Хьюстон, я - проблема

Отношения – это проблема, Юнги всегда так считал. Случайные или постоянные, с любовью или без. В них нет ничего хорошего. Все они кончаются одинаково плохо – расставанием, смертью, глупостью, и чаще всего, какого-то хрена, случается последнее. Мин судил по собственным родителям. Он был директором фирмы, она кардиологом. Он сделал ей предложение в парке Апсан погожим летним днем, а дальше пошло-поехало: она рожала сыновей и полнела, он лысел и изменял ей. Пока однажды вечером, оставшись наедине, отец не сказал матери: - Я не люблю тебя, и никогда не любил. Но я люблю наших детей. А затем, отпив чаю, продолжил: - Гым Джэ не нужен репетитор? Я видел его оценки, он отстает по математике. За окном было черно и ветрено, в гостиной горела лампа, мать тихо всхлипывала, а дети спали. Все, кроме младшего. Семилетний Юнги, стоя за дверью, впервые понял, что значит «охуеть». Мама могла быть гениальным кардиологом. А стала, по словам отца, так себе хозяйкой, так себе матерью, так себе женщиной. Молчаливой, смирившейся и полностью от него зависящей, и эти качества отец ценил в ней больше всего. А начиналось все с признания в парке Апсан. Не бывает ничего вечного, Юнги всегда так казалось. Рано или поздно, кто-то из них – любимый или любящий, женщина или мужчина натворит херни, точно натворит. Может, изменит или солжет. Или сболтнет лишнего и этим убьет. И кончится все, как у его родителей – болью без конца. «Пока смерть не разлучит нас.» А если так – стоит ли начинать? Точно не стоит. У Мин Юнги есть мечта, сразу несколько: 1. Съебаться из Тэгу на веки вечные; 2. Высказать отцу все, что Мин о нем думает; 3. Медицинский Колледж Бейлор, Хьюстон, штат Техас. Все эти мечты как нити переплетались между собой. Зависели друг от друга, и условие их исполнения – «Хьюстон». Будь терпелив, Юнги. Будь усерден, работай скрипя зубами и на все согласно кивай, вот она – цена свободы. Не отвлекайся на посторонние вещи, а любовь – это постороннее. Она загоняет в ловушку, она – источник проблем. Юнги всегда так считал. Ким Намджун – лучший друг Юнги – разделяет его позицию, но мотивы у него другие. Он считает так, потому что так считает Кристофер Рэй. Близкие связи – лишний собслазн проболтаться, да и от работы отвлекает. Джун считает так же, согласен он с этим или нет, потому что согласие – цена их карьеры. Юнги смеялся бы снисходительно, если бы не был таким же. Они стоят друг друга. Оба пляшут под чужую дудку, один – с ненавистью, другой – с благоговением. Отношения – это проблема, Юнги всегда так считал. Но сейчас он сомневается.

***

- Я тогда в старшей школе учился. Ничего особенного: ходил в танцевальную студию, в дорамы залипал по вечерам. Но к науке меня всегда тянуло, особенно к астрофизике. - И какое отношение это имеет к теме каминг-аута? - Прямое. Тот парень…Он тоже космос любил. Чимин зря забросил танцы. У него неожиданно сильная спина для такой хрупкой фигуры, идеальная осанка, чуть приподнятый подбородок…Узкие бедра и талия, которые он, в общем, никогда и не прятал. Все это особенно заметно сейчас, когда Чимин, оставив халат на спинке стула, бродит по комнате. - Он был моим одноклассником, - говорит Пак, улыбаясь и проводит пятерней по пушистой светло-розовой макушке, - нам нравилось одно и то же. Астрономия, научная фантастика… Но это было несерьезно. Он собирался быть юристом, я – помогать отцу в кафе. И мне казалось, между нами тоже нет ничего серьезного. Я думал, дальше гейских шуток и намеков не зайдет, а потом…Мы возвращались вместе домой, и перед тем, как попрощаться, он поцеловал меня. - Правда? Просто поцеловал? - Ну да. Чимин неслышно ступает по белоснежной плитке, глядя то себе под ноги, то на заваленный хламом письменный стол. Штанины летних брюк задираются с каждым шагом, открывая лодыжки – тонкие и гладкие, чуть светлее, чем запястья и лицо. Мягкие волоски на шее, ворот рубашки в голубую полоску, розоватый затылок, которым Пак сейчас повернут к Юнги, маячили перед ним и вчера вечером. Ступни в тканевых эспадрильях были такими же узкими. - И как это было? - Мокро, - Чимин пожимает плечами, - неумело. Я хорошо помню этот момент: вечер, проулок между домов, весь тротуар усыпан лепестками отцветающей вишни. Соседская бабуля возится в цветочной клумбе на другом конце улицы и подпевает радиоприемнику. Ихен пытается засунуть свой язык мне в рот, а мне до ужаса, до одури страшно. Юнги, сидящий на диванчике в углу лаборатории, удивленно поднимает брови. Херня вроде этой казалась ему связанной с Чимином в самой своей сути: старший, в общем, удивлен, что дело кончилось на поцелуях. Глядя, как исправно Пак ссорится с Намджуном, очевидно: любой опасный, необдуманный, обреченный на страдания поступок – это сраный чиминов ритуал. - Сложно объяснить, хен, - Чимин видит его замешательство, - это было…Намджун все время говорит одну фразу: «Honey is sweet, but the bee stings». Что-то вроде нашего… - И хочется, и колется, - заканчивает Юнги, слабо улыбнувшись, - и мама не велит. Это очень легко представить: тихая улица с частными домами, раскидистые отцветающие вишни, горячий вечерний воздух, соленый от близости побережья. Чимина, такого же миниатюрного и подвижного, в измятой рубашке навыпуск, со школьной сумкой на плече. Он наверняка громко смеялся, шутил о чем-то непотребном или дурацком и забегал чуть вперед, чтобы заглянуть тому парню в лицо. Может быть, Пак пытался быть с ним милым. Может, иногда, замолчав, долго глядел на него исподлобья – не то дерзко, не то хитро. Юнги хотелось бы знать, как именно Чимин смотрел. - Это было стойкое, пугающее ощущение, что происходит что-то очень неправильное. Сначала Ихен просто прикоснулся к моим губам, выжидая. Секунда на раздумье: «да» или «нет». - И что же ты выбрал? – Юнги, вообще-то, не совсем идиот. Но кто знает, может быть, Чимин выбрал «нет». Юнги хочет, чтобы Чимин выбрал «нет», но не думает об этом. - Я ответил на поцелуй почти сразу. И мы переспали на той же неделе, если хочешь знать. Что-то противно дергает Юнги под ложечкой. Но он сам виноват, ведь он первый начал этот чертов разговор. - Тебе понравилось? «Подозрительный вопрос, придурок.» - Я уж не помню… «Врет.» - Заниматься сексом приятно. Ты тоже мог бы попробовать, если бы не выгнал меня вчера. - Закройся. Чимин смеется, сузив глаза до щелочек, а Юнги смотрит на него. То на руки, теребящие карандаш, то на пухлые губы. Он пытается представить просто ради интереса, как смотрятся ладони Чимина на чьих-то плечах. Как он целовался впервые, неумело задыхаясь и крупно дрожа, как светило вечернее солнце в проеме домов, как опадали лепестки вишни и что это такое – смущенный Пак Чимин. Юнги хотел бы увидеть все это сам. - Короче, - продолжает Пак, отсмеявшись, - первым обо всем узнал мой старший брат. Он давно подозревал: я часто оставался у Ихена на ночь. Учили физику к экзаменам, все такое. Старая добрая схема: час учебы… - И три часа просмотра гей порно. - Лучше, - Пак переходит на вкрадчивый шепот, - создания гей порно. В перерывах между сериями «Стартрека». - Вам было по семнадцать, - говорит Юнги, - ученики старшей школы. Вам было по семнадцать, и вы спали в доме его родителей? - Несколько раз в неделю. - Можешь объяснить мне, чем вы руководствовались? Хоть один довод. - Ничем определенным. Эмоциями, ощущениями. Мы были очень молоды, впервые влюблены, оба хотели бросить все свои планы и покорять космос, который обожали. У нас с Ихеном была одна мечта на двоих. У них с Юнги на двоих – раннее утро, растворимый кофе и вопрос о каминг-ауте, заданный еще вчера. Чимин пожимает плечами, улыбаясь, и смотрит на стыки в напольной плитке. А Юнги – на него, играя пустым стаканчиком в ладони и переваривая услышанное. Младший может говорить о чем угодно без тени смущения, особенно возвращаясь после уик-энда. Взять, хотя бы, тот случай с тайским барменом и шейкером…Тема первой влюбленности для него – уж точно не повод так долго обдумывать слова. Юнги кажется, что все дело в нем. Он хочет, чтобы дело было в нем. - В общем, брат это разнюхал. Влез в мой телефон, пока я был в душе, прочел все переписки, просмотрел все фотки…Там, кажется, была даже парочка видео. - Охуеть, - Юнги обреченно обмякает на диване, закатив глаза. - Что сказала семья? - Я знаю немного семей, в которых подобные вещи – нормальны. Мои родители, как и твои – гомофобы до мозга кости. Я много чего услышал о себе, больше неприятного. Они даже не оценили мои видео! Все осталось где-то на ноуте, хочешь покажу? - Блять, - Юнги не знает, смущаться ему или смеяться. В основном потому, что не знает: возбуждает его это или смешит, - прекрати. - Я думал, мама сойдет с ума. Бросилась в слезы, мол, старость почти на пороге, и они встретят ее в одиночестве. - Потому что… - Останутся без внуков, - утвердительный кивок, - и некому будет готовить пирожки с фасолью в нашем кафе, ведь я выбрал астрофизику и поступаю в университет. - Ты сказал им об этом в этот же день?! - Ну да. Юнги не знает, что сказать. Десять лет назад, заканчивая школу, он едва не сдох, клянча разрешение на поступление в медицинский. Готовил речь на тему «Может ли человек, всю жизнь чем-нибудь болеющий, кого-то лечить», приводил аргументы… - Что ответил отец? - О-о-о-о…, - многозначительно тянет младший, - кричал, чтобы я шел работать, что он не станет платить деньги за то, на что ни у кого в нашей семье, включая меня, не хватит мозгов. Он собрал семейный совет с собой во главе, на повестке дня – вопросы «что скажут люди?», «может, нам его полечить?» и «тебе от себя не противно?» Юнги представил всего на секунду, что сказал бы его собственный отец. Он не поверил бы. В его семье не может быть геев, его сыновья не могут быть геями, особенно Юнги. Всю его жизнь отец сомневался, способен ли Юнги вовсе вступать в отношения – угрюмый, болезненный, изначально равнодушный к женщинам. Интересно, с чего бы. - И что же ты ответил? - Люди все равно найдут, что обсосать. Полечить не мешало бы: я, помнится, спину потянул во время наших последних…развлечений, - смешок, - и нет, мне не было противно от себя. Я был влюблен как псих и трахался как Бог. И мне кажется, я был по-своему счастлив. Чимин красивый. Есть что-то очень сильное в этой хрупкой красоте: голос, с которым Пак сейчас говорит, его острый кадык. Улыбка, совершенно Чимину не типичная – легкая, слишком взрослая и какая-то грустная. На его тонком запястье – детский браслет за полбакса, рядом с чем-то дорогущим от Chanel. И Юнги, заметив его, накрывает ладонью свой собственный. - Ты был напуган? - Очень. Но знаешь, хен, - голос младшего непривычно спокоен и тих, он кажется ниже, - в тот вечер, стоя перед родителями, я в полной мере осознал, что сделал, и каковы возможные последствия. И я об этом не жалел. Меня не пугал ни отец, ни мать, ни брат, ни перспектива уйти из дома в тот же день и никогда не вернуться. В самом начале, стоя с Ихеном под вишней, я знал, чем все кончится, но меня это не заботило. У тебя бывало такое, хен? - Нет. «До этого момента – нет.» Юнги должен спросить, потому что от этого, похоже, зависит все последующее. Вернее – шанс на то, состоится ли оно вообще. - Ты все еще любишь его? Чимин отрицательно качает головой: - Влюбленность – это еще не любовь. Ни он, ни я не любили друг друга по-настоящему. Но когда расставались перед моим отъездом в универ, мы прощались очень тепло. - Он не поехал в Сеул вместе с тобой? - Нет. Его ждала юриспунденция. - Тебе было семнадцать. - Мин не понимает. Это уму непостижимо. – Тебе было семнадцать, и ты уехал в чужой город на карманные деньги? Один? Но как… - Очень просто, хен, - тихо отвечает Чимин, - моя жизнь, как жизнь многих моих сверстников, была предопределена, и вдруг я понял, что может быть совершенно иначе. Что события не делятся на плохие и хорошие, мой выбор не обязательно кому-то одобрять. Что я способен справиться со всем один. Такое случается нечасто, но если случается, страх ошибиться становится меньше страха так и не попробовать. В ту минуту, что мы с Ихеном целовались; в каждую ночь, которую мы провели вместе; в то утро, когда я, собрав вещи, навсегда уехал в Сеул, я делал именно то, что по-настоящему хотел. Я чувствовал себя…Таким живым. И не хотел терять шанс всегда испытывать это чувство. Попробовав однажды, уже не сможешь остановиться. Ты чувствовал подобное, хен? - Нет. «До этого момента - нет.» Дело, которым они занимаются, и наука, с которой оно связано, Пак Чимину никогда не подходили. В нем нет ничего, что нужно ученому: ни спокойствия Соджина, ни усердия Хосока, ни гениальности Чонгука. Бог знает, как он – беспардонный, распущенный, шумный – вообще попал в астрофизику. Белый халат – не для его рубашек и футболок-унисекс, смертельные риски – не для его рассеянности. - И как же часто, по-твоему, - спрашивает Юнги слегка севшим голосом, - выпадает такой шанс? - Может быть, всего раз. Чимин, которого Юнги узнал только что, куда взрослее его и куда сильнее. И кажется, смелее в тысячу раз. Мин знает теперь: однажды настанет день, когда им всем придется сделать выбор. И Пак Чимин – единственный, кому хватит смелости сделать его и за себя, и за остальных. - Если бы ты знал, - говорит он, - сколько всего изменилось от того, что тогда, под вишней, я поцеловал Ихена в ответ. - В твоей жизни? Чимин поднимает глаза: - Во мне самом. Нерушимое правило Юнги – не создавать себе лишних проблем, а отношения – это проблема. Чимин молча смотрит на него, и его взгляд – это блядская проблема: мягкий, искренний и почти нежный, сравнимый с солнечным светом. Юнги понимает наконец, что так Чимин всегда смотрел только на него, и от этого взгляда невозможно оторваться. Однако, если смотреть достаточно долго, понимаешь, почему этого делать нельзя. В его глазах почти читается: «Я знаю, о чем ты думаешь сейчас, Мин Юнги, все до последней мысли. Я замечаю, чем ты озабочен и от чего ты улыбаешься, и мне не все равно. Я странный и ветреный, а ты – сдержанный и серьезный, но ко всему, чего ты так боишься, я уже пришел. Иди и ты.» За окном, спрятавшись в деревьях от утренней сырости, щебечут птицы. Один из воробьев, мокрый и взъерошенный, оглашает тишину чириканьем, шумно приземлившись на подоконник. - Похож на тебя по утрам, Юнги хен, - смеется Чимин и кивает на птицу, - ты по утрам точно такой же. Пощебечешь для меня? Слава Богу, Пак Чимин сморозил глупость. Юнги незаметно встряхивает головой, отгоняя странное, мягкое оцепенение от тела и возвращая лицу привычное выражение: - Что еще мне для тебя сделать, придурок? - А есть варианты поинтересней? Юнги, хмыкнув, бросает на него мрачный взгляд: - Так же мило щебетать не выйдет. Я не настолько симпатичный. - О, перестань. Ты куда более симпатичный, особенно под конец недели. Сонный, недовольный, в халате нежно-серого цвета… - Иди отсюда. «Не смотри ему в глаза, Мин Юнги. Не вздумай улыбаться. Сожми губы, подумай о чем-то мерзком и не смотри, он может почуять страх.» - … который когда-то был белым. С термокружкой, в которой абсолютно точно не чай, - Чимин откровенно веселится. Спрыгнув со стола, он подошел к Юнги почти вплотную, присел на корточки и пытается за глянуть хену в лицо, - с сигаретой за ухом. Тащишься к своему столу, прихлебывая из кружки, и щебечешь… Юнги, все же, почти смеется. Пак театрально шепелявит, нахмурив брови: - Чимин! Включай генераторы! Чимин! Хватит жрать, через три минуты запуск! Чимин! Перестань на мне висеть… Входная дверь, пикнув, открывается. В будущем, вспоминая то утро, Мин будет благодарен Чонгуку за его появление. - Мать твою, Пак Чимин, - едва не шепчет Юнги, не сводя взгляда с дверного проема, - я сплю? - Непохоже, я тоже это вижу. На часах 7:33. Гук впервые за долгое время не просто «не опоздал», он пришел раньше. Как обычно, запыхавшись, с улыбкой до ушей без особого повода. Юнги отвечает привычным кивком на эту улыбку. Сканирует младшего с ног до головы: шнурок кроссовка развязан, огромная майка кое-как заправлена в джинсы. Он явно бежал на десятый этаж, забив на лифт. - Еще нет восьми, - говорит Юнги, указывая на часы. - Я знаю. - Ты пришел очень рано, первый запуск в 8:15. - Я знаю. Чимин, чуя долгий совместный стеб, плюхается на диван рядом с Юнги и закидывает ногу на ногу: - Ладно, вот что я думаю, - оглашает Пак, когда макнэ, шмыгнув носом, ныряет в дверь раздевалки, - Намджун не мог на него повлиять, он в Чонгуке души не чает. Взрастил из него мужчину, из собственных сосков, можно сказать, выкормил… - Достаточно, - угрюмо прерывает его Мин, - Хосок тоже отпадает, он не мастер читать нотации. - Хосок подает надежды, если не брать в расчет его проблемы с тем уравнением… - И боязнь половины известных природных явлений. - Но, пусть он второй пилот, вылетов у него не меньше, чем у Гука, - Чимин задумчиво потирает подбородок. - Чонгук может проиграть в борьбе за титул «самого лучшего мальчика во всем и всегда». Чует конкуренцию? - Я все слышу! – доносится из раздевалки. - Мы знаем. Теперь моя версия, - Юнги садится, уперев локти в колени, и сосредоточенно облизывает губы, - сколько длится рабочая виза? - Моя включительно до октября. - Моя тоже, - протягивает старший, - Гук приехал год назад в самом начале лета. Я думаю, он боится, что с ним не продлят контракт и свой день рождения он отметит на исторической Родине… - В «МакДональдсе». - В лапшичной. В качестве работника. - Может, хватит? – бурчит Гук, быстрым шагом выходя из раздевалки. Он не сразу понимает, что край водолазки его спецкостюма задран на боку, а когда понимает, становится поздно: Чимин увидел более, чем достаточно. - Постой-ка, - говорит Пак с интонацией, не сулящей ничего хорошего, и хватает младшего чуть выше локтя, - погоди…

***

В ту минуту происходящее вокруг казалось Мин Юнги абсолютно незначительным. Птицы стихли, их заглушил гул утренней пробки, жалюзи бились друг о друга, позвякивая под порывами ветра. Пахло скорой осенью и дождем. Воробей, закончив верещать, тихо пригрелся на подоконнике, но Юнги его не замечал. Мин молчит, сидя все так же – сгорбившись, сцепив руки в замок между коленей. Смотрит на собственный ноготь, надкусанный у края – за полжизни он так и не отучился их грызть. Мысли об истории с Ихеном еле ощутимо, но настойчиво едят мозг, он не может отделаться от них и надеется, что это незаметно. Кажется, действительно незаметно: серьезного Чимина как ветром сдуло. Он вскочил с дивана, хихикая, и зачем-то тискает макнэ. У него прохладные мягкие ладони, и это не оставляет Гуку шансов: он пыхтит, извиваясь, пока старший задирает его водолазку. - Хен, отпусти… - Сейчас-сейчас, - заговорщически, - покажи дяде, что у тебя под кофточкой… Из голоса пропала та самая интонация, из движений – та самая неловкость. Пак совсем другой наедине, и эта мысль греет сердце, хоть Юнги ей и противится. «Ничего, - по привычке говорит он себе, - ничего». Рабочий день обязан пройти тихо: впечатлений на сегодня более, чем достаточно, а пищи для размышлений хватит не на один вечер. Но сейчас...Гук пришел раньше, и хрен с ним. Макнэ закончит переодеваться, и они трое зароются в работу. Может быть, Чимин снова проводит его. Может быть, Юнги пригласит его выпить. Или зассыт и уедет домой на такси. Чонгук продолжает извиваться, сначала хихикая, потом сопя и отпихиваясь: - Перестань, хен, мне очень нужно спешить… - Пак Чимин, перестань его домогаться! – раздраженно прикрикивает Юнги. – Что интересного ты нашел в его сосках? Он хочет, чтобы макнэ испарился. Хочет обо всем подумать в тишине и чтобы Чимин, так же как совсем недавно, присел перед ним на корточки. Все происходящее в ту минуту казалось Юнги незначительным. До следующих слов: - Полюбуйся, Мин Юнги, - выдыхает Пак, следуя пальцами за дорожкой багровых полу-укусов, - способ убить Ким Намджуна без последующей уголовной ответственности. Нерушимое правило Юнги – не создавать себе проблем. В этом смысле, день не задался с самого начала. Чонгук застыл в неловкой позе: руки подняты, водолазка задрана до подбородка, а глаза мелкого смотрят на Юнги с чистым, нескрываемым ужасом. Грудь вздымается от частого дыхания, а на ней – засос, чуть ниже левого соска. Большое пятно на боку, чуть бледнее – на животе, парочка в самом низу, у края черных леггинсов. Чимин ехидно хихикает, Чонгук молчит, а Юнги не верит – сам не знает, чему. Наверное, пришла пора той самой фразы, просто отвратительной… - Как быстро растут наши дети! – Чимин выпускает макнэ из рук, и тот спешно поправляет костюм. Засосы. Юнги спал с кем-то всего несколько раз (Чимин называет эти случаи «минутами счастья»), но никогда не ставил засосы – может, не думал об этом, а может не умел. Это жутко. В универе им рассказывали байку об одном парне, умершем от засоса на шее: кровь свернулась, тромб оторвался, и… Интересно, Чимин ставил засосы? – Любовь, - заключает Чимин, ткнув Чонгука пальцем в один из синяков, - любовь везде. Мог ли ты подумать, хен? - Не мог, - отвечает Юнги, но обращается не к Паку, - и ты знаешь, мне насрать, как никому. Но Джун… - Ничего не узнает? – заканчивает Гук, бросив на хена осторожный взгляд. – Не узнает, правда же? Когда Мин обещал Намджуну «не пить в барах и не водить домой девок», он делал это с легким сердцем. Когда Чимин орал, что в жизни не пойдет на такие условия, он был правдив, и с ним бесполезно бороться. Но с Чонгуком все было иначе с самого начала. Юнги смотрит на него и неожиданно усмехается. Он и правда не мог подумать. Следы секса на теле Чонгука – все равно, что на теле подростка: непривычно, смущает и тянет отчитать за распущенность. Намджун никогда не брал его в расчет в вопросах безопасности, считая самым послушным, невинным, слегка неугомонным ребенком. Но Чонгук давно не ребенок. Юнги, кажется, впервые замечает это. Вот, что бывает, когда старшие, зациклившись на своих проблемах, забивают на детей. С момента приезда Чонгука в Хьюстон его мышцы заметно окрепли. Он сам заметно вырос. На руках выступили вены, ворот больше не болтается вокруг шеи, только лицо осталось таким же – простоватым, открытым, слегка настороженным. И счастливо смеющимся, стоит его рассмешить. Но сейчас младший полон тревоги. - Хен…, - тихо зовет его Чонгук. – Скажи что-нибудь. До конца непонятно, что Гук хочет от него услышать. Заводить отношения в «Хьюстоне» запрещено. Так решил Ким Намджун, потому что так решил Кристофер Рэй. Случайные или постоянные, с любовью или нет – без вариантов. Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Гук знает об этом, и Юнги знает тоже. Чонгук забил на это правило, а Юнги… Мин открывает рот, раздумывая над ответом, и внезапно осознает всю абсурдность происходящего. Отчасти, он понимал, для чего весь этот цирк, но не был им доволен. Как и Намджуном с его слепым поклонением начальнику, с руки которого они кормятся.Юнги достала эта схема. Достали абсолютно дикие требования, уничтожение личного пространства, условия Рэя и сам Рэй. И "Хьюстон", кажется, порядком достал, но Юнги ему очень должен. И сейчас он, как старший над Гуком и ответственный сотрудник, должен рассказать Намджуну обо всем, но этого не будет. Может, потому, что это Чонгук. Может, потому, что правила идиотские. Может, потому, что сам Юнги вот-вот их нарушит. - Кто-нибудь еще знает об этом? Гук отрицательно качает головой. - Ты знаешь, я не одобряю, - произносит Юнги, глядя на младшего исподлобья, - но ничего никому не скажу. И этот балабол тоже, - кивок в сторону Пака. - У Намджуна перед высшим начальством есть определенная ответственность, и раз уж случилось то, что…случилось (как же сложно, оказывается, об этом говорить), будь добр, скажи своей девушке быть менее…эмоциональной. - Я не уверен, что речь о девушке, хен, - говорит Чимин, и Гук знает, что он имеет в виду. В таких вещах память Чимина не имеет срока годности. – Не так давно я был свидетелем… - Как я уже сказал, мне все равно, - перебивает Мин и переводит взгляд на макнэ, - далее. До начала работы почти сорок минут. Я собирался покурить, попить кофе, наорать на Чимина и снова покурить. Что заставило тебя, Чон Чонгук, прийти и нахрен испортить все мои планы?