлено к большому и шумному тождеству.       Широкая, казавшаяся ленивой и неподвижной гладь воды пестрела отраженным светом от фонарей, костров, свечей, различных искр и отсветов, но незаметно перемещала свои темные тонны в заданном направлении. У самого берега волны, окрашиваясь белесой пеной, наплывали на каменные валуны, где с небрежностью подхватывали плетеные чаши с тонкими, будто иглы, свечами и уносили их с собой. Все это пестрело и переливалось, словно некая стеклянная игрушка с множеством граней, внутри которой горел маленький, алый огонек.       Сказка, иначе не назвать. Детская феерия и наивные грезы. Арнамарарн и задумывался таким, и был воплощенной мечтой некоторое время, ровно до того момента, когда творцы не познали сладость человечности. В тот миг иллюзорность наваждения и приторный туман безмятежности обреченно и безвозвратно опали вниз, как полупрозрачная шелковая ткань с обнаженного тела. Осталась основа, скелет, но и он все же ухитрился навечно запечатлеть в себе то первозданное время, когда не было ничего, кроме подлинного счастья. Наверное, Риньям и создал своих уалкерхи для того, чтобы малое число, жалкая горстка людей, которых можно пересчитать по пальцам, имели возможность выбраться в иные миры, посмотреть, как все и вся устроено там. Но лишь увидеть, а потом вернуться и полной душой ощутить всю благость родного дома. Эта незначительная, но все же ощутимая гарантия сохранения исконного настроения Арнамарарна.       И все же хорошо, что в дни празднеств этот настрой несколько увеличивался.       Над водой звенела песня. Она почти не дополнялась музыкой, лишь переливчатые голоса сияли мощью и красотой, разливавшейся в ночной мгле. Они дополняли собой декорации мира, заставляли их оживать, расцветать с новой силой, будто раскрывая и наполняя яркостью все цвета, ароматы и явления. И сам огонь в кострах загорался неистовее, взметал рыжие щупальца к небесам, орошал искрами и делал песок вокруг нежного оттенка карамели. На легком ветру колыхались прозрачные вуали, одежды присутствующих казались разнообразными пятнами золота и меди, а лица неизменно украшались улыбками. Но Ринн, тайком пробирающийся по кромке света и темноты, не замечал столь любимой картины. И губы его были сжаты в тонкую, мрачную полоску.       Он расстался с мироходцем еще на последней улочке города, почему-то общество старого друга стало ужасно невыносимым в тот миг. Нет, крылатый вовсе не возненавидел мужчину, просто вдруг оказалось ужасно сложно скрывать свою сущность в столь тревожное время. И все естество Риньяма рвалось за пределы острова, туда, где воды рек обращались буйством потока и основы Арнамарарна. Там можно было надеяться на встречу с кем-то из братьев. Конечно, и это оставалось маловероятным, но все же в празднество можно было немного помечтать. От такой мысли становилось легче, пусть совсем чуть-чуть.       Светловолосый из последних сил сдерживался и мчался вперед на дрожащих ногах. Все самообладание покидало его, отдавая и без того истерзанную душу на расправу панике. Но страшнее всего было то, что никакого движения и оживления среди других божеств он не ощущал. Неужели лишь один он заметил неладное? Не могут же все остальные быть настолько слепы, что не обнаружили вторжение неизвестного?       Обогнув широкий, песчаный берег, где шумно и беззаботно веселились смертные, пели песни, танцевали, где очень вязко застыл в воздухе терпкий запах вина, он выбрался к небольшим скалам, среди которых тонкой лентой вилась тропка. Она уводила небрежной линей дальше по берегу реки, к местам, где праздник был истинным. Там также мерцали огромные костры, всюду горели свечи и разноцветные фонарики, а цветные ленты свисали целыми гребнями и полотнами, но уже было тише, и полностью отсутствовал запах алкоголя. Только сухие травы, цветы, немного сладких благовоний и неискореняемый аромат местных яблок. Песни же тянулись приглушенно, монотонно и завораживающе. В них не было удалости и пошлости, лишь древние, дребезжащие исконностью слова, что устремлялись к всепрощающему божеству. Людей было намного меньше, почему-то ходили слухи, что все, кто собирался здесь под небом завершающегося лета без сомнений был из ряда сумасшедших, устраивающих непотребства и разврат. Говорили, что тут приносили человеческие жертвы ненасытному Риньяму. Смешно.       Спускаясь со скал, Ринн неудачно оступился и выскочил прямо в свет кострищ, чего он никак не планировал, но вызвал лишь заливистый смех девушки лет пятнадцати, что держала в руках целую охапку цветов. Она улыбнулась ему и снова рассмеялась. - Так спешил, что едва не упал? Не волнуйся, тут еще все только готовится.       И она развернулась, унося с собой цветы, которые в свете огня выглядели янтарными с мелкими вкраплениями сапфирового. Длинные волосы развевались за ее спиной крупными локонами, дополненными тонкими оранжевыми ленточками. Белые одежды девушки, что на самом деле были лишь двумя кусками материи, причудливо обернутыми вокруг груди и бедер, напоминали расплавленное золото, прилипшее к бархатной коже. Они мало скрывали тело, да и были полупрозрачными, что неизбежно любого незнающего и пришедшего с другого острова навели бы на недостойные мысли. Мало кто мог додуматься до того, что тело – это тоже своего рода одежда. И она уже скрывает все, что нужно. Но нет, в прошлом все приличие стало измеряться мерками смертных. Возможно, так и должно было случиться, но по какой-же причине тело стало дороже души?       Среди костров, по редким тлеющим углям в плавном движении двигались люди. Они пели, держа в руках по тонкой, зажженной лучине. Их глаза горели, а за спиной будто разворачивались крылья. Или, быть может, это всего лишь отсветы от огня? В близком от берега лесу мерцали точками фонарики и свечи – кто-то уже кричал и звал Риньяма, но скорее всего с полной надеждой сердцем загадывал желание.       Ринн невольно вспомнил, как он играл здесь, возникая в огне в виде светящейся фигуры, как обращался к своим смертным детям, как говорил с ними обо всем! Просто и легко! Без всяких навязанных и лишних правил. Они смеялись и были счастливы, потом танцевали, купались, снова смеялись в беседах, он помогал им выплавлять в огне самоцветы, что потом становились семейными оберегами. До самого утра длились минуты восторженной жизни, а потом, в лучах восходящего солнца он раскрывал свои огромные четыре крыла и взмывал в светлеющее небо… Как много прошло времени, уже нет тех человеческих родов, что из поколения в поколение передавали рассказы о встрече с Риньямом на празднике завершающегося лета…       Риньям отшатнулся от всего буйства звуков и красок потерянного, но продолжающего умирать прошлого. Он едва не закричал, прижимаясь спиной к холодным камням и хватаясь за голову. По его щекам текли слезы, а где-то в горле застрял острый комок игл, силы вмиг улетучились из дрожащего тела. И он бы упал, если бы обезумивший от боли и тоски взгляд не наткнулся на сгущающуюся темноту.       Фонарики в лесу почти не светились…       Люди ничего не замечали. Они веселились от подражания древним традициям, смеялись и наслаждались моментом. Никто из них не увидел, как светловолосый парень бежал по влажному песку, разбрызгивая босыми ступнями набегающую воду. Бежал в запретную сторону, куда не осталось ни одной памятной дороги.       Уже никто не посещал мосты, уводящие по воде в пучину потоков Арнамарарна. Наверное, никто и не помнил об их существовании, а если и кто-то знал, то боялся приближаться – вдруг под их первым шагом старая конструкция развалится, а воды реки утянут в бездонную глубь. Оттуда не выбраться, погибнешь без следа и памяти, будешь измолот жерновами основ родного острова. Но мосты стояли. Одинокие, ветхие и медленно разваливающиеся на щепки и клочья нитей. Пути к ним давно заросли непроходимыми травами и ветвистыми кустами, увенчанными множеством шипов и колючек. А берег превратился в обрыв, по водной границе которого не ходят даже лодки.       Только Ринн не замечал всего этого, прекрасно видя в ночном сумраке то, что было потеряно. Он, стоило лишь приблизиться к обрыву, спрыгнул с него, ловя крыльями леденящие потоки воздуха. А там уже было недалеко. Внизу, в наплывающем молочном густотом тумане черными точками просматривались оставшиеся крепления и перекладины мостов. Они тянулись неаккуратно и рвано, демонстративно выставляя напоказ дыры и провалы, пенящиеся под собой водовороты и глуби. Кое-где еще сохранились темные, прогнившие канаты, даже торчал один шест с опавшими с него лентами. Один мост был полностью поглощен рекой, но не сломан. Его остов темнел под пленкой воды, покрываясь зеленым налетом и водорослями.       Но каким же счастьем было заметить среди разрухи одну уцелевшую чашу с огнем. Он пылал в ней, подчиняясь давней, ласковой воле. Разгонял мрак и окрашивал воду алым цветом. Как жаль, что та была уже очень близко. К следующему году и эту искру поглотят нещадные перемены. Скользнув стрелой мимо, Риньям устремился к единственной оставшейся нетронутой временем беседке. Когда-то она венчала один из мостов и находилась дальше всех, паря в самой стихии Арнамарарна. Сейчас же, поддерживаемая лишь желанием божества, она потеряла свой блеск и позолоту, стала клеткой из деревянных балок, но все же целой и надежной. И плыла у границы воды и божественных потоков.       Его ждали.       Сгорбленный силуэт мужчины в серых, легких одеждах был заметен издалека, но не все бы узнали в нем не безмерно сильного, но все-таки уважаемого и почитаемого божества по имени Пур. Бог утесов.       Ринн ловко и красиво спланировал к беседке и убрал крылья лишь в метре от нее. Изящно опустился на скрипнувшие доски и замер. Начать разговор он боялся. Хотелось высказать все и сразу, но учитывая его положение и отношения всех к нему самому, такое делать не стоило. Мало ли как мог отреагировать даже и Пур. - Я не думал, что кто-то придет. – Мрачно и тихо проговорил Риньям, смотря на фигуру другого божества так, будто тот мог исчезнуть в любой миг. И главное, тот действительно способен так поступить. – Меня все тщательнее стараются не замечать.       Пур хмыкнул, выпрямился, расправляя плечи и вытягивая шею. Он все еще не смотрел на Ринна, предпочитая разглядывать вечно переменчивую глубину разноцветья Арнамарарна. Его одежды того серого цвета, что граничит с искрящимся серебром отражали в себе синеву, но пестрели едва заметными белыми узорами. Затейливые орнаменты и вышивки светлыми линиями сворачивались в нечто, напоминающее ветер и пургу. При таком украшении обнаженные руки казались чем-то противоестественным, а тяжелые и большие браслеты на предплечьях и запястьях непроизвольно вызывали мысли о том, как такая тяжесть прилипнет к коже на морозе. Темные с проседью волосы спутанными комьями лежали на шее и плечах, дополняясь редкими прядями выжженного русого, будто фразами об ушедшей истории. Босые ноги божество поджало под себя, прикрыв длинным и широким подолом юбки.       Все было, словно как прежде. - Ты и сам не хочешь, чтобы тебя видели. – Пур наконец-то соизволил обернуться. Пару секунд мрачно смотрел на Риньяма, затем вздохнул, покачал головой. – Ты ужасно выглядишь. - А ты все также.       Крылатый присел рядом, обхватив колени руками. Ему было не по себе, и даже пришлось использовать это не очень величественное и достойное божества движение, чтобы унять дрожь в теле. Но на то он и Риньям, чтобы ломать все представления и убеждения. Искренность для него важнее всего и вся. Пусть она и жестока. - Что за настроение? У тебя праздник. Люди собрались на твоем острове. Напомни, сколько лет такого не случалось? И где же твоя радость? Горят костры и льются песни, а ты в таком мерзком одеянии. Как ты предстанешь пред своими детьми? Засмеют. Где твои белые одежды? Где украшения и блеск? Я совсем не узнаю тебя. Ты погас, как зимнее пламя в лесу. Это огорчает. - Зачем мне являться к ним? Меня все равно не ждут. Я им не нужен. Это все смешно и горько. Они подражают, пытаются копировать, только все это не очень хорошая актерская игра. - А что ты ожидал? Благодарности? – Пур усмехнулся, но дальше заговорил совершенно без злобы. – Риньям, ты наивен. Совсем дитя! Маленькое, доброе и неразумное. Ты так веришь во всех и все, ждешь в ответ такого же блага, какое даешь всем безвозмездно и просто так. Но большинство из одариваемых тобой не заслуживают столь высокого снисхождения и милости. Ты балуешь, развращая. Никто и никогда не увидит в тебе добра и красоты. Запомни это! Каким бы понимающим и любящим ты не был, никто это не оценит! Ни-ког-да! Будет лишь подозрение, презрение, ненависть и смех. И не мне тебе об этом рассказывать. - Я – божество, а не властитель. Я не царь и император. Я – Риньям. Я добр, я защищаю и оберегаю. Я даю мирную и сладкую жизнь. Чистую, без злобы и вражды. – Парировал Ринн, но потом добавил совсем тихим шепотом. – Но я совсем здесь не нужен… Они же испугаются, если я явлюсь к ним! Я пробовал! Ха! Столько криков и ужаса в глазах! Они думали, что я пришел покуситься на них! Они раздевались предо мной! Раздевали своих детей! Но я…я не… - Я знаю, брат мой. – Пур осторожно положил ладонь на плечо брату, пытаясь его успокоить. Но это было безнадежно. – Знаю, как и все остальные. Но братья и сестры просто боятся признать, что есть иной путь. Им страшно потерять все, чего они добились, кем они стали. Наверное, они и забыли, что они боги. Так легче и даже интереснее. Не во всем, конечно, но да… И согласись, что не все твои решения и поступки к достижению цели оправданы. Поведение твоих людей ярко говорит об этом. - Не надо! – Ринн смахнул ладонь со своего плеча и отвернулся. На его щеках проявился легкий румянец, а глаза заискрились. – Я помню это. И это мой выбор. Неужели я должен был молча смотреть на всю ту войну, что поглотила почти все инлаасула?! Смотреть и ждать, когда реки окрасятся кровью? Когда трупы застелют ковром все?! Я потратил много сил, но ничего не помогало. И тебе я все рассказывал. Только правильность своего решения я все равно вижу. Они выжили и вернулись домой. Все! - Но никогда не забыли той ночи, когда стали будто куклами. Они видели, как убивали их двойников, они узнавали в них себя. Каждый! И все узрели это, ждали боли и конца, но его не было. А наземь падали тела одного. Израненные, изуродованные, разорванные в клочья мечами и клинками. Ты умирал за каждого из них. Ты хотел блага, но повредил их души. Скажи мне, сколько поколений кануло в никуда, чтобы забыть это? - О, да, Пур. – С тяжким вздохом проговорил Риньям. – Мертвые они были бы лучше. И близким тоже бы было лучше, а так… О, да! Я виноват. Покусился на их разум, затуманил его, сохраняя жизни. И умирал за них. Ответь мне, зачем вы, братья и сестра мои, показали им совершенно другую картину? Зачем показали ужас разврата?! Неужели похоть лучше заботы? Да, они видели, как вместо них убивали их бога. Я показал им свою любовь и спас их. А вы? Армии разошлись по островам с ложными мыслями о том, что целая ночь была проведена в пошлости и страсти порока? За что вы так? Зачем вы сделали из меня, бога искренности, бога разврата? За что? - И все же ты – божество. Ты должен выглядеть согласно своему естеству. Пусть ты не собираешься являться к смертным, откликаясь на их зов. Ты – Риньям. Соответствуй имени. Что это? Неаккуратно зашитый рукав? У тебя нет сил для облачения? – В голосе Пура проявилось настоящее непонимание и удивление, которое лишь усиливалось с каждой новой отмеченной деталью. Или же это была мастерская игра, чтобы уйти от ответа. - Колючка прилипла… И не одна. Риньям, что ты делаешь?! - Живу.       Пур с негодованием и огорчением взмахнул руками и закатил глаза. С его губ сорвался обреченный выдох, но затем божество все же замерло, снова втягивая шею. Ринн же с еще большей демонстративностью отвернулся, подпер голову рукой. Он ждал момента, когда брат наговорится и вдоволь насладится собственными нравоучениями. Потом уже можно будет говорить о своем. Но все же оставалось непонятно то, как один из творцов Арнамарарна оставался таким спокойным. Это можно было объяснить только тем, что Пур действительно ничего не ощущал. Он не заметил угрозы, не почувствовал пряного вкуса паники. - Живешь… - Протянул мужчина. – Как ты любишь использовать оправдания смертных. Ты не человек. Ты божество и творец замечательного острова. Я бы даже сказал, что твой инлаасула один из лучших в нашем мире. И кроме этого сделал очень многое. Те же уалкерхи. Пусть другие братья приписывают себе этот подвиг, но мы с тобой знаем истину. - Она никому не нужна. - Не правда. – Пепельные глаза пристально взглянули на Риньяма, от чего тот даже обернулся и заметно вздрогнул. – Она нужна богу искренности. - Его уже не осталось. Есть лишь бог секса. - Если бы было так, то я бы сейчас не был здесь и не вел с тобой этот диалог, Риньям.       Крылатый вздохнул и сдался. Он весь сжался в комок, закутываясь в свои длинные, мерцающие волосы, выждал для большей гордости пару секунд. А затем резко подскочил на ноги.       Его тело словно немного вытянулось и утончилось, кожа приобрела жемчужный оттенок и сияла, будто свеча с белым пламенем. Волосы ярко переливались и струились перламутром почти до самых щиколоток. Привычная для Ринна одежда, поношенная и несколько выцветшая, сменилась на длинные, полупрозрачные одеяния. Теперь на нем было платье до пола, и если бы не обилие различных, затейливых и причудливых украшений: браслетов, подвесок, медальонов, поясов и фибул с пучками лент, то обнаженное под вуалью тело было бы видно всем. На запястьях и лодыжках тихо позвякивали множественные перевязи с колокольчиками, а на пушистых ресницах завораживающе искрился и поблескивал иней. Две пары огромных крыльев лучащимся светом раскрылись за спиной, но их размеры не потревожили ветхие прутья беседки. Они невесомо и легко прошли сквозь материю, не повредив ее.       Риньям развел руки в стороны и слегка поклонился. - Теперь бог Пур доволен представшей пред ним усладой для глаз? Или чего-то не хватает? - К чему столько злости, о, брат мой? Ты светел и свят, но почему-то стыдишься своего воплощения. Это тревожит меня. - Мне не нравится строить из себя актера, как поступают другие братья и сестры. Тем более, меня заставляют играть не свою роль. Мы не люди и не правители, чтобы показывать какие-то определенные роли. Мы можем больше, как сами, так и наши дети. Но все то, что я вижу, является какой-то бессмыслицей. Это пустое. – Крылатый несколько помедлил, но затем грозно добавил. – И сейчас мой вид должен нас тревожить в последнюю очередь. - О чем ты? – Непонимающе скривился Пур, опираясь спиной на толстую балку. Он нахмурился и скрестил на груди руки, но Риньям упрямо молчал, прожигая взглядом брата. И тот вскоре сам ответил на свой же вопрос. – Я слышал в ночи странный гул, Риньям. Он был очень тих, но навязчив. Пробирал до самых потаенных мест сердца. - Тих?! – Изумился беловолосый. – Ты смеешься надо мной? Он едва ли не оглушил меня! - Да? Что ж, значит, я не ошибся. Этот звук действительно шел с твоего острова. Этого я и боялся. - Поэтому ты сегодня пришел? – Ринн настолько был поражен этим фактом, что едва сдержал в себе порыв, чтобы не взмыть тут же в небо и не скрыться в ночной темноте. На душе стало очень тоскливо и горько. – Только проверить, жив ли сумасшедший Риньям или уже можно растащить по кусочкам его инлаасула, поживиться свеженьким и забыть?! - Прекрати, Риньям! – Пур также вскочил на ноги. – Кто, как ни я еще будет беспокоиться о тебе? Да, я слышал этот странный звук. И я подумал, что то было от какого-либо твоего действия. Кто знает. Возможно, и ты решил воздвигнуть себе храмы… - И этот рокот так сильно напоминал грохот от взращивания дворцов?! - Да, ты прав. – Божество кивнуло головой, но едва заметно, не нарушая своего величественного образа. – Может быть, я просто не хочу признавать реальность произошедшего. Я чувствую, что ранее такого не было. И это несколько пугает. Возможно, идея со странствиями показала нам и другую сторону своего существования. Мы с тобой предполагали, что рано или поздно и к нам может прийти кто-то извне. И нет никаких гарантий, что этот некто будет добр и справедлив. Все-таки наш мир хорош и красив, но очень слаб. Мы живем по правилам своей же сказки, но знаем и то, что там, за чертой есть совершенно иное. Утонув в сахарной патоке детства, мы ослабли сами. Кто же восстанет против силы, пришедшей из-за Черты? - Какой же должна быть эта сила, что мы, творцы Арнамарарна, заметили ее лишь при ярком проявлении уже в нашем мире? – Спросил Риньям хрипло и надрывно.       Оба замолчали. Их взгляды одновременно устремились вдаль, в самую глубь переливов и буйств основы Арнамарарна, где цвета и воды были единым, постоянно перемежающимся и перемалывающимся, чтобы затем снова вернуться и стать незаметными, но важными частичками плоти создания двадцати семи божеств. Эти течения казались всегда одинаковыми, яркими и пестрыми, но словно бы застывшими в своем вечном движении. Они гипнотизировали и успокаивали, убаюкивали израненные души, одаривая нектаром безвременного покоя. Но в тот миг два брата едва ли не обожглись этой яркостью. И настолько были поражены, что по-детски попытались отвергнуть все, чему сами же были свидетелями. Слабые боги, они не смогли различить во времени момент прихода инородного создания, жуткой мощи, что подействовала на их творение, оставив создателей в дурманящей неге всевластия. А теперь им казалось, что сами цвета Арнамарарна приобрели другую тональность. Они вдруг стали насыщеннее, но эта степень была видна лишь благодаря невидимым вкраплениям. Риньям чувствовал их, не видя, не замечая, но словно кожей ощущая, как безжалостный яд резал материю, вливался в кровь, отравляя. Убивал медленно и со вкусом, но эта неторопливость оказывалась настолько молниеносной, что творец инлаасула едва ли мог сдержать ее хотя бы на пару секунд. - Риньям. – Позвал Пур, а голос его прозвучал так, словно доносился из могилы. – Я только сейчас, когда ты, меня как домашнего зверька, схватил и ткнул носом в истину, обратил внимание на то, что творится вокруг. - И ты еще хотел смеяться надо мной…       Но Пур его не услышал. Он взирал на едва различимое вмешательство, которое уже намертво въелось во все и продолжало плавить, не перековывая во что-то, а просто разрушая без последующей возможности на восстановление. И даже это разрушение было другим. Оно, как токсин, накапливалось в каждой мелкой капле, ожидая определенного мига, чтобы вырваться ударом и взрывной, смертоносной волной. Но ужаснее было то, что за всем этим действом не чувствовалось чьего-то разума. - Я скажу остальным, брат. Прямо сейчас я отправлюсь к Онаматарату. Будет известно, может быть, мы успеем… - Они не поверят. – Прошептал Ринн. – Также, как и ты. И сам же пришел посмотреть, не натворил ли я чего-то ненужного. Не спасать пришел и помогать, а остановить меня. Кто воспримет всерьез предупреждения от бога Риньяма? - Тебе не поверят, но говорить буду я. И я видел, слышал, этого достаточно. Они должны отвлечься от собственных услад. Я выведу их в потоки. Увидят. А ты, брат,.. кроме этого рокота было ли что-то еще? Незначительное, но ранее невиданное? - Я не знаю… - Крылатый растерялся и схватился за голову. Он, наконец, смог высказаться и был услышан, но от этого стало только хуже. Хотелось, как маленькому ребенку, спрятаться где-то и просто обессилено рыдать. Все, что он так любил, что так ценил, оказалось осквернено кем-то неизвестным, но однозначно злым. – Этот гром! У него не было источника. Но в ночи все тени утемнились так, что мои алтари погасли. Мне пришлось разжигать их руками! Угли тлели, а свет никак не мог разогнать нахлынувшую темноту. Мне не хватало сил! Понимаешь, Пур? Не хватало! Люди ничего не заметили, будто и не было ничего. Рядом со мной находился уалкерхи, но после сна он не вспомнил ни одной детали. Только звери и птицы сходили с ума, будто сам я. И все! - Сообщу, брат! Мы найдем врага. А ты все же вернись к себе и явись своим детям. Это укрепит силу, пусть паника и страх поселится в сердцах, но они будут уверены в том, что ты с ними. - Что происходит, Пур? – Отчаянно вопросил Риньям, ожидая единственно верный ответ. - Я не знаю.